Фумопорт. Книга Первая

Михаил Машков

Фумопорт. Книга Первая

Глава 1

На вопрос "что ты любишь больше всего?" люди разных возрастов дают разные ответы. Подростки стараются быть взрослее и круче, чем они есть на самом деле, перечисляя сигареты Lucky Strike, стрелялку контр-страйк и еще какой-нибудь несомненно интересный страйк.

Люди возрастные, говоря казенным языком говорят о более высоких вещах. От них чаще можно услышать о беззаветной преданности стихам поэта Низами Гянджеви, чувству родства с небольшой деревней под Смоленском или вкусу хорошей мексиканской текилы. И подобный интернационал у старших, и незамысловатые удовольствия младшего поколения легко объяснимы. Но вот загадка: что любят люди в возрасте, что называется, становления?

Я любил Риту. Красивую шатенку с такой густой шапкой непослушных волос, что прической она вполне могла бы сойти за афроамериканку, если смотреть со спины и в темноте. Я любил её карие, почти медового цвета, глаза, шёлковые прикосновения, запах жасмина и пачулей и её фанатичную привычку заваривать себе огромную бадью чая по десять раз на дню. Правда, порой складывалось ощущение, что Рита вот-вот перейдет от ещё человеческих привычек пить чай из кружек к совершенно извращенным формам промышленного потребления чая. То есть, начнет заваривать его в кухонных ковшиках, цветочных вазах, кастрюлях, ведрах, а однажды я приду с работы и обнаружу её пьющей чай прямо из ванны. Рита любила меня. Как водится, до некоторых пор:

— Дима, я ещё раз повторяю! — от меццо-сопрано девушки вздрогнули старые окна и задребезжал сервиз в съемной квартире — Я живой человек, у меня есть мечты! Ты не можешь поступать как… Как…

Дима, собственно, это я. А кто – я? Ну, судя по последним словам моей избранницы, шовинист, эксплуататор и абьюзер, мешающий Рите исполнить свою мечту уехать во Францию и стать известной режиссёршей. И дело не в том, что мама с папой воспитали районного гоблина в адидасе, который считает что женщина должна хорошо подметать, варить детей и рожать борщи. И даже не в том, что в режиссёрском портфолио моей девушки было шаром покати. Дело было… Не знаю, в быту, наверное? Я работал, получал какие-то деньги для нашего регионального захолустья, но всё-таки не имел финансов на то, чтобы в ближайшем будущем покорять французский Голливуд, или что у них там. А отпускать девушку в сольное путешествие было как-то уж совсем странно.

— Рит, ну правда, мы это обсуждали уже раз тридцать…

— Надо будет – обсудим сто тридцать! Хотя тут и обсуждать нечего, амбиций у тебя ноль! Желаний ноль! Инициативы тоже ноль! Вон, Серёжа аж в Яндексе работает, покупает себе что хочет! Вот у него действительно планы так планы!

— Может ты тогда обратно к своему Серёже поедешь?

— Что!?

Голосом Риты сейчас можно было колоть орехи, плавить небольшие валуны или стрелять из корабельной зенитки. Тема бывших у нас должна была быть закрытой, потому что у обоих в прошлых отношений говна произошло порядочно. На деле закрытой эта тема была у меня. У Риты же тема не закрывалась никогда. Как, видимо, не закрывался и рог изобилия, из которого жизнь осыпала своими дарами Сергея, её бывшего молодого человека. Почему-то в большинстве аспектов должен этот потный толстый боров был становиться для меня значимым примером.

— И поеду! А ты оставайся в своей халупе, работай в вонючей газете и ищи того, кто тебя будет терпеть, придурок! Да, пожалуй встречались мы не очень долго. Чуть больше полутора лет, если точнее. Я молча наблюдал, как Рита, обычно элегантная и милая, с напором атомного ледокола «Ленин» носится по старой двушке и наспех набивает вещи в свой бездонный рюкзак. Горя я не испытывал. Видимо, в тот период ещё не вполне осознал все происходящее, и, когда захлопнулась дверь, ещё минут десять сидел в прострации.

