«Тень над Лесной Рекой»

Дневник лежал на табурете рядом с кроватьми. Дерматиновая обложка была теплой. Алексей взял ее в руки, опасаясь, что текст снова изменился сам собой, но страницы казались девственно чистыми. Он пролистал желтоватую бумагу до конца. Последняя запись Страшнова датировалась прошлым месяцем и заканчивалась фразой: «Они начали переписывать углы комнаты. Прямоугольники становятся острее. Если я забуду число Пи, потолок рухнет». Новых надписей карандашом не было.

Солнце еще не встало над деревней, но небо на востоке посерело, приобретя оттенок грязного льна. Алексей оделся, натянул тяжелые туристические ботинки, которые вчера показались Ладе предметом роскоши, закинул на плечо рюкзак. Внутри лежали пауэрбанк, бутылка воды, пара шоколадных батончиков и диктофон. Зажигалку он переложил в карман штанов. Огонь теперь казался ему единственным физическим законом, который этот лес пока не научился отменять.

Прежде чем выйти, он подошел к окну, выходящему на задний двор. Там, прислоненная к забору, стояла перевернутая лодка. Под ней мох рос правильными концентрическими кругами, пульсируя едва заметным бледно-зеленым светом. Фосфоресценция. Обычный биологический процесс гниения. Алексей заставил себя поверить в эту формулировку трижды, прежде чем она перестала звучать как издевательство.

Он вышел на улицу. Утренний холод тут же впился в шею. Деревня медленно просыпалась. Где-то далеко, за три дома, хлопнула дверь хлева. Потянуло дымом и парным молоком. Нормальная, земная жизнь текла параллельно тому ужасу, который ждал его за поворотом, и это соседство казалось самым пугающим во всей картине.

Алексей пошел не к реке, где вчера растворилась его камера, а в противоположную сторону — к старому лесу, куда, по словам деда Егора, уходили дезертиры сорок третьего года. Ему нужны были слухи. Живые человеческие сплетни, перевранные факты, пьяные откровения. То, из чего можно слепить каркас статьи, чтобы зацепить редактора. Страх страхом, но гонорар никто не отменял. Кроме того, рациональная часть его мозга требовала почвы под ногами. Если дед видел призрака — значит, у деревни есть коллективное бессознательное или источник галлюциногенной плесени в колодцах. И то, и другое отлично продается.

Тропа начиналась сразу за последним домом, возле полусгнившего сарая с намалеванным дегтем красным крестом. Это был не поселок, а именно рубеж. Граница миров. Как только Алексей ступил под кроны первых сосен, запахло иначе. Не утренней свежестью, а сухим спиртом, старым кострищем и влажной землей. Он шел быстрым шагом, пытаясь задавить остаточную тревогу ритмом движения. Справа тянулся глубокий овраг, заросший папоротником-орляком. Листья стояли неподвижно, хотя верхушки сосен над головой тихо поскрипывали. Разница температур создавала иллюзию двух разных климатов на расстоянии вытянутой руки.

— Сорок девять, — вслух сказал Алексей, проверяя крепость психики. Голос прозвучал глухо, завязнув в паутине между ветками. Умножение давалось тяжело. Семью восемь? Мозг выдавал пустоту, которую стремительно заполнял образ черной тени. Он тряхнул головой. Так дело не пойдет. Нужен план.

План был прост: пройти по старой лесовозной дороге километра два, найти место старого лагеря (на военных картах времен СССР здесь значилась точка вырубки), поискать гильзы, ржавые консервные банки, остатки землянок. Любая находка станет доказательством для начала текста. А потом вернуться в деревню, найти местного охотника или егеря и разговорить его на тему «нехорошего места». Классическая схема.

Дорога вскоре превратилась в широкую просеку, заваленную валежником. Бульдозеры не ходили здесь лет двадцать. Природа методично затягивала шрамы, оставленные человеком. Алексей перешагнул через поваленную березу и замер. Впереди, метрах в тридцати, на самой границе света и тени, висел сизый табачный дым.

