Начальник 1. Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?!

А на самом краю видимости, там, где дорога уходила за холмы, торчала тонкая белая башня без окон, с площадкой наверху.

Вода была первая настоящая проблема, потому что скважина осталась там. В канистрах у нас имелось литров триста, ещё сколько-то в системе отопления, и всё. Река шумела за полем, но до неё было далеко, и лезть туда с канистрами по незнакомой местности, где ночью кто-то ходит вокруг забора, мне пока не хотелось.

К восьми я собрал всех у ворот и раздал задачи.

Рустам и Гера – разбирать завал в проходе, потому что там под металлом лежит стеллаж, а стеллаж нам ещё пригодится. Славик – прикинуть по электрике, что мы можем себе позволить, и составить список всего, что у нас есть, до последней банки краски. Стас – обойти периметр и проверить забор по всей длине, где просел, где дыра. Саныч – на кухне.

– Почему я на кухне? – спросил Саныч.

– Потому что ты вчера сказал, что у нас жрать нечего.

– Я сказал, что жрать нечего. Я не сказал, что я повар.

– Саныч.

– Хуяныч, – отозвался он привычно. – Ладно, разберусь. Только чтоб потом никто не говорил.

Стас вернулся с обхода через час, мокрый до пояса, и доложил, что забор целый, а за углом в траве стоит вкопанный каменный столб с незнакомыми буквами. Буквы, сказал он, вырезаны так, что он присел и потрогал их пальцем. Больше он ничего не сказал, и я тогда не переспросил.

Перед тем как всех развести, Саныч отозвал меня в сторону.

– Тёма.

– Ну?

– Ты чего решил-то?

– В смысле?

– В прямом. – Он закурил, посмотрел на поле. – Ты им задачи раздал, молодец. А дальше чего? Мы тут неделю просидим, две. А потом?

– А потом будем работать.

– На кого?

Ответа на этот вопрос у меня не было, и Саныч это увидел.

– Ты не обижайся, – сказал он. – Я не подкалываю. Я к тому, что ребята будут смотреть на тебя. Не на меня, не на Славика. На тебя. И если ты не знаешь, куда мы идём, они это через три дня поймут.

– Знаю, – сказал я.

– Ну и хорошо, – сказал Саныч и пошёл на кухню.

Знал я примерно ничего.

Разбирали завал до полудня.

Металл лежал полосой, внахлёст, углом вниз, и каждый лист был прижат следующим. Кран туда не заходил, поэтому таскали руками.

Лист тройки полтора на три идёт под сотню кило, и вдвоём его можно взять, если брать правильно. Гера цеплял один край, Рустам второй, а я подсовывал лом и отрывал лист от следующего, потому что они за ночь слежались и держались друг за друга, как приклеенные. Потом лист вели боком к стене, ставили на ребро и отпускали. Он гудел.

На третьем Гера сорвал мозоль и молча обмотал ладонь тряпкой. Перчатки лежали в инструменталке, а ключ от инструменталки висел на щитке за завалом, и лезть за ним значило сначала разобрать то, что мы разбирали.

Тройку мы ставили к стене, десятку и всё, что толще, оставляли на месте: её без крана не поднять. Два листа при падении сложились углом, и Рустам, посмотрев на них, сказал, что выправит на прессе, и это были первые его слова за час. Ещё три ушли в брак: смялись волной, и на них теперь только резать заготовки.

Гера снял футболку на пятой минуте. Футболка у него была выцветшая, с треснувшей надписью Каменск-2014 и дыркой на плече, и он её носил четвёртый год, потому что она, по его словам, счастливая.

К обеду мы вытащили половину, и я сказал: перерыв, иначе до вечера никто не доживёт.

Железа у нас, если по-честному, оказалось не так много. То есть по земным меркам склад приличный. По здешним, где мы не знаем ни цен, ни где взять ещё, это был ящик с сокровищами, и тратить его надо было головой.

Саныч тем временем сварил суп.

Как он это сделал из бытовочных запасов, я не спрашивал. В супе была тушёнка, картошка, лавровый лист и, кажется, вермишель, и суп был такой, что Гера съел две миски и полез за третьей.

– Саныч, – сказал он с набитым ртом. – Ты чего раньше молчал?

– А ты чего раньше не спрашивал?

Это была лучшая минута за сутки. Мы сидели на ящиках у ворот, ели суп, светило солнце, и на пять минут всё стало почти нормально.

Потом на дороге появилась пыль.

Их было двенадцать.