Тишина. Необычайная тишина. Нет, я не фанат шуток о том, что женщины могут все то же, что и мужчины, кроме десятиминутного молчания. Но когда ты находишься с кем-то в одном помещении, по-настоящему тихо не бывает никогда. Даже если вы расселись по разным комнатам, один читает книгу, а второй, скажем, спит, разморенный полуденной жарой, все равно какие-то звуки присутствуют. Шелест страниц, короткое кхе-кхе, прочищающее горло, сопение, дыхание, шарканье ног в тапочках на кухню за водой или пресловутым чаем. Сейчас же тишина была… Звенящей.

Через десять минут я встал с крепенького старого дивана. Нельзя сказать, что я пришел в себя и был замотивирован творить и созидать. Мне яростно захотелось курить. В кармане моей сумки давненько валялись сигареты, к которым я не притрагивался из-за нелюбви моей пассии к запаху дыма. Треск папиросной бумаги, истлевающего табака и щелчок раскушенной ароматической капсулы окончательно добили безмолвную обстановку в опустевшей квартире.

***

— Ну давай уже, че ты возишься? — приплясывал перед дверью в квартиру высокий очкарик с крашеными волосами, а по совместительству мой лучший друг, Ярослав.

— Сам виноват, меньше «Бёрна» надо было хлестать — бросил я, наконец справившись со старым, клинящим замком и впуская друга домой. Ярик бодрым лосем умчался в уборную, издавая звуки счастливого неандертальца после охоты, а я зашел на кухню.

— Есть хочешь?

— А что у тебя там? Чувствую что-то мясное и дешёвое! Макароны по флотски?

— По скотски. Я вообще то просто из вежливости спросил.

— А вот это, Димас, совсем невежливо.

Ярик вышел из ванной, растрепывая и без этого непослушные, сожжённые перхлоратом, волосы. Полотенцем для рук тот не пользовался из какого-то непонятного принципа, мотивируя это фразой да их стирают раз в сто лет, они ж грязные, а я только руки помыл. Странно, что подобное чистоплюйство никак не вязалось с панковским образом жизни Ярика. Парень вполне мог посидеть на полу в автобусе, если в транспорте не было сидячих мест, пройтись по центру города босиком, или вытащить сигарету прямо изо рта у офигевающего горожанина, на фразу у меня последняя отвечая: мне как раз одна и нужна. Собственно, особой вежливостью Ярик частенько пренебрегал, а потому без зазрения совести направился к плите, на которой в сковородке благоухали чудесные макароны с фаршем.

— Ну рассказывай.

— Что тебе рассказывать?

— Анекдоты рассказывай, царь смеяться изволит. Димас, не тупи, про ситуацию свою рассказывай. Фиг я поверю, что ты из щедрости выдернул меня из катки просто чтобы накормить макаронами.

— Я вообще тебя кормить не собирался, это была твоя инициатива.

— Это мой процент за потраченные силы и время. Давай, глаголь уже.

Я и начал глаголить. Рассказал про уход Риты, поныл про то, что снова у меня всё не как у людей, красочно и изощрённо обматерил Сергея, пресловутого экс-бойфренда своей избранницы и закончил свою тираду на веселой ноте:

— …Зарабатываю я и так не прям дофига, а поскольку мы с Ритой скидывались на хату вместе, то теперь денег у меня на оплату не очень то и хватает.

— А карге этой звонил?

— Хозяйке то? Звонил, сказал что трудности с деньгами, что найду работу и все в таком духе.

— А она че?

— А она, вместо того, чтобы ободряюще успокоить и пойти на уступки, решила ободряюще вылить на меня ушат говна и теперь хочет меня вытурить.

