Прорва

Даже в полдень солнце здесь стояло низко. Там, где оно попадало на стену, лёд блестел, а теневая сторона оставалась синей. Вертолёт накренился, и на освещённой стене, поперёк серых слоёв, я увидела тёмную дугу, темнее земли и льда вокруг и слишком большую. Никифоров наклонился и прокричал мне в самое ухо:

— Вот оно.

На краю стояли палатки и буровая на санях. Внизу, под самой стеной, горело оранжевое пятно брезента.

Сели на поляне в сотне метров от края. Между палатками и обрывом оставили широкую полосу, по которой ходили только вдоль натянутой ленты, а у самого края стояли вешки с красными флажками. На одной висела кружка: кто-то приспособил вешку под крючок. Лопасти ещё крутились, когда к нам, пригибаясь, подбежал человек в оранжевой куртке, широкий, коротко стриженный, с рацией на груди. Он пожал руку Никифорову, потом мне.

— Дергачёв, Роман, — представился он. — Горноспасатель. Отвечаю здесь за то, чтобы все вернулись.

За ним стояла девушка в пуховике не по росту, с красными от бессонницы глазами. Она поздоровалась, и я узнала голос с видео, тот, что спросил «бу туох?». Туйаара Кычкина, палеонтолог. Скважина и камера были её. Руки она держала в карманах, и по тому, как натянулись карманы, было видно, что там кулаки.

У костра сидел человек лет шестидесяти в выцветшей энцефалитке и чистил рыбу. Это был Прокопий из посёлка: он возит экспедицию на лодке и смотрит за генератором. На вертолёт он даже не поднял глаз. Двое районных полицейских курили у палатки и делали вид, что им всё это неинтересно.

— Ночью что-нибудь было слышно? — спросила я.

— Пело, — ответила Туйаара. — Через пробку было слышно. Каждые несколько минут одно и то же: до того места, потом «дальше не поют», потом опять сначала. Никто не спал.

Шов спального мешка, отпечатавшийся у неё на щеке, говорил, что под утро она всё-таки уснула, одетая и ненадолго. Спорить я не стала.

— А с утра?

— Под утро щёлкнуло, и стало тихо. — Она помолчала. — Как будто выключили.

— Плёнка могла кончиться.

— Могла, — согласилась она и впервые чуть улыбнулась, одним углом рта. — Наверное.

— За дверью кто-то живой. Свет там погасили вчера, а плёнку сегодня.

Роман кивнул так, будто я назвала ему цифру на приборе.

— Значит, вынем. Мы никого не оставляем.

Прокопий принёс нам чай в железных кружках, из термоса, слишком горячий. Он посмотрел на Прорву поверх своей кружки.

— Там чего только не находили, — заметил он.

— Человека в мамонте не находили, — возразила Туйаара.

— Мамонт ещё не доказан. — Прокопий отпил. — Здесь всё на что-нибудь похоже, пока не подойдёшь.

Я спросила, что он сам слышал ночью.

— Плёнка пела, это я понимаю, — ответил он без всякой насмешки, устало: эту историю ему, видно, рассказывали уже не раз. — А голосов здесь нет. Ветер голоса делает, лёд трещит. Если ночью одному сидеть, можно и родственников услышать.

Он показал подбородком вниз, на оранжевый брезент под стеной.

— Я вон генератор слышу. Его и слушаю.

Пока Никифоров говорил с районными, я попросила Туйаару рассказать про вчерашнее по порядку. Показания лучше брать сразу, пока человек ещё не пересказал их себе столько раз, что начал верить пересказу.

— Мы брали керн из тёмного слоя, — начала она. — На шестом метре бур провалился. Я записала время: пятнадцать тридцать шесть. Из скважины пошёл тёплый воздух, и сразу стало слышно песню, будто кто-то её включил. Роман решил, что это газ, всех отогнал, померил. Газа не было. Тогда опустили камеру. Остальное вы видели.

— Кто первым увидел тело?

— Я. Я сперва решила, что это кто-то из наших, хотя все стояли рядом. Человек лежит, значит, как-то вошёл. — Она помолчала. — Потом увидела дверь. Человеку я ещё могла придумать объяснение. Двери не смогла.

— Кто спросил «почему»?

Она посмотрела на свои ботинки.

— Я. Я не знала, что это плёнка. Мне показалось, он мне ответил.

Сначала я подошла к краю стены. Роман не пустил меня ближе, чем на пять шагов: по краю шли трещины, в которые можно было просунуть руку, и было понятно, какой кусок упадёт следующим. Снизу поднимался звук, какого я не слышала ни в одном месте на земле, будто в огромной комнате разом капали сотни кранов. Ветер тянул из Прорвы холодом.

Спуск шёл с пологой стороны, в полукилометре от лагеря, и туда вела тропа по склону над рекой. Склон смотрел на юг. Лиственницы на нём кончились, и под ногами была уже не тайга: сухая седая трава по колено, жёсткая, и между ней кустики полыни. Я сорвала веточку и растёрла в пальцах, как растираю всё, что хочу понять по запаху. Пахло горько и сухо, совсем не тайгой.

— Степь, — бросила Туйаара, не оборачиваясь. — Кусок той, что была здесь до леса. По Яне таких осталось несколько склонов, где солнце.

Больше она ничего не добавила, и я вытерла пальцы о куртку.

Вниз вела тропа, натоптанная за лето, по глине и вытаявшим корням, по доскам, которые кто-то набросал на самые топкие места. Прорва звучала. Со стены всё время капало, по дну бежали ручьи, и то там, то тут с шорохом сползал вниз кусок грунта величиной с ведро. Один раз сорвался кусок побольше, с мешок, метрах в десяти впереди, и Роман, не глядя, взял меня за рукав и отвёл на шаг в сторону, как отводят ребёнка от лужи. Туйаара объяснила, что к вечеру, когда подморозит, стена затихнет, и ночью здесь слышно, как в ушах шумит собственная кровь.