Шли они не спеша, колонной по двое, и я успел разглядеть их за минуту до того, как они подошли на расстояние окрика.

Ростом они были мне по грудь и чуть выше. Не карлики, нормальные такие мужики, только сложены иначе: плечи широченные, грудь бочкой, руки толстые, шея в плечи. У шестерых бороды, у остальных нет. Одеты в кожу и клёпаное железо, на поясах топоры и короткие мечи, а у четверых в руках были самострелы, и они мне не понравились сразу.

– Стоим, – сказал я тихо. – Никто не дёргается. Гера, футболку надень.

– Чего?

– Надень футболку.

Они остановились шагах в тридцати и встали полукругом. Дальше не пошли.

Тот, что был впереди, седобородый, коренастый, с обломанным левым рогом на шлеме, поднял руку и что-то крикнул.

Кричал он членораздельно. Гласные, согласные, ударения, интонация под конец пошла вверх, и слышно было, что мне задали вопрос. Только я не понял ни единого слова.

Он крикнул ещё раз, громче.

– Тём, – сказал Стас сбоку, – он вроде спрашивает.

– Спасибо, Стас. Я догадался.

Стас за спиной у меня зашуршал и вдруг сказал:

– Тём, а можно я попробую?

– Что попробую?

– Ну, у меня переводчик стоит. Офлайн-словарь качал, для игры.

– Стас, какая игра.

– Нет, ну а вдруг.

Он вышел вперёд, поднял телефон и сказал в него: здравствуйте. Телефон подумал и выдал женским голосом фразу на английском.

Дворфы отшатнулись все двенадцать разом.

– Стас.

– Понял.

– Убери.

– Убрал.

Он убрал телефон, присел на корточки и стал чертить пальцем по земле. Нарисовал шесть палочек, потом обвёл их кругом, потом ткнул пальцем в нас. Потом нарисовал ещё двенадцать палочек и ткнул в них.

Седобородый посмотрел на землю, потом на Стаса, и что-то коротко сказал своим.

– Тём, он понял.

– Понял, – согласился я. – Продолжай.

Стас нарисовал волнистую линию, показал на неё, потом сложил ладони ковшиком и поднёс ко рту.

Дворф кивнул и показал рукой на север, туда, где за холмом шумела река.

Я поднял обе руки, ладонями вперёд, и сделал два шага вперёд.

Все четыре самострела поднялись одновременно.

Я остановился.

Гера, стоявший справа от меня, решил, что надо помочь, и начал показывать руками.

Он показал на нас, потом на небо, потом сделал руками что-то круглое, потом развёл их в стороны, потом хлопнул ладонями и показал на землю.

Седобородый смотрел на это внимательно. Потом что-то спросил у своего соседа. Сосед пожал плечами.

– Гера, – сказал я, не поворачивая головы. – Ты что им показал?

– Что нас сюда закинуло.

– А выглядело?

Гера подумал.

– Ну, наверное, не очень, – признал он.

Так мы простояли, наверное, минуту. Двенадцать дворфов с той стороны, шестеро наших с этой, между нами тридцать шагов вытоптанной травы и полное непонимание.

А потом из-за моей спины вышел Рустам.

Он как раз варил до обеда и маску поднял на лоб, а тут, услышав шум, опустил обратно. Ростом он метр семьдесят восемь, в кожаном фартуке, в крагах, лицо закрыто чёрным щитком с окошком. И всё это вышло из ворот и молча пошло к ним.

Один из молодых заорал, и болт ударил в створку ворот в полуметре от Рустама.

Дальше секунды три было очень тихо.

Рустам остановился, поднял маску, посмотрел на болт, потом на дворфов, потом на меня.

– Я чего, – сказал он. – Я поздороваться.

Седобородый заорал на своего так, что тот присел.

Орал он долго, минуты полторы, и хотя я по-прежнему не понимал ни слова, суть была абсолютно ясна, потому что на любом языке мира начальник ругает подчинённого одинаково. Молодой стоял красный, самострел держал стволом в землю и смотрел себе под ноги.

Потом седобородый повернулся к нам, приложил руку к груди и наклонил голову.

Я сделал то же самое.

– Так, – сказал я, не поворачиваясь. – Саныч, тащи котёл.

– Который?

– С супом.

– Тём, там на донышке.

– Значит, на донышке.

Мы вынесли котёл, поставили его посреди двора, я показал на него, потом на них, потом сделал шаг назад. Отошли все шестеро, к самым воротам.

Славик за моей спиной достал свою пачку от сигарет и что-то на ней записал.