— Великое советское воспитание, что ты хотел? — гоготнул Ярик, давясь макарониной в кетчупе. Я похлопал икающего и кашляющего друга по спине и продолжил:

— Делать то чего?

— Ну… Бх-кх-кх… Ну можешь… — Ярослав утер проступившие слезы и указал на горло — Можешь дать запить?...

Запивкой стал вишневый сок, бутылку с которым Ярик начал опустошать намного сильнее, чем того требовало першение в горле. После того, как сок у наглеца был экспроприирован в пользу нуждающихся, то есть, меня, Ярик продолжил.

— Я бы тебя к себе пригласил на пару-тройку дней, но ты откажешься.

— Откажусь. У тебя грязно, ты спишь в уличной одежде, а в холодильнике скоро заведется новая, неизведанная раса. Не хочу как-нибудь утром вместо завтрака получить от Племени Плесневелого Помидора копьем в глаз.

— Да иди ты, как будто у тебя выбора дофига. Можешь к родителям вернуться, как вариант.

— Ага, к маме в ноги броситься, побожиться, сказать что осознал свою вину, меру-степень-глубину, и прошу меня направить на ближайшую войну. Нет войны? Я все приму. Ссылку, каторгу, тюрьму, но желательно в июле и желательно в Крыму.

— Поэт! — уважительно кивнул головой Ярик, наконец расправившись с макаронами. — Стихи писать будешь и в газете своей за прибавку печатать?

— Это Филатов написал, балбес, сказка про Федота стрельца. Не читал?

— Неа! — бодро тряхнув головой ответил Ярик — Рэп сочинять попробуй. Может оксимироном вторым станешь.

— Ага, бери выше: Смоленский JayZ дает концерт в ДК Шарм. Чтобы послушать – платите тыщу, чтобы не слушать – полторы.

Впрочем, как бы искромётно я не шутил, положение и правда представлялось аховым. Денег на оплату почти нет, проклятая карга-домовладелица на уступки не пойдет никогда, а у главреда газеты Главная Тема прибавки просить бесполезно. Тот, в лучших традициях Дж. Дж. Джеймсона из Человека Паука придерживался старой, как мир, философской максимы: бей работника молотом – будет работник золотом. Журналист и бизнесмен старой закалки, главред с говорящей фамилией Каличев, предпочитал платить мало, требовать много, а в случае неповиновения линии партии – жестоко и немилосердно карать. Единственным простым вариантом действительно стало бы дожить оплаченные дни в разваливающемся фонде советской пятиэтажки и поехать к матери в деревню. И уже там, в домике с небольшим яблоневым садом, подыскивать себе новое место, слушая нудёж о важном. А послушать было что. По сути, материнские претензии и нотации сводились к неоправданным ожиданиям и бесперспективным решениям.

В свои беспечные 17 я выпустился из школы, наслушавшись сказок о программистах, получающих бешеные тыщи. В школьную бытноть, с усиленной подачи семьи, согласился отучиться на техножреца, заклинателя кода и командной строки, позже пополнив число сотрудников знаменитой желтой айти компании. Мать помогала финансово и оплачивала многочисленные курсы, уроки, онлайн школы и репетиторов, невзирая на протесты о том, что математика мне дается так же сложно, как Ярику уборка. И вот, в дни экзаменов, я сначала поти завалил математику, набрал лишь проходной балл, а затем и информатику. Сторого говоря, ее я может и сдал бы, если бы в самый ответственный момент строка разработки не помахала мне ручкой и не отказалась выполнять команды. Пришедший на помощь технический специалист, грустный заросший дедушка, сказал лишь программировать на другом языке, чего я делать разумеется не умел. Так и получилось, что информатика тоже оказалась сдана лишь на уровне прошел – и слава богу.