Сердце пропустило удар. Кто-то жег костер. Или курил. Алексей инстинктивно пригнулся, хотя прятаться было глупо — если там люди, он их спугнет, если нет... Что может сделать силуэт в тумане против городского журналиста, он уже выяснил вчера. Тем не менее тело сработало быстрее разума. Он шагнул за ствол толстой сосны, сливаясь с корой.Запах дыма усилился. Это был не современный табак с химическими ароматизаторами. Это была махорка — резкая, сладковатая, пробивающая носоглотку до слез. Запах войны, землянки и портянок. Алексей медленно достал камеру. Нет, не Nikon — тот покоился на дне реки в виде булыжника. Старый цифровой Olympus, купленный на барахолке для бытовых нужд. Дешевая оптика, шумная матрица. Зато щелчок затвора у него механический, громкий. Он сделал осторожный шаг вперед, обходя дерево. Поляна открылась внезапно. Идеально круглая проплешина в лесу, покрытая короткой, словно стриженой травой. Посреди поляны действительно тлели угли небольшого костра. Над ними на рогатине висел прокопченный жестяной чайник. Из носика тонкой струйкой выходил пар.

А вокруг никого не было.Ни следов обуви на мягком грунте, ни примятой травы. Только одинокий алюминиевый котелок, старый вещмешок защитного цвета, брошенный у корней вывороченного пня, и запах махорки, густой, как кисель. Алексей опустил камеру. Галлюцинация? Эффект предвзятости? Он знал, что ищет следы войны, вот подсознание и собрало пазл из доступных деталей. Сейчас развеется.

Вещмешок шевельнулся.

Это было движение настолько плавное и органичное, что на секунду показалось, будто ткань просто колышет сквозняк. Но ветра не было. Мешок дернулся снова, затем развязался сам собой — узел распустился мгновенно, словно кто-то невидимый потянул за концы веревки. Верхние клапаны откинулись. Из мешка полезла трава. Сухая осенняя полынь и зверобой. Она лезла плотной массой, игнорируя законы объема — огромный пучок растений выползал из маленького солдатского сидора. Трава складывалась сама в себе, формируя фигуру. Сначала плечи, затем сгорбленную спину, наконец — голову. Через десять секунд перед Алексеем стояло человекоподобное существо, целиком состоящее из переплетенных стеблей, сухих листьев и древесной коры. Ростом оно едва доставало Волкову до груди. Вместо глаз в черепе из обожженной древесины мерцали две тусклые зеленые точки, похожие на светлячков.

Существо наклонило голову набок. Звук, который оно издало, напоминал треск ломающихся веток. — Городской, — проскрипело оно. Слово сложилось из скрежета трущихся друг о друга волокон. — От тебя пахнет бензином и мертвыми буквами. Ты топчешь мой корень.

Алексей попятился, упираясь лопатками в ствол сосны. Камера выскользнула из вспотевших пальцев и повисла на ремешке. Логика кричала, что это фокус, аниматроника, чья-то злая шутка. Но воздух вокруг существа дрожал от жара, исходящего от тлеющего костра, и этот жар имел четкую границу — ровно очерченный круг радиусом в полтора метра. За пределами круга трава оставалась покрытой холодной росой.

— Я не хотел, — голос Алексея сорвался на сип.

— Я ищу старых людей. Местных.

— Старых людей здесь нет, — отрезало существо. Оно сделало шаг вперед. При каждом движении из его суставов сыпалась сухая труха.

— Старые люди ушли в долгую воду. Те, кто остался снаружи, стали неудобными. Лес держит только тех, кто умеет забывать дорогу назад.

— Вы... леший? — слово вырвалось само, из детских сказок, прочитанных матерью.Существо издало звук, похожий на кашель туберкулёзника. Смех.

— У вас, грамотных, на всё есть бирки. Называй меня Хранителем Просеки. Я считаю шаги тех, кто идет мимо. Если сбиваешься со счета — становишься моим.

— Я умею считать, — зачем-то ляпнул Алексей.

— До какого числа? — заинтересовался Хранитель. Его глаза-светлячки вспыхнули чуть ярче.

— До ста можешь? — До бесконечности.

— Лжешь. Человеческая память конечна, как обойма. На двести сорок седьмом шаге ты начнешь путать лево и право. На пятисотом — забудешь имя матери. На тысяча пятьдесят четвертом твоя тень останется здесь, а ты пойдешь дальше куском мяса. Хочешь проверить?

Хранитель протянул узловатую ветку-руку. На месте ладони рос пучок красных ягод волчьего лыка. Смертельно ядовитых.

— Давай пройдем тысячу шагов вместе. Я буду называть цифры. Ты повторять. Ошибешься — подаришь мне свой левый глаз. Он стеклянный от рождения, тебе все равно не верит.

