Дхумавати. Голос в дыму

Анатолий Ромашков

Дхумавати. Голос в дыму

Анатолий Ромашков

ДХУМАВАТИ

Голос в дыму

© Анатолий Ромашков, 2026

Все права защищены.

Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного согласия правообладателя.

Содержание

Глава 1 Шестьдесят четыре

Глава 2 Агхорачарасанту́шта

Глава 3 Варанаси

Глава 4 Манали

Глава 5 Между Индией и Россией

Глава 6 Слышать

Глава 7 Ученица

Глава 8 Объединение

Глава 9 Трещина

Глава 10 Невозможное завершение

Глава 11 Незакрытая нить

Глава 12 Первая ночь

Глава 13 Разлетелись

Глава 14 Семь чужих

Глава 15 Третья ночь

Глава 16 Девять

Глава 17 Восемнадцать

Глава 18 Двадцать семь

Глава 19 Тридцать шесть

Глава 20 Первый голос

Глава 21 Другие

Глава 22 Сёстры

Глава 23 Кто говорит?

Глава 24 Характеры

Глава 25 Лакшми

Глава 26 Чамунда

Глава 27 Чиннамаста

Глава 28 Дом

Глава 29 Шестьдесят восемь

Глава 30 Две

Глава 31 Звонок

Глава 32 Три

Глава 33 По одной

Глава 34 Граница

Глава 35 Дурга

Глава 36 Разгон

Глава 37 Жёны

Глава 38 Без границ

Глава 39 Годы

Глава 40 Последний цикл

Глава 41 Махариши

Глава 1

Шестьдесят четыре

Без двух минут шесть Дмитрий сохранил документ, закрыл рабочую таблицу и несколько секунд смотрел на экран, словно ожидал, что компьютер предложит ему уважительную причину остаться ещё на полчаса.

Компьютер молчал.

Это было взаимно.

После шести вечера Дмитрий относился к работе примерно так же, как работа относилась к нему: без ненависти, но и без чрезмерной любви.

За стеной кто-то задвинул стул. Дальше по коридору хлопнула дверь. Потом стало тихо.

Начальство к этому времени обычно либо уходило, либо делало вид, что занимается чем-то чрезвычайно важным. Дмитрия такой порядок устраивал: его почти не трогали, задачи были понятными, зарплату платили вовремя, а главное — никто не испытывал потребности проверять, чем именно он занят каждую минуту рабочего дня. Для человека, которому после работы предстояло заниматься собственной жизнью, это было почти идеальным условием.

Он вытащил из разъёма маленькую флешку, положил её в карман и закрыл ноутбук.

— Домой, — сказал он себе. — Наконец-то.

А ты куда-то торопишься?

Дмитрий застыл с курткой в руках.

— Нет.

Тогда зачем «наконец-то»?

Женский голос прозвучал совершенно спокойно. Не из коридора. Не из телефона. Не из соседнего кабинета.

Дмитрий продолжил надевать куртку.

— Потому что я восемь часов здесь просидел.

Семь часов сорок три минуты.

— Ма, не придирайся.

Я не придираюсь. Я уточняю.

— Вот именно это люди и называют «придираться».

Ответа не последовало. Дмитрий усмехнулся: он давно заметил эту её особенность. Если Ма считала разговор исчерпанным, она просто переставала отвечать, и доказывать что-то в пустоту было ещё глупее, чем спорить с ней.

Он выключил свет и вышел.

* * *

На улице всё ещё было светло. Лето в этих местах никогда толком не умело обращаться с ночью: в июне темнота словно передумывала наступать — небо бледнело, солнце уходило за дома, но настоящий мрак приходил ненадолго и нехотя.

Дмитрий открыл машину. Старая Lada встретила его привычным запахом нагретого пластика.

— Вот она меня никогда не осуждает, — сказал он, садясь.

Потому что не умеет говорить.

— Поэтому и идеальная женщина.

Ма промолчала.

— Это была шутка.

Я поняла.

— По голосу не заметно.

А я обязана смеяться каждый раз, когда ты считаешь себя остроумным?

— Было бы приятно.

Он завёл двигатель. Машина дёрнулась, успокоилась, и Дмитрий выехал с парковки.