– Ты чего пишешь? – спросил я тихо.

– Двенадцать голов, четыре самострела, шесть топоров, два меча коротких, осёл. Осла они за холмом оставили, я видел, пока они шли.

– Славик, зачем?

– Затем, что если их завтра станет двадцать, я тебе это скажу точно, а не на глазок.

Он был прав, и я в очередной раз пожалел, что он никогда об этом не забывает.

Они посовещались. Долго, минуты четыре, и было хорошо слышно, что мнения разделились. Потом от них отделился один, самый молодой, безбородый, и пошёл к котлу.

Шёл он медленно, ставя каждый шаг отдельно.

Дошёл, присел, понюхал. Посмотрел на нас. Мы стояли у ворот и старались выглядеть максимально безобидно, что при Гере получалось плохо.

Ложка у него была своя, деревянная, вырезанная и залоснившаяся от рук, и висела она на поясе в кожаном чехольчике. Он вытащил её движением, которое повторял тысячу раз.

Он зачерпнул, попробовал.

Потом попробовал ещё раз.

Потом позвал остальных, и через минуту у котла сидели все двенадцать.

Ели молча, быстро и до дна.

Гера рядом со мной сопел от возмущения. Суп он любил, суп был почти весь его, и то, что суп сейчас доедали двенадцать посторонних мужиков с топорами, било по нему сильнее, чем самострелы.

– Тём.

– Молчи.

– Я ничего не говорю. Я просто отмечаю.

Когда котёл опустел, седобородый встал, вытер бороду, посмотрел на меня и что-то сказал. Судя по интонации, поблагодарил.

Потом он показал на котёл. Потом на нас. Потом сделал руками движение, будто отламывает кусок.

– Он спрашивает, откуда еда, – сказал Славик.

– Славик, ты понял?

– Тём, я не идиот. Он на котёл показывает и рукой в рот тычет. Что тут понимать.

Я кивнул, показал на ворота и поднял палец: подождите.

Сходил в бытовку и вынес то, что у нас было под рукой из запасов: две банки тушёнки. Одну открыл ключом на месте, вторую оставил закрытой.

Открытую поставил на землю рядом с ними.

Пустую банку от супа, ту, что осталась с обеда, я взял с собой и держал в руке, потому что она мне была нужна для другого.

Седобородый посмотрел на открытую банку. Потом взял её, повертел, понюхал. Съел кусок пальцами. Кивнул.

А потом он увидел пустую банку у меня в руке и протянул за ней ладонь.

Я отдал.

С этого момента всё и изменилось, только я тогда не понял.

Он взял банку и стал её разглядывать. Сначала снаружи. Потом внутри. Потом поднёс к глазам, повернул к солнцу и стал смотреть на шов.

Шов у консервной банки закатной. Двойная завальцовка по кругу, одинаковая по всей длине, толщина стенки везде одна и та же, донышко штампованное, с рёбрами жёсткости.

Он смотрел на этот шов минуты две.

Потом позвал одного из своих, бородатого, с обожжёнными руками. Тот подошёл, взял банку и тоже стал смотреть. Потом достал из сумки какую-то железку, вроде маленькой скобы с зазором, приложил к краю банки в одном месте, потом в другом, потом в третьем.

И тут он сказал что-то очень тихо и очень длинно.

Все двенадцать замолчали.

– Тём, – сказал Стас негромко. – Ты видел, чего он сейчас сделал?

– Видел.

– Он её мерил.

– Видел, Стас.

Бородатый повернулся к нам и заговорил быстро, показывая на банку и тыча пальцем себе в грудь, потом на нас, потом опять на банку. Ни слова непонятно, а смысл понятен полностью: он спрашивал, кто это сделал.

Я показал на банку, потом развёл руками и покачал головой: не мы.

Он не поверил. Спросил ещё раз.

Я опять покачал головой, потом показал на цех у себя за спиной, потом на банку, потом сложил пальцы щепотью и сделал движение, будто беру и ставлю: такого мы можем много.

Он посмотрел на меня. Потом на цех. Потом на банку в своей руке.

И убрал её за пазуху.

Уходя к своим, он ещё дважды оглянулся на ворота.

– Тём, объясни мне, – сказал Стас, когда мы вернулись во двор. – Он реально из-за банки так завис?

– Реально.

– Это же банка. Это самая тупая вещь на свете. Их миллиард в день делают.

– У нас делают.

Стас открыл рот и закрыл.

– Смотри, – сказал я. – Ты видел, чем он мерил?

