ЧЁРНЫЕ ДЖЕДАИ

Саарин сел. Стул под ним скрипнул громко, противно. Учёный дёрнулся, как от удара, поставил дипломат на стол, не разжимая пальцев, сказал голосом сухим, с хрипотцой, как будто он давно не пил:

— Тебя рекомендовали на Нар Шаддаа, командор. Сказали: не задаёт вопросов, делает работу, не предаёт.

— Меня рекомендовали плохо, — ответил Кайлен. — Я задаю вопросы. Много. Просто мои вопросы заканчиваются там, где у других начинается молитва.

Он кивнул на дипломат. Саарин снова сглотнул, огляделся. Трандошане перешли на родианский, их гортанные рыки перекрывали музыку. Вуки налил себе чего-то синего из фляги и пил, не отрываясь. Тви'лекша закончила танец, ей кинули кредитку, которую она поймала зубами, не прерывая движения. Никто не смотрел, никто не слушал, потому что в кантине «Пьяный астероид» каждый был занят своим делом. Делом здесь было забыться.

Саарин открыл дипломат. Защёлкнутый замок щёлкнул громко, как выстрел. Учёный дёрнулся ещё раз. Внутри оказался голопроектор старого республиканского образца, с потёртой латунной окантовкой и трещиной на линзе. Саарин нажал кнопку. Над столом повисла голограмма — голубая, с рябью, с артефактами, потому что линза была битая. Узнать можно было.

Типока-Сити.

Только не тот, что помнила Галактика, не тот, что был — со шпилями, уходящими в облака, с куполами, в которых отражались молнии вечного шторма, с миллионами окон, за которыми росли солдаты Республики. Теперь шпили были срезаны, купола пробиты, как яйца. Океан — серый, мутный, с плавающими обломками пластика и металла. Где-то вдалеке, на голограмме, ползал имперский зонд — чёрная точка на сером фоне.

— Красиво, да? — сказал Саарин. Голос у него стал тише, почти интимный. — Я там родился, в нижних уровнях. Мне было семь, когда меня забрали в академию. Я помню, как пахнет океан Камино на рассвете — солью и чем-то электрическим, как перед грозой.

Он помолчал, провёл ладонью по голограмме. Она пошла рябью.

— Они не просто утилизировали планету, командор. Они её выпотрошили. Палпатин забрал все данные — каждый файл, каждый эмбрион, каждую формулу. Типока-Сити затопили намеренно, чтобы нижние уровни никто не нашёл, чтобы никто не знал, что там было.

— Что там было? — спросил Кайлен.

Саарин посмотрел на него впервые прямо в глаза. В его глазах на секунду вспыхнуло что-то — не страх, а гордость, безумная, липкая гордость учёного, который знает то, чего не знают другие.

— Кузня, — сказал он. — Древняя. Ракатанская. Только не завод и не храм, а живой организм, вросший в литосферу на глубине одиннадцати километров. Мои коллеги нашли её тридцать лет назад. Мы не захватили её — мы её вырастили, перестроили под русин, под наш металл.

Кайлен замер. Русин на его груди отозвался не вибрацией, а гулом — тихим, тягучим, как гудение высоковольтного провода. Кайлен почувствовал, как металл нагрелся, впервые за долгое время. Он вспомнил, как Мастер на Руси говорил ему, что Кузня не плавит металл в огне, а поёт ему, что гармонические частоты размягчают русин до состояния густой смолы, что только так можно выковать броню, которая будет не одеждой, а второй кожей.

— Раката, — сказал он, не спрашивая, а утверждая.

— Адаптированная, — кивнул Саарин. — Биомеханический симбионт. Там, на дне, до сих пор горит огонь, тридцать лет горит. Никто не знает — ни Сенат, ни Джедаи, ни те, кто убил Джедаев.

Кайлен молчал, слушая, как гудит русин, как гудит реактор за переборкой, как трандошанин за соседним столом рычит на партнёра, проигравшего партию, как тви'лекша смеётся — тихо, устало, с кем-то у бара.

— Империя вернётся, — сказал Саарин. Голос у него снова дрогнул. — Через три цикла, адмирал Трен. Они хотят залить нижние уровни плазмой, чтобы ничего не осталось, чтобы Кузня стала мифом.

Он наклонился ближе. От него пахло потом и чем-то ещё — сладковатым, химическим, реактивной пылью или лекарствами.

— Я могу вывести тебя к Кузне. Я знаю коды, я знаю, как обойти сенсоры. Мне нужна эвакуация. Мне нужно, чтобы ты забрал Груз.

— Груз, — повторил Кайлен. — Ты опять за своё. Что в нём, я так и не понял.

Саарин посмотрел на него долго. Потом медленно, как старик, достал из внутреннего кармана халата маленький контейнер — вакуумный, с толстым прозрачным стеклом. Внутри была жидкость — густая, вязкая, с медленно оседающими хлопьями. Жидкость эта была не красной. Она была серебристой. Она светилась тускло, холодно, как лунный свет на снегу. Когда контейнер оказался на столе, русин на Кайлене запел — не загудел, а запел, тихо, почти неслышно. Кайлен почувствовал эту песню всем телом, от ключиц до пальцев в тяжёлых перчатках. Металл нагрелся ещё сильнее. Впервые за долгое время Кайлен почувствовал, что броня живая.