Дорога домой занимала минут двадцать пять, если город не решал внезапно доказать, что способен на московские пробки. Сегодня повезло. За окнами тянулись широкие улицы, старые тополя, новые высотки, серые панельные дома и редкие участки частного сектора, которые город пока не успел проглотить. За окраинами начиналась совсем другая жизнь: лесные дороги, дачи, поля, старые деревни, кладбища.

Последние Дмитрий пока старался просто замечать и ехать дальше.

Он остановился у небольшого магазина. Взял мясо, хлеб, овощи и две упаковки фруктового чая. Возле кассы постоял над дорогим кофе, посмотрел на ценник и поставил пачку обратно.

— Не настолько я сегодня устал.

Ты вчера сказал то же самое.

— Значит, два дня экономии.

На что?

Дмитрий расплатился.

— Пока ни на что.

Тогда это не экономия.

— Ма.

Что?

— Иногда деньги просто не нужно тратить.

Тогда так и говори.

— Тебе обязательно каждую мою фразу разбирать?

Нет.

— Спасибо.

Только неправильные.

Он вышел из магазина.

— Это была ловушка, да?

Какая?

Дмитрий покачал головой.

* * *

Домой он приехал около семи. Квартира встретила его тишиной — именно за эту тишину он её когда-то и полюбил. Шестьдесят четыре квадратных метра для одного человека: большая комната, кухня, ванная, достаточно места для книг, рабочего стола, коробок, одежды и тех вещей, которые нормальный человек, вероятно, не стал бы хранить дома вообще.

С последним утверждением Дмитрий категорически не соглашался.

У входа он разулся, оставил продукты на кухне и первым делом прошёл в комнату.

Большую часть одной стены занимали книги. Русские, английские, на хинди, несколько полок санскритских изданий. Ксерокопии, распечатки, папки. Тонкие старые книги, которые приходилось брать только чистыми руками. И совершенно отдельная категория — материалы, привезённые когда-то из Индии.

Некоторые из них он не открывал годами. Не потому что забыл — потому что раньше не мог прочитать.

Теперь мог.

По крайней мере, ему нравилось так думать.

Рядом с кроватью стояло широкое мягкое кресло, накрытое красной тканью. На первый взгляд просто кресло. Только Дмитрий никогда не бросал туда одежду, не складывал пакеты из магазина и не позволял гостям садиться без разрешения.

На нижних полках шкафа стояли коробки. Некоторые обычные, некоторые — нет. Одну он машинально поправил, заметив, что она сдвинулась. Открывать не стал: рабочие вещи без необходимости он вообще не трогал.

За годы у него выработалось почти педантичное отношение к предметам. Если вещь использовалась для определённой задачи, она существовала именно для неё. Не для демонстрации знакомым, не для фотографии, не для того, чтобы дать человеку в руки со словами «смотри, какая редкость».

Коллекционные вещи — другое дело, их можно было рассматривать.

Рабочие работали.

Он переоделся, поставил воду и открыл холодильник.

Ты сегодня ел?

Дмитрий остановился.

— Конечно.

Что?

— Еду.

Дмитрий.

— Нормально я ел.

Что именно?

Он вздохнул.

— Кофе.

Тишина.

— И булку.

Тишина стала выразительнее.

— Большую.

Это не еда.

— Ма, мне сорок лет.

Я знаю.

— Я способен самостоятельно определить, когда мне нужно есть.

Сегодня не смог.

Дмитрий закрыл холодильник чуть сильнее, чем требовалось.

— Сейчас поем.

Хорошо.

— Ты довольна?

Я не ставила перед собой такую цель.

Он достал кружку. Фруктовый чай пах чем-то средним между вишней, яблоком и химической лабораторией, но Дмитрию нравился. Кофе он пил редко, чай мог пить литрами.

Пока чай настаивался, он вернулся к столу и открыл личный ноутбук. На рабочем столе было слишком много файлов.

«Перевод_1».

«Перевод_1_новый».

«Перевод_1_новый2».

«Перевод_финал».

«Перевод_финал_правка».

«Перевод_финал_точно».

Дмитрий некоторое время смотрел на них.

— Вот здесь действительно нужен высший закон.

Какой?

— Запрет называть файлы словом «финал», пока они не закончены.

Установи.

— Не работает. Я сам его нарушу.

Тогда это не закон.

Он улыбнулся.

— Уже учусь.