– Скобой какой-то.

– Он мерил толщину стенки в трёх местах. Знаешь зачем? Чтобы проверить, одинаковая ли она.

– И?

– И она одинаковая. Везде. Потому что её штамповали.

Стас посмотрел на цех, потом на дорогу, где двенадцать дворфов уносили нашу пустую банку.

– Тём, – сказал он. – А если у них тут вообще ничего одинакового нет?

Я тогда не ответил, потому что не знал.

Уходить они не стали.

Отошли на полверсты по дороге, к маленькому холму, и встали там лагерем: развели костёр, поставили две палатки, распрягли осла, которого я до этого не заметил. Двое сели на дороге к югу, двое к северу. Ещё двое сели напротив наших ворот, шагах в сорока, и стали смотреть.

– Это чего, – сказал Гера. – Это они нас теперь стерегут?

– Похоже.

– Так может, я схожу поговорю?

– Гера.

– Я по-хорошему.

– Гера, ты по-хорошему один раз уже сходил. Рустам вон до сих пор ворота ковыряет.

Рустам действительно ковырял ворота. Болт вошёл в железо на палец и сидел там намертво, и Рустам минут двадцать вынимал его пассатижами, а потом ещё столько же разглядывал наконечник.

– Ну? – спросил я.

– Ковка, – сказал он. – Хорошая.

– Насколько хорошая?

Рустам подумал.

– Я бы так не смог.

– Ты серьёзно?

– Серьёзно. – Рустам покрутил наконечник, поднёс к глазам. – Смотри. Грань чистая, ни завала, ни следа от молотка. Он его горячим доводил, потом правил, потом ещё раз. Тут работы часа четыре, если руками. И это ширпотреб, Артём Сергеич. Это у него в колчане просто лежит.

Он назвал меня по имени-отчеству, что делал раза три за четыре года, и всегда когда был чем-то поражён.

Это зацепило меня сильнее, чем самострелы. Рустам себя не хвалит и не прибедняется, он говорит, как есть, и если он говорит, что не смог бы, значит не смог бы.

Я взял наконечник, повертел. Гранёный, тяжёлый, с аккуратным переходом на втулку. Следов от напильника нет вообще, всё выведено под ковку.

– Слушай, – сказал я. – А ты бы сколько такой делал?

– С нуля? Полдня. Может, день.

– А их у него в колчане сколько?

Рустам посмотрел на дворфов, посчитал глазами.

– Штук двадцать.

Мы помолчали.

Ближе к вечеру я обошёл цех один.

Стоял он целый, чистый и мёртвый. Лампы не горели, вытяжка не гудела, компрессор молчал, и на всём этом уже начала оседать пыль, которой за день набралось прилично, потому что ворота простояли открытыми с утра.

Я прошёл вдоль станков и потрогал каждый. Лазер, фрезерный, обе токарки, сварочный. Всё это стоило больше, чем я заработал за жизнь, и всё это сейчас не стоило ничего, потому что включить его было нечем.

На фрезерном лежала деталь, которую Гера доделывал вчера. Заказ для Дмитрия Валерьевича, три штуки из пяти.

Я взял её, повертел и положил обратно.

К вечеру Славик закончил свой список и принёс его мне на трёх листах, исписанных с двух сторон.

Читать я его не стал. Спросил главное:

– Сколько мы протянем?

– Смотря как жить, – сказал Славик. – Если сидеть, топить дровами и жечь свет по вечерам – долго. Месяца три, может, больше. Если работать – до конца месяца, и это я оптимистично.

– А еда?

– С едой хуже. У нас бытовочные запасы, и они рассчитаны на то, что в понедельник кто-нибудь поедет в магазин. Дней на десять, если жрать как люди. На двадцать, если экономить.

– Вода?

– Вода в реке.

– Славик.

– Что Славик? Вода в реке, Тём. Триста литров у нас в канистрах, и всё. Хочешь мыться – иди на реку. Хочешь пить – иди на реку. Только у нас за забором двенадцать мужиков с топорами, и я лично туда не пойду.

Он был прав по всем пунктам, и от этого хотелось его придушить.

– Значит, так, – сказал я. – Завтра идём к реке. Все, кроме одного. Берём канистры, бочку на тачке и лопаты.

– А если они не пустят?

– Значит, будем разговаривать.

– Тём, у нас нет языка.

– Славик, у нас есть суп.

Я вышел за ворота, дошёл до среза и посмотрел на их лагерь.