Волосы на затылке Алексея встали дыбом. Эта тварь знала. Знала, что правый глаз у него видит хуже левого после детской травмы, и левый берет на себя всю нагрузку. Знала анатомию.

— Мне нужно идти, — Алексей начал медленно скользить вбок вдоль ствола, стараясь не делать резких движений.

— Меня ждут в деревне.

— В деревне ждут только водка и кладбище, — Хранитель качнулся вперед.

— Останься. Попьем чаю. Чай из памяти. Очень крепкий. Выпьешь — вспомнишь, как умер твой отец.

Упоминание отца стало спусковым крючком. Холодная ярость плеснула в лицо, смывая липкий первобытный ужас. Алексей больше не играл в этнографа. Перед ним была хищная аномалия, маскирующаяся под фольклор.

— Мой отец жив! — рявкнул он, хватая первую попавшуюся палку с земли. Короткий, тяжелый сук дуба. — И считает лучше твоего!

Он замахнулся, целясь в центр грудной клетки существа, туда, где у человека находится солнечное сплетение. Палка со свистом рассекла воздух.Удар пришелся в пустоту. Хранитель рассыпался облаком сухой листвы прямо в воздухе. Листья закружились смерчем и втянулись обратно в землю, в корни деревьев. Костер погас мгновенно, словно залитый ведром воды. Пар из чайника исчез. Поляна стала обычной прогалиной, заваленной буреломом. Ни запаха махорки, ни следа от горячего воздуха. Только тяжелая, звенящая тишина.

Алексей стоял, сжимая бесполезную дубину, и пытался унять бешено колотящееся сердце. Сердцебиение отдавалось пульсацией в висках. Он посмотрел на свои руки. Они были целы. Глаз тоже никуда не делся.

— Хорошая реакция, — раздался спокойный женский голос справа. — Для писателя. Обычно вы хватаетесь за блокнот даже когда падает потолок.

Алексей развернулся так резко, что хрустнули шейные позвонки. Лада Морская сидела на том самом вывороченном пне, где минуту назад лежал вещмешок. Она сняла штормовку и осталась в одной фланелевой рубашке, закатанной по локти. На предплечье левой руки красовалась старая татуировка — спиральный лабиринт, точно такой же, какой он видел на наличниках в деревне. В руках она держала его дешевый Olympus и задумчиво рассматривала объектив, вертя его пальцами.

— Он бы тебе глаз не взял, — сказала Лада, не поднимая взгляда. — Слишком много возни с калибровкой чужих органов. Хранители Просеки — они как таможенники. Им нравится пугать до мокрых штанов, но работают строго по протоколу. Ты нарушил границу стоянки. Он предложил штраф. Ты отказался платить памятью. Стандартная процедура деэскалации.

— Ты видела? — выдохнул Алексей. Во рту пересохло.

— Я всегда вижу, когда городские пытаются доказать лесу, что у них твердая рука, — она наконец посмотрела на него. Ее темные глаза сейчас казались абсолютно непроницаемыми, как речная вода на глубине трех метров.

— Ты зря бросил камень в воронку вчера. Теперь река считает, что ты ей должен форму. Поэтому Послезавтра, на закате, она попытается забрать твои очертания. Будет больно.

— Я ничего не бросал! — возмутился Алексей.

— Я еле ноги унес! — Ты швырнул фотоаппарат, — терпеливо пояснила Лада.

— Для реки форма предмета важнее его сути. Ей нужен был прямоугольник взамен утраченного куба твоей камеры. Баланс соблюден. Можешь жить еще двое суток.

Она спрыгнула с пня. Движения у нее были кошачьими — бесшумными, экономными. Каждый шаг ставился идеально, не тревожа сухую веточку под ногой.

— Куда идешь? — спросила она, протягивая ему камеру. Рукоятка была ледяной.

— Искать лагерь дезертиров. По плану сегодня сенсации. Лада усмехнулась краем рта. — Сенсация одна, писатель. Ты всё ещё дышишь воздухом, который тебе не принадлежит. Ладно. Провожу. Одной тебе после встречи с Просечным нельзя — он обидчивый, обязательно поставит подножку в самый неподходящий момент. Вывих лодыжки — его любимый автограф.

Она пошла вперед, не дожидаясь согласия. Алексею ничего не оставалось, кроме как двинуться следом. Они углублялись в чащу всё дальше, удаляясь от безопасной просеки в сторону болотистых низин.