Открыл последний файл. Перед ним появились строки деванагари.

Несколько лет назад он смотрел на такой текст как на красивую геометрию: различал отдельные знакомые слова, узнавал имена, мог разобрать простые конструкции — но для серьёзной работы этого было мало.

Теперь строка уже не выглядела стеной. Она сопротивлялась, но сопротивлялась как дверь с тяжёлым замком, а не как бетон.

Дмитрий медленно прочитал несколько слов. Вернулся. Прочитал снова. Записал вариант перевода, стёр, написал другой.

— Нет.

Что «нет»?

— Не тебе.

Тогда кому?

— Автору.

Он тебя слышит?

— Очень надеюсь, что нет.

Ма тихо рассмеялась. Дмитрий остановился.

— Вот.

Что?

— Ты всё-таки умеешь.

Что именно?

— Смеяться над моими шутками.

Это была не шутка.

Он хотел ответить, но передумал и снова посмотрел на текст.

На экране стояло имя.

Дхумавати.

Когда-то оно казалось ему почти чужим. Теперь произносить его вслух было странно — слишком официально, как если бы взрослый человек внезапно начал обращаться к собственной матери по имени и отчеству.

Для остальных существовали десятки определений. Богиня. Махавидья. Дхумавати. Угра. Страшная. Старая. Дымная.

Для него всё давно сократилось до одного слога.

Ма.

Он сделал глоток чая.

— Почему люди столько всего о тебе написали?

Потому что любят писать.

— Это я понимаю. Я сам пишу.

Вот видишь.

— Но они противоречат друг другу.

И?

— Кто-то говорит одно, кто-то противоположное. Такое ощущение, что речь вообще о разных существах.

Возможно, они видели разное.

— А кто видел правильно?

Ты опять задаёшь неправильный вопрос.

Дмитрий откинулся на спинку стула.

— Почему?

Потому что хочешь выбрать одного правого и остальных ошибающихся.

— А если один действительно прав, а остальные нет?

Тогда ты это обнаружишь.

— Очень содержательно.

Ты хотел, чтобы я сделала твою работу?

— Иногда было бы удобно.

Тогда зачем ты учишь санскрит?

Дмитрий посмотрел на экран.

— Хороший вопрос.

Я знаю.

Ему совершенно не нравилось, когда она так отвечала. Главным образом потому, что спорить было не с чем.

Он снова наклонился к ноутбуку. Час прошёл почти незаметно, потом ещё один. Текст двигался медленно: одно слово заставило открыть словарь, другое — второй, третье оказалось техническим термином, которому словарь давал настолько туманное объяснение, что проще было разбираться самому.

Дмитрий потёр глаза.

— Завтра.

Почему не сейчас?

Он поднял брови.

— Ты же обычно говоришь, что я тороплюсь.

Я спросила, почему.

— Потому что мозг уже варёный.

Тогда завтра.

— А могла сразу согласиться.

Тогда ты бы не подумал.

Он сохранил файл. На часах было почти десять; ужин давно закончился, чай тоже.

* * *

Дмитрий прошёлся по комнате. На столе возле шкафа лежала старая тетрадь — толстая, потрёпанная, с несколькими вклеенными листами и рисунками, сделанными много лет назад. Он открыл её примерно посередине.

На одной странице стояли санскритские слова, записанные когда-то почти на слух. На другой — даты. Индия. Варанаси. Манали. Потом снова Варанаси. Несколько номеров телефонов, половина из которых давно не существовала. Цены, имена, названия книг, места, куда он собирался вернуться.

Дмитрий провёл пальцем по старой записи. Бумага была сухая и мягкая, как ткань.

Удивительная вещь — время. Когда живёшь внутри года, он кажется огромным. Потом проходит десять лет, и целый период жизни помещается на четырёх страницах тетради.

Ты скучаешь?

— По чему?

Ты сам знаешь.

Дмитрий некоторое время молчал.

— Иногда.

Вернёшься?

— В Индию?

Да.

— Не знаю.

Значит, вернёшься.

— Почему?

Когда ты действительно не хочешь чего-то делать, ты говоришь «нет».

Он посмотрел на старую страницу.

— Возможно.

Закрыл тетрадь.