Идти было недалеко, шагов двести, и всю дорогу я чувствовал спиной, как на меня смотрят из цеха все пятеро.

Костёр прогорел до углей, и над ним висел котелок.

А за их спинами, за холмом, шумела река, и завтра нам предстояло пройти мимо них, чтобы до неё дойти. Дворфы сидели вокруг, и двое, те, что смотрели на нас, всё так же смотрели, не отрываясь. Один из них, заметив меня, поднял руку.

Я поднял в ответ.

Стемнело быстро.

За ужином Саныч рассказал, как в девяносто первом на его старом заводе три месяца не платили, и мужики сначала вынесли всё, что плохо лежало, потом взялись за то, что лежало хорошо, и как их начальник цеха, Кузьмич, ходил и всех уговаривал потерпеть.

– И чего? – спросил Стас.

– А ничего. Дотерпели. Завод потом продали, а нас всех выкинули.

– Саныч, ты это к чему сейчас рассказал?

– К тому, – сказал Саныч, – что Кузьмич тогда всех уговаривал, а сам последний ушёл. Хороший был мужик.

Он посмотрел на меня и больше ничего не сказал.

Мы поужинали остатками, поставили дежурство и разошлись. Я взял первую смену, снова с Герой, и мы опять сидели у ворот, только теперь на нас смотрели.

Гера полез в карман, достал полпачки семечек, которые непонятно откуда взялись, и стал грызть.

– Тём.

– Ну?

– А если они завтра уйдут?

– Тогда завтра думаем, что делать.

– А если не уйдут?

– Тогда думаем сегодня.

– А если их станет больше?

– Гера.

– Молчу.

Он молчал двадцать секунд, я засёк.

– Просто я к чему, – сказал он. – Их двенадцать, у них топоры. Нас шесть, у нас болгарка. Я к тому, что если чего, то я первый.

– Ты первый чего?

– Ну, первый. – Он пожал плечами. – Кто-то же должен.

Я на него посмотрел. Тридцать пять лет, бритый затылок, футболка в ночной холод, и он всерьёз это сказал.

– Никто ни первый, ни второй, – сказал я. – Работать будем.

Часов в десять у них в лагере стало темно: костёр прогорел, угли занесло золой, и от холма осталось только красноватое пятно.

А потом кто-то из них поднялся, подошёл к тому месту, где сидели дозорные, и что-то поставил на землю.

Я не понял, что именно. Что-то небольшое, с кулак.

Он присел над этой штукой, поводил над ней рукой, и штука загорелась.

Не вспыхнула, не задымила, не дала искру. Загорелась белым светом, довольно ярким, и осветила метров на пять вокруг: траву, сапоги, бороду дозорного и его руки на коленях.

Никакого огня.

Гера рядом со мной перестал жевать.

Я поднялся с ящика и подошёл к самому срезу, чтобы видеть лучше.

Свет от неё лежал на траве круглым пятном. Он на эту штуку даже не смотрел. Сидел под ней и чинил ремень, потому что света хватало.

Мы сидели и смотрели, как эта штука горит. Горела она без единого мерцания, и ветер её не трогал.

– Слушай, – сказал Гера. – А может, у них там батарейка?

– Может.

– Ну а чего. Может, у них тут всё на батарейках, а мы тут сидим.

Мы помолчали.

Штука горела. Дворф под ней шил ремень. Второй дозорный дремал, привалившись к камню, и свет ему не мешал.

– Тём, – сказал Гера очень тихо. – Он её рукой зажёг.

________________

Понравилось? Не будь дворфом-скрягой, поставь лайк! Иначе суп не получишь.

Спасибо за чтение!

Глава 3

Утро третьего дня началось с того, что Славик объявил: воды осталось на два дня, если не мыться, и на день, если мыться.

Мыться никто не собирался, но это ничего не меняло.

– Идём к реке, – сказал я. – Гера, Рустам, Стас со мной. Славик остаётся на воротах, Саныч на хозяйстве.

– А почему я остаюсь? – спросил Славик.

– Потому что если тебя оставить у реки, ты там будешь считать воду.

– И правильно бы делал.

За два дня мы притёрлись к новому порядку быстрее, чем я ожидал.

Спали в бытовке, все вместе, на матрасах, которые Славик достал непонятно откуда. Умывались из канистры по кружке на человека. Кухня работала на плитке от генератора, и Саныч уже второй день кормил нас так, что Гера начал подозревать заговор.