— Почему ты называешь себя Морская? — спросил Алексей, догоняя её.

— Тут моря нет на триста верст. Ближайшее — Белое, и то за Каргополем.

— Потому что вода везде одна, — ответила она, не оборачиваясь. — Та, что течет в реке, та, что в дожде, и та, что стоит в глазах утопленника. Имя должно держать воду. Иначе высохнешь. Станешь как те, на просеке — набором дров. Кстати, семь на восемь?

— Пятьдесят шесть, — автоматически отозвался Алексей и тут же похолодел. Он ведь не вспоминал. Ответ просто выпрыгнул из глотки, защищая хозяина. Рефлекс.

— Молодец, — кивнула Лада. — Держись за таблицу умножения. Это твой спасательный круг. Когда совсем придавит, умножай двенадцать на двенадцать. Помогает не сойти с ума при встрече с теми, кого забыли похоронить.

Тропа пошла под уклон. Земля стала мягкой, пружинистой, издававшей чавкающий звук при каждом шаге. Появился туман — низкие серые клочья цеплялись за голенища сапог. Воздух стал тяжелым, пахнущим метаном и гнилыми водорослями.

— Мы почти пришли, — сказала Лада останавливаясь.

— Слышишь?

Алексей прислушался. Сначала был только гул крови в ушах. Потом сквозь него прорезался другой звук. Тихий, монотонный, ритмичный. Шепот. Десятки голосов говорили одновременно, накладываясь друг на друга, создавая сплошной белый шум, в котором невозможно было разобрать ни слова. Но интонация была единой — просящей, голодной.

Шорох. Ветви перестали быть просто деревом. Каждая еловая лапа изгибалась вниз, тянуясь к людям тонкими, гибкими прутьями. Они не касались одежды, замирая в сантиметре от ткани, но продолжали тянуться, вибрируя от напряжения.

— Они знают твой тип дыхания, — шепотом произнесла Лада.

— Городские дышат жадно. Открытым ртом. Жрут кислород. Лес таких ест первыми. Дыши носом. Медленно. Представь, что вдыхаешь холодный металл.

Алексей послушно закрыл рот. Вдох через нос обжег гортань. Шёпот вокруг стал тише, словно разочарованно отступил на шаг.

— Вперед, — скомандовала Лада. — Не смотри под ноги. Там кости. Наступишь — останешься навсегда.

Они вышли на край обширной топи. Болота здесь не было видно — его скрывал плотный слой зеленого мха, пружинящего как дорогой матрас. Настоящий трясина-киллер, обманчиво красивая. А посреди этого зеленого савана возвышался остров. Метров десяти в диаметре, каменистый, свободный от растительности. Черные базальтовые валуны, уложенные неровным кругом.И там, среди камней, горел огонь. Маленький, синий, совершенно неестественный для сырого леса. Рядом с огнем сидел человек.

Он кутался в шинель, полы которой давно истлели и превратились в лохмотья. На голове — пилотка с выцветшей звездой. Человек медленно раскачивался взад-вперед, обхватив колени руками, и беззвучно шевелил губами. Лицо его было скрыто в тени козырька, но кожа на открытых участках шеи имела восковой, полупрозрачный оттенок.

— Один из них, — констатировала Лада. Она осталась стоять на твердой земле, не делая шага на мох.

— Застрял. Прошлую войну помнит, а свое имя забыл. Теперь ждет следующую, чтобы вспомнить цель.

— Он нас видит? — одними губами спросил Алексей. — Видит. Но мы для него — просто фон. Облака. Он смотрит сквозь время. Алексей поднял камеру. Вспышку включать бессмысленно — расстояние слишком велико, да и батарею надо экономить. Он выставил максимальное ISO, надеясь вытянуть хоть какое-то зерно вместо картинки. Навел фокус. В видоискателе произошло движение. Человек в пилотке перестал раскачиваться. Он очень медленно, суставчато, как сломанная кукла, повернул голову в сторону берега. Звезды на пилотке блеснули металлом. Он открыл рот. На таком расстоянии звука слышно не было, но Алексей прочитал по губам одно единственное слово. Свое собственное имя. Алексей.