Дома меня ждал нагоняй, нервы, осуждение и нотации о том, что был бы жив отец – он бы мне устроил. Собственно, отчасти из-за недавней смерти отца я и потерялся, не смог собрать мысли в кучу. Потому на ЕГЭ выдал уже другую кучу, полностью похоронив любые надежды на поступление в сферу Айти. Впрочем, сдавал я несколько предметов. Спасением стали адекватные баллы по английскому, русскому и обществознанию. С ними я кое как поступил в другой вуз, отучился на журналиста, но оказалось, что без мощной протекции и недюжинного опыта взять тебя особо никуда не могут.

Так я и оказался в захудалом, доживающем свой век на пенсионерах и псевдоинтеллектуалах, газетном издании, где правил всемогущий царь и тиран, Каличев Олег Кузьмич. За прозвищем далеко ходить не пришлось – кличка Кок идеально подошла грузному, резкому и вечно злому главному редактору.

— Алло, ушёл в себя вернусь не скоро!

Из меланхоличных воспоминаний меня выдернул бодрый тенор Ярика. Тот уже подъел вторую порцию макарон, выхлебал весь мой сок, и как-то уж очень красноречиво поглядывал на холодильник, где его почти всегда ожидала припаённая специально для него бутылочка фруктового пива.

— Держи, чудище ненасытное. — я протянул другу бутылку пойла, и тот, как-то странно крякнув, откупорил пробку зубами.

— Делать то что будем?

— Что значит будем? Это не от тебя девушка свалила, это обычно ты так делаешь. И кстати поутру даже записок им не оставляешь.

— Ой да хорош причитать! Мне в Сычевке вообще делать нечего было, даже с тобой под боком. Думал, сюда приеду – повеселее станет, а тут точно такая же хмарь. Кто ж знал что Смол – реально такой смолл?

И это было чистой правдой. Ярик всегда был сам по себе. Почти как дядя Фёдор. Выпорхнув из родительского гнезда, где осталось ещё то ли 6, то ли 7 детей, Ярослав Макаревич оказался предоставлен сам себе. В мире, где слоняющейся и ничего не делающей молодежи было полно, он оказался как дома. Временами где-то подрабатывал, временами оказывался в долгах насколько, что уточнял у меня кому можно продать своей левый глаз. На замечание о том, что продают обычно почку, Ярик отмаз вался, говоря о том, что почка – недостаточно нишево, и что он скорее будет ходить в крутой повязке, чем вестись на мейнстрим. В какой вселенной продажа почки стала мейнстримом я понятия не имел, но и спорить не стал. В диспутах с Ярославом победить было почти невозможно, а если и удавалось, то из спора неудавшийся оратор выходил злым, уставшим и обессиленным. Крашеный очкарик мог понять свою неправоту в первые три минуты разговора, а уже после банально злил собеседника.

Со мной в Смоленск из нашего крошечного города он тоже поехал, что называется, из любви к игре. Памятуя, как быстро остальные его товарищи поисчезали, утомленные его буйной энергией, Ярик уцепился за единственного, кто его нрав переносил относительно неплохо – за меня. Каким-то образом, вместе с ним я постоянно умудрялся попадать в истории. То этот уникум додумается залезть в брошенную лет пять назад машину, и как назло в этот день появится ее хозяин и решит навешать нам обоим люлей. То отравится шаурмой на вокзале и, перепутав активированный уголь с баралгином, обожрется таблеток от давления. То решит, что он – продвинутый метросексуал и начнет одеваться настолько вызывающе, что в следующие несколько месяцев мы оба будем огребать от всех неравнодушных прохожих, потому что ходим как меньшинства.

О каких меньшинствах идет речь я не вполне понимал, наверное, о чувашах, но на орехи получал за компанию с Яриком и несколько раз чуть не лишался зубов. Так или иначе, Ярослав не был обременён необходимостью жить в роскошных апартаментах, есть здоровую еду и одеваться с иголочки, а значит был волен делать, по сути, что хочет. Оттого и потащился со мной из деревни в Смоленск, ища приключений и опасаясь остаться одному где-то в богом забытых лесах нашей необъятной родины.