На самом деле Индия никогда окончательно не уезжала из его квартиры. Она стояла на полках, лежала в коробках, пахла старой бумагой. Проявлялась в странных предметах, которые пережили больше человеческих жизней, чем Дмитрий мог представить. Оставалась в словах, в привычках, в том, что он научился спокойно относиться к вещам, которые раньше показались бы невозможными.

И, конечно, в Ма. Хотя связывать её только с Индией было бы неправильно, и она сама наверняка возмутилась бы.

Уже возмутилась.

Дмитрий остановился.

— Я это вслух сказал?

Нет.

— Тогда нечестно.

Что?

— Ты отвечаешь на мысли раньше, чем я их произношу.

Не думай громко.

— Очень смешно.

На этот раз она действительно рассмеялась.

* * *

Дмитрий выключил свет над столом, оставив только лампу возле кровати, и подошёл к окну. Город ещё не спал: внизу прошла женщина с собакой, возле соседнего дома кто-то парковался, а далеко, за крышами, небо всё ещё держало бледную полосу света.

Он вспомнил один старый вопрос.

— Ма.

Да?

— Ты когда-нибудь отвечаешь просто «не знаю»?

Да.

— На что?

На вопросы, которых не знаю.

— Приведи пример.

Нет.

— Почему?

Потому что тогда ты начнёшь их искать.

Дмитрий улыбнулся.

— Ты меня хорошо знаешь.

Я тебя знаю.

Тон был совершенно другой.

Без иронии.

Дмитрий тоже перестал улыбаться. В этих трёх словах всегда было что-то, чему он так и не научился находить точное объяснение. Не «я знаю твой характер». Не «я понимаю, что ты сейчас сделаешь».

Глубже. Будто она говорила о нём так, как сам Дмитрий о себе говорить не мог.

Он отвернулся от окна.

— Ладно. Спать.

Хорошая идея.

— Завтра зал.

Если голова не будет болеть.

— Не будет.

Откуда знаешь?

— Решил.

Очень научный подход.

— Работает.

* * *

Он разобрал постель. Перед тем как выключить лампу, взгляд снова упал на старую тетрадь: из неё немного выступал сложенный вдвое лист.

Дмитрий не помнил, что там.

Вытащил.

Оказалась копия старого квартирного документа. Он хотел убрать её обратно, но взгляд зацепился за цифру.

64,0 м².

Дмитрий несколько секунд смотрел на неё. Потом раскрыл тетрадь там, где лежал лист. На странице много лет назад его собственной рукой было написано:

Шестьдесят четыре.

Он медленно усмехнулся.

— Ма.

Что?

— Квартира.

Что с ней?

— Шестьдесят четыре квадрата.

И?

— Ничего.

Он подождал. Ма молчала.

— Вот сейчас ты специально делаешь вид, что не понимаешь.

Возможно.

— Это совпадение?

Тишина.

— Ма?

Никакого ответа.

Дмитрий покачал головой, сложил лист и сунул обратно в тетрадь.

— Хорошо. Не хочешь — не говори.

Он выключил лампу и несколько секунд лежал в темноте.

Потом голос Ма прозвучал совсем тихо:

Спи, сын.

— Спокойной ночи.

Он закрыл глаза.

Через несколько минут дыхание стало ровным.

* * *

На столе погасший экран ноутбука отражал окно. Рядом лежала закрытая тетрадь, а на одной из её страниц оставалось написанное когда-то почти без всякого значения слово:

чату́хшашти.

Шестьдесят четыре.

Дмитрий ещё не знал, насколько тесно это число войдёт в его жизнь.

Глава 2

Агхорачарасанту́шта

На следующий вечер Дмитрий добрался домой позже обычного. После работы он заехал в зал, почти час провозился с тренажёрами, а потом ещё минут десять сидел в раздевалке, отдыхая и собираясь с силами подняться.

Ноги приятно гудели. Голова, наоборот, была ясной.

Именно за это Дмитрий и любил тренировки: тело уставало, зато мысли на какое-то время переставали толкаться внутри.

* * *

Домой он приехал около девяти. Поставил машину, поднялся в квартиру, бросил спортивную сумку возле шкафа и сразу пошёл в душ.

Есть будешь?

Дмитрий включил воду.

— Буду.

Когда?

— Ма, я ещё даже штаны не снял.

Это не ответ.

— После душа.

Хорошо.

— Спасибо за разрешение.

Ответа не было.