Пахло сырым погребом, а у стены ещё и старым мясом. Этот запах я знаю по эксгумациям, только здесь он был гуще и холоднее. Из низкой тучи над рекой посыпалась крупа, первая в этом году, и таяла на глине.

Стена поднималась над нами метров на пятьдесят. Она была слоистая, серая, с белыми жилами льда, и из неё торчали корни, кости и ветки, которым было не меньше лет, чем костям. На высоте человеческого роста по стене тянулся тёмный пласт, бурый, почти чёрный, в длинных рыжих волосах, и в одном месте его край выгибался наружу, как бок.

— Это шкура, — пояснила Туйаара. — Мы сначала думали, что какой-то слой торфа. Потом нашли волос.

— Мамонт?

— Видно метров сорок, и это только край. Мамонтов такого размера не бывает.

Голос у неё был спокойный: это она, видно, поняла давно и до сих пор никому не говорила.

Под тёмным пластом, у самого основания стены, был натянут оранжевый брезент, как навес над входом в палатку. Под ним тарахтел генератор, и я перестала его замечать уже через минуту.

— Брезент зачем? — спросила я.

— От солнца. Утром солнце бьёт прямо сюда, в стену. Мясо на свету за день начинает течь, так что всё, что вскрыли, мы закрываем.

Роман с утра расширял скважину пилой. Бензопила с длинной шиной лежала на ящике, а рядом кучкой лежали чёрные обрезки. Он поднял один и дал мне. Снаружи обрезок был чёрный и твёрдый, как резина на морозе, но там, где его держали пальцы, уже краснел и становился мягче, и запах от него пошёл сильнее.

— Под пилой звенит, — отозвался Роман. — Как лёд. Я в шахтах всякое резал, такого не было.

Скважина стала лазом: круглая дыра в тёмном пласте, чуть шире плеч, уходила внутрь с небольшим уклоном вниз. Из неё тянуло теплом, и на холодном воздухе было видно, как у края дрожит воздух.

Прокопий спустился следом за нами долить генератор и остановился посмотреть.

— Бабка говорила, голову зверю не режут, — пробормотал он.

— Это бок, — возразил Роман.

— А я и не говорю, что голова. Я говорю, что бабка говорила. — Он закрутил крышку канистры. — Она ещё говорила, что Прорву начали люди. В шестидесятые тут стояли какие-то, свели лес под стройку, мерзлоту оголили, она и потекла. Вон оттуда всё пошло.

Он показал наверх, на край стены, где висели пьяные лиственницы, и пошёл обратно к тропе.

Роман опустил в лаз газоанализатор на шнуре и долго смотрел на экран.

— Кислорода двадцать и девять, — доложил он. — Сероводорода ноль, метана ноль. Как у нас на улице.

— Это нормально?

— В закрытой полости внутри туши? — Он поднял на меня глаза. — Нет.

Я достала термометр. Снаружи под брезентом было плюс шесть. У самого лаза термометр показал плюс одиннадцать. Солнца под брезентом не было, это дышало оттуда.

План у Никифорова был простой: я осматриваю тело на месте, Роман расширяет лаз, к вечеру тело поднимаем наверх, а с дверью разбираемся, когда я скажу, что можно.

Роман хотел идти первым. Никифоров решил, что первым пойдёт эксперт, потому что там место происшествия, и чем меньше народу пройдёт по нему до осмотра, тем больше оно расскажет. Роман спорить не стал. Он надел на меня обвязку, проверил каждую пряжку, пристегнул верёвку и дал рацию.

— Каждые пятнадцать минут я тебя вызываю, — предупредил он. — Не ответишь, иду за тобой. Это не обсуждается. Колено ставь сюда. Левой рукой вот здесь не опирайся, крошится. Метра через два увидишь белую метку, там можно развернуться.

На доске, прибитой к ящику у брезента, он написал маркером: «17.09. 13:40. Винокурова. Вход в полость». Каждый спуск он записывает на эту доску. Я спросила, чьё это правило.

— Моё. В четырнадцатом году у нас в шахте двое остались, потому что никто толком не знал, кто куда пошёл. С тех пор пишу.

Туйаара протянула мне свой запасной ручной фонарь. На корпусе маркером было написано «Т. К.».

— Верну, — пообещала я.

— Не спешите. Я серьёзно. Вчера мы торопились увидеть.

— И?

Она отвела глаза.

— Увидели.

Ладони в перчатках у меня вспотели. Объяснять себе, почему, я не стала. Я надела налобный фонарь, встала на колени и полезла.

Лаз шёл вниз и был тёплый, как нора. Стенки под перчатками были мягче, чем снаружи, и чуть подавались. Генератор за спиной тарахтел всё глуше, его звук отставал от меня, как отстаёт собака, которой не велели идти дальше. Белая метка оказалась куском изоленты на стенке, и возле неё я смогла встать на колено. Когда генератор почти пропал, впереди стал слышен другой звук, мелкое частое тиканье, как у будильника под подушкой. Я включила диктофон, не сразу поняв зачем: мне хотелось, чтобы этот звук остался записан. Часы с видео шли, и теперь я их слышала.

Ещё через метр лаз расширился, и изменился воздух.

Я знаю, как пахнет в квартире, где человек умер вчера. Тёплый стоячий воздух и сладковатый оттенок, который ещё не стал запахом, а только собирается им стать. Здесь пахло так.

Потом лаз кончился. Я спустила ноги в пустоту, нащупала опору и встала на доски.

Глава 3