— Ну так че, Димас? Ты как?

— Как цыганское лото.

— Че? Какое лото?

— В котором выиграл шляпу, но просрал пальто…

Нашу дружескую перебранку прервал звук рингтона на мобильнике. Вытащил старенький андроид из кармана и почувствовал, что лицо вытягивается словно огурец. Звонила мать. Вот ведь правда, вспомнишь солнце – вот и лучик. В голову пришла глупая мысль о том, что мать все это время была экстрасенсом, круглые сутки сидела над хрустальным шаром и сейчас узрела тяжкую ситуацию своего чада. Сейчас начнет причитать, говорить о том, что в море много рыбы и успокаивать. Хотя ещё неизвестно, кому эти успокоения нужны больше…

— Станция ракетных катеров на проводе!

— Алло?! — трубка рявкнула зычным голосом Шигиной-старшей. Мать явно думала, что за три сотни километров можно общаться лишь механическим повышением громкости.

— Да, я тебя прекра…

— Алло! Дима, слышишь?!

— Ма, тебя не только я слышу, но и весь Смоленск. Как дела у тебя?

— Димочка, плохо слышу тебя, чего говоришь?!

Под беззвучную истерику Ярика, который содрогался от хохота, тряс бутылкой и пускал пивную пену себе на джинсы, я вышел из комнаты, одновременно делая звук потише.

— Чего такое?

— Дим, дело такое, тебе приехать надо…

— Снова траву в саду покосить? Ты же недавно новую косилку купила, легче должно быть.

— Дима, во первых не хами, я немолодая, мне помогать надо, отца то нет! Во вторых, я не по этому звоню. Бабушке плохо.

Я напрягся. Бабушка, или, Железная Катерина Михайловна, как её в шутку называли соседи, была хоть и старой, но почти семижильной женщиной. На чистом упрямстве пережила Великую Отечественную, работала в каких-то несомненно важных советских учреждениях, стоически пережила лихие девяностые, дефолт, распад союза, моего дедушку и двоих президентов. Сейчас же старушка осела в деревне, но не потеряла хватки. В свои девяносто с гаком лет таскала шкафы, носила по огороду страшных размеров ведра с водой и каждый год выдавала такие перформансы умственной и физической деятельности, которые не вывезли бы и пятеро молодых парней моего возраста. Новость о том, что бабушке плохо воспринималась такой же немыслимой, как ранение Ахиллеса: закономерная, но все еще немыслимая.

— Что с ней? Сердце?

— Да вроде не сердце. Лежит, лихорадит, тебя зовет. Возраст не тот уже…

— Меня? В смысле?

— Ну в прямом, Дим. Она бредит. Всё твердит, что ты должен приехать, иначе "поздно будет". И ещё... называет тебя не Дима, а Демьян. Говорит про дверь, которую ты не закрыл. Димочка, что хочешь делай, но надо приехать. Это вопрос семьи.

— Да… Да, хорошо, приеду конечно, отгул возьму и приеду завтра же.

— Как бы не опоздал...

— Ма, ну ты чего говоришь такое? Все, покупаю билеты.

На том разговор и завершили. Я вернулся в кухню как пыльным мешком ударенный. Ярик, допивающий пиво, сидел за столом, беззастенчиво закинув на него ноги и смотря короткие видео. Я скинул его ноги со стола и снял с друга наушники.

— Ногами не размахивай, не в Америке так то.

— Да ладно тебе. Что с лицом?

— А что с ним?

— Оно страшное, но это всегда так. Чего ты бледный такой?