Хуже всего было с куревом. Курили трое, запас у каждого свой, и тут началась настоящая экономика: Гера пытался стрелять у Саныча, Саныч не давал, Славик считал чужие сигареты вслух.

Мы взяли всё, во что можно налить: шесть двадцатилитровых канистр, две бочки на двести литров, тачку и садовую тележку, которая жила у нас на заднем дворе с прошлой весны и на которой Гера возил металл. Тележку жалко было, но ничего другого не имелось.

Дворфы у себя на холме встали рано. Когда мы выкатили тачку за ворота, все двенадцать уже стояли и смотрели.

Идти было тяжело сразу. Тачка на кочках вихляла, тележка цеплялась колёсами за траву, и уже через сто шагов стало ясно, что вернуться с полными бочками будет весело.

Трава по колено, мокрая, и в ней всё время что-то шуршало и разбегалось.

Прошли мы шагов пятьдесят, и от лагеря отделились двое: седобородый и с ним тот, у которого руки в старых ожогах.

Мужиков я на всякий случай остановил.

Седобородый подошёл шагов на десять, ближе, чем вчера, и это уже было что-то. Посмотрел на тачку. На канистры. На бочки. Потом на нас.

Я показал на бочки, потом в сторону реки, потом сложил ладони ковшиком.

Он кивнул.

Потом сказал что-то короткое, махнул рукой в ту же сторону и пошёл рядом.

Вблизи они выглядели ещё внушительнее.

Ростом седобородый был мне до подбородка, и это при том, что я не низкий. Зато в плечах он шёл, наверное, метра полтора, и плечи эти были нажиты работой, а не залом. Руки у него были короче моих и толще вдвое.

Второй, с ожогами, был помоложе, борода чернее, и он всю дорогу что-то жевал.

Так мы и двинулись: четверо наших с тачкой и тележкой, и двое дворфов сбоку, шагах в пяти. Первые триста метров все молчали и делали вид, что так и надо. Потом Гера не выдержал.

– Тём.

– Что?

– Он мне на ногу смотрит.

– На какую?

– На левую. Уже третий раз.

Я посмотрел. Действительно смотрел, и не на ногу. На ботинок.

Ботинки у нас были обычные рабочие, с металлическим подноском, литая подошва, шнуровка. И вот на эту подошву дворф косился всю дорогу, а на середине пути не выдержал, что-то сказал напарнику, тот заржал, и седобородый пихнул его локтем.

– Чего это они? – спросил Стас.

– Не знаю. Подошва им нравится.

По дороге Стас пытался разговаривать.

Он тыкал пальцем в предметы и называл их по-русски, а потом ждал. Дворфы сначала не понимали, чего он хочет, потом младший сообразил и начал отвечать.

Так мы за двадцать минут выучили четыре слова: вода, камень, трава и, кажется, дурак. Последнее младший сказал, глядя на Геру, и седобородый его не поправил.

К реке мы вышли минут через двадцать.

Она оказалась куда серьёзнее, чем виделась от ворот. Метров сорок в ширину, быстрая, с камнями по всему руслу, и выше по течению шёл порог: вода валилась через каменную гряду, и шум там стоял такой, что говорить приходилось громче.

Вода была прозрачная до дна. Дно каменное, галька, и по гальке ходили тени от рыбы.

Рыба была крупная. Не то чтобы огромная, но такой рыбы у нас в области не водится нигде, кроме как в чужих рассказах.

Берег с нашей стороны шёл галечной косой, дальше поднимался травяной откос. С той стороны стояли деревья прямо у воды, и ветки свисали до самой поверхности.

Пахло холодной водой и мокрым камнем.

– Ох ты ж, – сказал Гера. – Гремит-то как. Гремучая.

– Гремучая, – повторил Рустам, и имя у реки звучало.

Он поставил канистру, стянул футболку и полез.

– Гера!

– Да я быстро!

Он зашёл по пояс, взвыл, вышел обратно, постоял, подышал и полез снова. Через минуту он уже плескался, орал, что вода нормальная, и звал остальных. Рустам молча набирал канистру. Стас снимал.

Дворфы стояли на берегу и наблюдали за Герой молча и очень внимательно. Младший что-то сказал. Седобородый ответил одним словом.

Судя по тому, как оба потом посмотрели на воду и покачали головами, речь шла о том, что вода холодная и что этот сумасшедший про это не знает.

Пока Гера обсыхал, я сходил к порогу.

Гряда шла поперёк русла, камни крупные, обкатанные, и вода валилась через них одним широким сливом. Внизу пена, воронка, дальше опять спокойное течение.