Палец нажал кнопку спуска. Щелчок затвора прозвучал в наступившей тишине как выстрел из гаубицы. Синяя искра огня на острове моргнула и погасла. Остров мгновенно погрузился в абсолютный мрак. А спустя секунду оттуда, из центра каменного круга, поднялся столб черного дыма. Он не рассеивался, а собирался в плотную вертикальную колонну, принимая очертания человеческой фигуры. Двухметровой, широкой, плоской. Без лица. Тень вернулась. И на этот раз она была не одна. Из-за каждого валуна на острове начали подниматься такие же силуэты — маленькие, большие, сутулые. Армия отсутствующих.

— Бежим, — коротко бросила Лада. Она схватила Алексея за рукав куртки и дернула назад, в чащу, прочь от болота. Они бежали, не разбирая дороги. Мозг отключил аналитику, оставив только инстинкты. Корни хватали за подошвы, ветки били по лицу, оставляя глубокие царапины. Позади, со стороны топи, нарастал низкий утробный гул. Не рев зверя и не вой ветра. Звук работающей мясорубки, перемалывающей пространство.

— Левее! — крикнула Лада. — К ручью! Вода собьет запах!

Они вылетели на берег узкого лесного ручья. Вода неслась быстро, перескакивая через гранитные уступы. Не раздумывая, Лада прыгнула в поток прямо в одежде и сапогах. Глубина оказалась по пояс.

— Сюда! Живо!

Алексей последовал за ней. Ледяная вода сковала ноги судорогой. Течение попыталось сбить его с ног, но Лада крепко держала его за воротник, буквально вытаскивая на другую сторону, на высокий каменистый берег.

Как только они оказались на сухом месте, Лада толкнула Алексея за толстый ствол кедра.

— Замри. Молчи. Даже если захочется петь — молчи.

Гул настиг их. Он прошел над ручьем тяжелой, осязаемой волной. Алексей почувствовал, как волосы на макушке физически приподнимаются от статического электричества. Воздух стал густым, дышать им было трудно, словно глотаешь жидкое стекло. Мимо, по той стороне ручья, пронеслись тени. Они не бежали по земле. Они скользили поверх мха, не оставляя следов, не нарушая покоя ни одной травинки. Процессия длилась около минуты. Сотни черных силуэтов промелькнули перед глазами, направляясь вглубь леса, к деревне. Последней шла самая высокая фигура. Она остановилась прямо напротив укрытия Алексея. Повернула свою безликую голову. Там, где должны были быть глаза, вспыхнули два фиолетовых пятна. Точь-в-точь как электросварка. Тень смотрела прямо сквозь кедр, прямо сквозь Алексея. Она подняла руку. Шестипалую, с длинными узловатыми пальцами. Медленно, демонстративно согнула средний палец, постучав им по своему гладкому лбу. Помню, — читалось в этом жесте.

— Я помню тебя, городской. Твой счетчик включен.

Затем фиолетовые огни погасли. Гул схлопнулся в точку и исчез. Лес снова наполнился обычными звуками: журчанием ручья, писком какой-то птицы и стуком собственного сердца в горле.Лада выждала еще минуту. Затем медленно выдохнула, выпустив облачко пара.

— Ушли. Сегодня праздник большой у них. Набег делают. Будут чистить окраины.

— Что это было? — прохрипел Алексей, сползая спиной по стволу кедра на влажную землю. Ноги отказывались держать.

— Призраки солдат? Демоны? — Это архив, — устало ответила Лада, садясь рядом прямо в мокрую хвою. Она выглядела изможденной. Рубашка на плече порвалась, обнажив край синего татуированного лабиринта, который теперь казался живой, пульсирующей раной.

— Люди думают, что смерть — это конец файла. А это просто перенос данных на другой сервер. Война забила диск до отказа. Непрожитые жизни, невыплаканные слезы, оборванные фразы. Река вскрыла хранилище. Теперь данные утекают. Те, кого ты видел на острове — это битые сектора. Они застряли между кластерами. А Тень — это системный администратор. Собирает мусор, дефрагментирует реальность.

— Зачем им мое имя? — Имя — это путь доступа. Root-права. Получив его, они могут зайти внутрь твоей файловой системы. Стереть не только прошлое, но и будущее. Сделать тебя таким же битым сектором. Ходячим сбоем, который будет вечно искать свое отражение в воде.

Она достала из кармана тряпичный сверток. Развернула. Внутри лежали сушеные грибы странной формы, похожие на человеческий мозг.

— На, пожуй. — Она протянула один Алексею. — Мухомор королевский. Голову просветляет. Поможет таблице умножения продержаться до темноты.