Я пропустил колкости Ярика мимо ушей и вкратце пересказал ситуацию. Бабушку Ярослав знал. Как минимум, потому что в нашей матриархальной семье она занимала строгое монаршее место. Как максимум – потому что парня в нашей семье давно считали почти своим. Сначала бабушка гоняла его с огорода шваброй, когда он лез за помидорами. Но когда узнала, что он сирота при живых родителях, то сказала: "Хватит с меня воров, будешь ужинать с нами. Только помидоры не воруй – я тебе так дам". С тех пор он ходил к нам по воскресеньям, как к себе домой. Мать, правда, его недолюбливала. Говорила, что от него пахнет дешёвым табаком и что он дурно на меня влияет. Но бабушка шикнула на неё раз и навсегда: "Оставь мальчика. У него глаз живой. А у твоего, — она кивнула на меня, — глаз мёртвый. Ему такой друг нужен". И мать, уж на что деспотичная женщина со своим мнением на все в этом мире, замолчала. Поэтому, а может просто из дружеской солидарности, инициативу по поездке парень поддержал немедленно.

Вечер прошёл в сборах. Точнее, я собирал вещи, документы и оставшиеся деньги, а друг убежал к себе искать рюкзак и менять дырявые Конверсы на чистые Вэнсы. Из-за накатывающего стресса я не сразу вспомнил, что хорошие сотрудники обычно уведомляют начальство о своем отсутствии. Написал в мессенджере шефу, что в следующие несколько дней меня не будет по семейным обстоятельствам. Начальник имел все причины злиться (хотя, чаще всего делал это и без особых оснований), но видимо сегодня вообще все были на взводе. Все потому, что очень быстро мне пришел незамысловатый ответ:

"Шигин. Ты в курсе, что такое трудовой договор? Завтра в 9. Если нет – считай, что ты уволен. Без выходного пособия. Каличев"

С техникой шеф был явно не в ладах. Видимо, как и с головой. Ещё несколько попыток объяснить ситуацию, но уже так, для проформы, привели к накалу ситуации, и посыланию вашего покорного слуги на…бираться ума разума в деревне без опции возврата в издание. Путем нехитрых размышлений, я пришел к довольно простому выводу: семья должна стоять превыше работы. Особенно если работа – говенная, противная и низкооплачиваемая. С другой стороны, плакали мои и так небольшие финансы. Ну замечательно, просто блеск! Хуже уже точно быть не может!

Глава 2

В каждом российском городе есть свой менталитет. В Москве люди, как правило, суетливы и амбициозны. Типичный петербуржец обычно интеллигентный и с явной претензией на то, что вокруг одно быдло, и лишь он – последний культурный оплот. Менталитет среднестатистического Смолянина можно было бы охарактеризовать так: усталый, но упёртый, как старый пень, который не получится выкорчевать, хоть ты тресни. Люди там почти никуда и никогда не торопятся, потому что уверены: мир никуда не денется, а если и денется – то уже без них, а значит и наплевать.

Ярик свой менталитет тоже проявлял как умел. Перед выходом друг уже успел хорошенько накатить, стоял у стойки расписания и с пьяной серьёзностью сверял маршруты, хотя ехали мы по известному нам с детства пути.

— Да не ссы, — сказал он, когда мы грузили рюкзаки на полки убитого автобуса. — Прорвемся. Дед Мороз не даст замерзнуть.

— Ярик, сейчас май.

— А мне по***й. Ты в курсе, что вот это, — он ткнул пальцем в потёртое сиденье, — знаменитое место? На нём аж Борис Ельцин в Сычёвку ездил. На охоту.

— На кого?

— На охоту говорю.

Я махнул рукой и сел у окна. Спорить с Яриком в таком состоянии было бесполезно, а в голове стоял голос матери: "Дима, бабушке плохо. Тебя зовёт. Говорит, поздно будет". Блин, как так то? Автобус тронулся. Город осыпался за стеклом. Сначала промелькнули относительно современные, не Москва-Сити конечно, но приличные высотки, за ними серые панельки, реклама "Билайна" на билбордах, заборы, промзоны. А впереди была настоящая Смоленщина. Ровная, пустая дорога уходила куда-то сначала между полей, шла вдоль обнищавших деревень в три избы, а потом заводила в глухую чащу, где нет ни фонарей, ни городов, ни указателей. Только лес, чаща и иногда лоси, перебегающие дорогу в неположенном месте.