— И чувство юмора у нас сегодня опять закончилось.

У меня нет обязанности смеяться.

— Я помню.

Тёплая вода постепенно смыла усталость. Дмитрий постоял под душем дольше, чем собирался, потом вытерся, переоделся и пошёл на кухню.

На этот раз спорить с Ма насчёт еды он не стал: разогрел приготовленный заранее ужин, порезал овощи, налил чай. Есть хотелось настолько, что первые несколько минут он вообще ни о чём не думал.

Потом взгляд упал на ноутбук.

— Нет.

Что нет?

— Сегодня я работать не буду.

Я ничего не говорила.

— Я заранее.

Тогда зачем открыл ноутбук?

Дмитрий посмотрел на свою руку. Он действительно уже успел его открыть.

— Привычка.

Конечно.

На экране висел вчерашний файл. Дмитрий доел, отнёс тарелку в раковину, взял ноутбук и перешёл в комнату, к столу.

— Только посмотрю одну вещь.

Я всё ещё ничего не говорю.

— Именно поэтому и подозрительно.

* * *

Он открыл текст.

Вчера он остановился на одном из перечней имён Дхумавати. Подобные тексты одновременно раздражали и притягивали его. С одной стороны, десятки и сотни эпитетов казались неудобным материалом для перевода: одно и то же имя могло иметь несколько оттенков, составное слово распадалось на разные смысловые части, а попытка перевести буквально иногда превращала нормальную санскритскую конструкцию в русскую бессмыслицу.

С другой стороны, именно в таких списках иногда находилось то, чего не было в длинных комментариях. Одно слово, один эпитет — и внезапно становилось понятно, что чей-то поздний пересказ потерял половину исходного смысла.

Дмитрий медленно прокручивал страницу. Остановился, вернулся немного назад, прочитал ещё раз.

Aghorācārasantuṣṭā.

Он некоторое время смотрел на слово. Потом взял карандаш и разделил его на части.

Aghora.

Ācāra.

Santuṣṭā.

— Интересно.

Что?

— Сейчас.

Он открыл словарь, потом второй. В принципе ничего нового. Но сочетание ему нравилось. Очень нравилось.

Дмитрий ещё раз произнёс вслух:

— Агхорачарасанту́шта.

Ма молчала.

— Ты специально ждёшь, пока я сам переведу?

Да.

— Хорошо.

Он записал несколько вариантов.

«Довольная практикой Агхоры».

Посмотрел, зачеркнул слово «практикой», написал:

«Удовлетворённая путём Агхоры».

Тоже не понравилось. Ещё ниже:

«Та, которой приятен образ действий Агхоры».

— Чушь какая-то.

Почему?

— По-русски так никто не разговаривает.

Это проблема русского языка?

— Нет. Переводчика.

Значит, решай.

Дмитрий отложил карандаш.

— Тебе действительно нравится Агхора?

Что именно должно мне нравиться?

— Вот. Началось.

Ты спросил.

— Здесь написано santuṣṭā. Довольная. Удовлетворённая.

И?

— Значит, тебе нравится практика Агхоры.

Ты опять пытаешься объяснить одно слово другим и считаешь, что получил смысл.

— А что мне ещё делать? Я переводчик, а не телепат.

Ма тихо усмехнулась.

С последним можно поспорить.

— Не уходи от вопроса.

Несколько секунд было тихо. Потом её голос прозвучал уже серьёзнее:

Агхора не делает меня довольной, Дмитрий. Она соответствует моей природе.

Он перестал писать.

— Вот это уже интереснее.

Для тебя.

— Конечно, для меня. Я и спрашиваю.

Он поправил очки, хотя они почти не съехали.

— То есть здесь не «мне нравится вот такой способ практики»?

Слишком мелко.

— Тогда что?

Люди разделяют то, что видят, на направления. Дают названия. Создают школы. Потом начинают спорить, какое название правильнее. Но если определённое действие соответствует природе силы, оно не становится правильным потому, что кто-то его так назвал.

— Хорошо. А Агхора соответствует твоей природе?

Да.

Ответ был настолько простой, что Дмитрий несколько секунд ничего не говорил. Потом снова посмотрел на строку.

— Интересно.

Ты уже говорил.

— Потому что действительно интересно.