Алексей машинально взял гриб. Он был горьким и скрипел на зубах.

— Ты поэтому живешь здесь? — спросил он, глядя на черную воду ручья.

— Охраняешь границы архива? — Я живу здесь потому, что однажды забыла дорогу домой, — спокойно ответила Лада. Она вытащила из другого кармана моток красной шерстяной нити и начала ловко вязать узлы прямо на мокрой коре кедра.

— Меня нашли через неделю поисков. Говорили, что я пришла из леса, хотя ушла в магазин за хлебом. Я помню каждую секунду этой недели. Помню, как деревья учили меня ходить заново. Помню вкус лишайника. А вот номер квартиры своей прошлой жизни я забыла напрочь. Иногда пытаюсь вставить ключ в щели, которых никогда не существовало. Она закончила вязать сложный морской узел и туго затянула нить.

— Всё, — сказала она, отряхивая ладони.

— Пока эта петля держится, ближайшие сто метров для Тени будут невидимыми. Купила нам час времени.

— Куда теперь? — Обратно в избу. Заваривать шиповник. И учить тебя дышать носом. Если хочешь написать статью и выжить, придется забыть половину журналистских привычек. Начни с любопытства. Оно воняет громче всего.

Лада поднялась, поправила лямки пустого рюкзака и шагнула обратно в чащу. Алексей остался сидеть еще на несколько секунд, ощупывая языком горькую мякоть гриба. Он посмотрел на свои руки. Под ногтями запеклась черно-зеленая грязь болота. На костяшках пальцев алели свежие ссадины. Он встал. Тело слушалось плохо, суставы ныли, как при гриппе. Но голова была пугающе ясной. Таблица умножения сидела в мозгу намертво: семью восемь — пятьдесят шесть. Девятью девять — восемьдесят один. Он обернулся, бросив последний взгляд на ручей. На том берегу, на камнях, где они только что стояли, снег. Первый, ранний сентябрьский снег ложился ровным слоем, мгновенно тая там, где должна была остаться лужа от их прыжка. Но снега не было ни на кронах деревьев над головой, ни на плечах самого Алексея. Только на том квадратном метре проклятой земли.

Реальность текла по швам. Алексей поправил лямку рюкзака и пошел вслед за удаляющимся шорохом шагов Лады Морской, стараясь ставить ногу ровно в её след.

Глава 3. Хранитель памяти.

Изба бабы Зины встретила их запахом озона и жженой полыни.

Когда Алексей вслед за Ладой переступил порог, он ожидал увидеть разгром — перевернутую мебель, разбитые окна, следы борьбы с той силой, что преследовала их от самого болота. Но внутри всё оставалось по-прежнему: скрипучие половицы, герань в горшках на подоконнике, покрытая слоем пыли железная кровать. Только воздух стал густым, тяжелым и наэлектризованным до такой степени, что волосы на затылке Алексея потрескивали при малейшем движении.

Лада сбросила мокрый рюкзак прямо у порога. Вода из сапог натекла темной лужицей, которая начала странно светиться изнутри тусклым багровым светом, прежде чем впитаться в рассохшиеся доски.

— Сядь, — коротко бросила она Алексею, кивнув на табурет. Сама же прошла к печи, открыла чугунную заслонку и принялась швырять внутрь пучки сухой травы, которые доставала из холщового мешка на поясе.

Трава вспыхивала неестественно ярким, почти белым пламенем, не давая ни дыма, ни копоти. По комнате поплыл запах грозы перед ударом молнии — резкий, очищающий, заставляющий слезиться глаза.

— Ты привел хвост, — сказала Лада, не оборачиваясь. Её голос звучал глухо из-за раскрытой пасти печи. — Не злого, мелкого. Домовой окраинный прицепился. Думает, раз ты чужой, тебя можно пугать стуком по ночам. Сейчас выкурим.

Алексей молчал. Язык казался куском сухого картона. Встреча с «архивом» на болоте выпила из него всю энергию, оставив только звенящую пустоту и пугающую ясность мысли. Он смотрел на свои руки. Кожа на костяшках была содрана до крови, но раны уже не саднили. Они просто существовали как факт, словно принадлежали манекену.

Лада захлопнула заслонку. Багровые отсветы погасли. Она подошла к старому комоду, выдвинула верхний ящик и вытащила оттуда дневник Страшнова. Тот самый, который вчера сам собой открылся на странице про московскую квартиру Алексея.