Небо было серым, низким. Казалось – протяни руку и коснешься облаков, оседающих на поля туманом. Я сидел у окна, прижавшись лбом к стеклу. Голова гудела. От усталости, от отсутствия нормального сна, от того, что Рита ушла, а я так и не понял – жалко мне её или себя.

— Эй, — Ярик толкнул меня в плечо. — Ты чего такой мрачный? Там же, в Сычёвке, хоть люди живые. Злые все конечно как черти, приезжим не очень рады, но зато все друг друга знают, бабки на лавочках, река, лес...

— Там бабушка умирает, — перебил я. Ярик замолчал. Потом хлопнул меня по колену: — Доживёт. Она же как старый дуб. В смысле, такие не умирают, просто шуметь перестают.

Я хотел ответить что-то резкое на эту пьяную чушь, но решил не разоряться. Достал наушники, включил вперемешку плейлист и, пощёлкав несколько треков остановился на недавно найденном рэпере. "Пора завязывать, мы соберем манатки, оборвем все, что нас связывало" – вещал исполнитель, идеально подстраиваясь под сложившееся настроение.

Несколько часов и одну остановку спустя, автобус выехал на холм, и вдали показались серебристые цилиндры зернохранилищ. Знак того, что впереди стоит и дожидается блудных сыновей Сычевка. Старая, с пятнами старых крыш и желтым, как кошачий глаз, куполом церкви Благовещения. Где-то там, в низине неподалёку от реки, стоял дом бабушки. А за рекой – лес. Не очень густой, рукотворный, но с тёмными оврагами и грозным буреломом. В детстве бабушка запрещала нам ходить по этой роще, говорила что там нечисто. Мы ржали, думая что старуха просто пугает детишек сказками. Хотя в лес и правда ходить перестали. Кто-то пустил слушок, что из города покрупнее туда заезжают какие-то криминальные элементы, и что-то прячут. А потом это что-то с помощью карт и координатов находят местные дурачки. Почем зря травятся всякой дрянью, а потом стоят в позе древнеиндийских йогов и звёзды считают.

Ярик, сидевший рядом, что-то говорил про работу, про то, что Сычёвка – не лучшее место на земле и то, как ему однажды наваляли просто за косой взгляд. Я его не слушал. Я думал о том, что бабушка в бреду назвала меня не Дима, а Демьян. И что она твердила про какую-то дверь, которую я не закрыл. Какую, на хрен, дверь? Я закрыл глаза.

За окном потемнело. Небо стало серым, затянутым тучей, похожей на длиннющую змею, растянувшую свое тело на половину небосклона. Автобус затормозил резко, с противным скрежетом. Старые колодки, которые пора было менять ещё лет десять назад завизжали, а несколько бабулек в хвосте вагона загалдели о том, что не дрова вообще то везет. Водитель, грузный мужик с лицом, загорелым и заскорузлым как старая мочалка, буркнул что-то про "конечную", и пассажиры зашевелились. Людей было немало, все местные, с пакетами из райпо.

Я встал, размял затёкшую шею. Ярик уже выпрыгнул в проход и потянул мой рюкзак с верхней полки. То ли алкоголь ещё не утратил власти над телом в очках, то ли сил у того оказалось недостаточно, но друг чуть не обрушив тяжелую поклажу прямо на голову бабке у окна. Старушка заголосила, крича что проклятые наркоманы убивают, и с размаху ткнула клюкой в ногу Ярославу. Тот зашипел, хватаясь за ногу и обдавая представительницу пожилого поколения чудовищным перегаром.