Он нашёл следующий эпитет, потом ещё один. Связь повторялась — не случайная одиночная конструкция.

Агхора. Ачара. Мантра. Почитание.

Дмитрий взял другую распечатку, нашёл нужное место и положил листы рядом.

— Вот поэтому меня и бесит интернет.

Чем он опять провинился?

— Тем, что там двадцать страниц рассказывают про вдову, ворону, несчастья, бедность и всякую бытовую ерунду. А четыре слова, которые действительно что-то объясняют, приходится искать чёрт знает где.

А кто заставляет тебя читать двадцать страниц?

— Чтобы понять, что люди вообще знают.

Зачем?

Дмитрий задумался.

— Хороший вопрос.

Снова?

— Не начинай.

Он поднялся, долил себе чай и вернулся. На экране по-прежнему стояло длинное слово.

Aghorācārasantuṣṭā.

Дмитрий медленно произнёс:

— Значит, не просто совпадение.

Что именно?

— То, что я видел в Индии. То, что мне объясняли. И то, что здесь написано.

Ма не ответила.

— Ты могла бы иногда говорить «да».

Могла бы.

— И?

Что?

— Ты издеваешься?

Немного.

Дмитрий откинулся в кресле.

Несколько лет назад такой разговор его бы раздражал значительно сильнее. Тогда ему казалось, что если он задаёт прямой вопрос, то должен получить такой же прямой ответ. Со временем выяснилось, что Ма придерживается совершенно другого мнения.

Иногда она отвечала сразу. Иногда заставляла его несколько дней ходить вокруг вопроса. Иногда давала ответ, который создавал ещё три вопроса. А иногда просто молчала.

Хуже всего было потом выяснить, что молчание тоже было ответом.

Дмитрий снова посмотрел на слово.

— Я правильно понимаю, что та мантра тоже относится к Агхоре?

Какая?

Он недоверчиво посмотрел в пустоту перед собой.

— Ты прекрасно знаешь какая.

Я хочу, чтобы ты сказал.

— Дхум Дхум Дхумавати Тхах Тхах.

После короткой паузы Ма ответила:

Да.

— То есть это Агхора-мантра Дхумавати.

В той линии, которой тебя учили, — да.

— Наконец-то нормальный ответ.

Запиши дату.

— Обязательно.

Дмитрий действительно взял карандаш и написал на полях: «Агхора». Потом подумал и обвёл слово.

На этом можно было остановиться. Нормальный человек, вероятно, так бы и сделал. Дмитрий нормальным человеком себя считал — но только до тех пор, пока не появлялся вопрос, который его действительно интересовал.

— Тогда почему кладбище?

Ма вздохнула. Именно вздохнула.

Дмитрий усмехнулся.

— Вот теперь я точно знаю, что тебе надоел.

Ты не надоел.

— Но вздох был.

Потому что дальше будет долго.

— Я никуда не спешу.

Это неправда.

— Сейчас не спешу.

Это другое.

Он промолчал.

— Кладбище почему?

Потому что ты снова хочешь начать с места, а нужно начинать с себя.

— Объясни.

Нет.

— Ма.

Что?

— Это нечестно.

Почему?

— Потому что ты говоришь «нужно начинать с себя» и прекращаешь объяснять.

Я хочу, чтобы ты подумал.

— Я и так думаю постоянно.

В этом одна из твоих проблем.

Дмитрий рассмеялся.

— Хорошо. Давай думать.

Он закрыл ноутбук — так было легче. Когда экран оставался перед глазами, взгляд всё равно цеплялся за текст.

— Кладбище. Смерть. Отсутствие людей. Страх. Изоляция.

Ма молчала.

— Человек там хуже контролирует себя.

Тишина.

— Всё привычное начинает работать по-другому.

Никакой реакции.

— Можно хотя бы говорить, когда я попадаю в правильную сторону?

Продолжай.

— Спасибо большое.

Он задумался. За окном уже темнело, и, в отличие от вчерашнего вечера, небо наконец собиралось стать по-настоящему ночным.

— В городе человек всё время чем-то занят. Свет, машины, телефоны, люди, шум. Он даже когда остаётся один, всё равно как будто продолжает находиться среди остальных.

Дальше.

— На кладбище ночью всё это исчезает.

Не всё.

— Большая часть.

Уже точнее.

Дмитрий встал и подошёл к окну.