И тут он вспомнил, как Мастер на Руси говорил ему, что нанодроиды в крови Зари — это не оружие, а споры Кузни, что в теле девочки они поддерживают ту же резонансную частоту, что и сама Кузня на дне океана, что девочка — это живая, портативная Кузня, что именно поэтому его броня запела, когда контейнер оказался на столе, — она почувствовала присутствие части того, что её создало.

— Девочка, — выдохнул Саарин. — Клон, пятая фаза, но не та, что мы делали для Республики. В её крови нанодроиды, ракaтанские. Мы вшили их в эмбрион. Она — ключ, командор. Она может плавить русин без Кузни. Она может быть Кузней.

Кайлен смотрел на серебристую кровь. Он вспомнил запах горящего храма, вспомнил, как плавился световой меч его падавана — зелёный клинок, который он сам ему выдал, — как падаван кричал, как крик оборвался. Вспомнил, что Сила для него теперь не религия, не путь, а ресурс, как вода, как воздух, как металл. Этот ребёнок был самым ценным ресурсом в Галактике.

— Империя хочет её сжечь, — сказал Саарин. — Сенат — изучить, сепаратисты — купить. Я хочу, чтобы она просто жила. Забирай её, отвези на Русь. Там есть те, кто заплатит за неё горы золота.

— Мне не нужно золото, — прервал его Кайлен.

Он протянул руку. Перчатка — тяжёлая, тёмная, с шершавым русином на костяшках, — легла на контейнер. Металл отозвался теплом, не жаром, а теплом, как будто кто-то приложил к груди ладонь. В эту секунду Кайлен почувствовал, как что-то шевельнулось в груди — не в русине, а глубже, там, где два года назад была боль. Он подавил это движение, как подавлял каждое подобное движение, потому что Цех учил его, что эмоция — это деформация, что крик — это брак, что он должен быть пустым, как металл. Он стал пустым. Броня его снова замолчала.

— Мне нужен русин, — сказал Кайлен Вэйл. — Сырой, необработанный, три слитка, координаты Кузни.

Он поднял контейнер. Серебристая кровь качнулась внутри. Русин на его броне запел громче. Кайлен почувствовал, как по позвоночнику идёт тёплая волна, впервые за долгое время.

— Девочка — это просто цена за проезд, доктор.

Саарин кивнул быстро, слишком быстро. Вытер пот со лба рукавом халата. На рукаве осталось мокрое пятно.

— Договорились, — выдохнул он. — Три слитка, координаты. Чтобы её не мучили, обещаете?

Кайлен посмотрел на него долго. Потом медленно убрал контейнер во внутренний карман нательника. Металл на груди остыл. Песня стихла.

— Я ничего не обещаю, доктор, кроме того, что ты доживёшь до Камино.

Саарин кивнул, встал, забрал дипломат. Ушёл быстро, прижимая дипломат к груди, как щит. Кайлен остался сидеть, слушая, как гудит реактор, как трандошане ругаются на родийском, как тви'лекша начинает новый танец под другую песню, более быструю, как вуки за соседним столом рыгает так, что со стола падают стаканы, как бармен-трутень стучит шестью ногами по полу, отгоняя мух.

Где-то в кармане нательника, в вакуумном контейнере, тихо светилась серебристая кровь. Кайлен Вэйл допил холодный виски, поставил стакан на стол, встал. Русин на его броне молчал. Кайлен знал — он вспомнит песню, потому что металл всегда помнит.

Он пошёл к шлюзу. Трандошане замолчали, когда он проходил. Вуки поднял голову, посмотрел ему в спину, быстро отвёл глаза. Тви'лекша на сцене сбилась с ритма. Бармен-трутень перестал отгонять мух. Кайлен вышел в шлюз. Дверь за ним пискнула.

Впереди был мёртвый океан, имперский флот и ребёнок с серебром в венах. Кайлену Вэйлу было плевать на ребёнка. Русин пел. Кайлен всегда слушал, когда пел металл.

ГЛАВА 2. СОЛОВЕЙ-РАЗБОЙНИК

Гиперпространство гудело, как тысяча разъярённых пчёл, запертых в жестяной банке, и этот гул проникал сквозь дюрастильную обшивку «Соловья-Разбойника», сквозь изоляцию, сквозь кости Ривен Сторм, заставляя зубы ныть с такой силой, что хотелось выть в ответ.

Ривен сидела в пилотском кресле, обтянутом потрескавшейся кожей, которую она сама чинила три месяца назад куском синтетической ткани от старого скафандра, и смотрела на звёздные линии, размытые в бесконечные белые полосы, тянущиеся из центра иллюминатора к краям, как будто кто-то растягивал саму ткань реальности, пытаясь разорвать её напополам. Ей было тридцать два года, и за двенадцать лет пилотирования она научилась не смотреть на эти полосы слишком долго — от них начинала кружиться голова, и казалось, что корабль летит не вперёд, а падает куда-то вниз, в бездонную яму, где нет ни верха, ни низа, ни направления.

«Соловей-Разбойник» был старым грузовиком класса YT-1300, который кто-то когда-то любил, а потом бросил умирать на свалке Кореллии, и Ривен нашла его пять лет назад, когда бежала с Мустафара, с планеты, которая всё ещё пахла пеплом и плавленым металлом, где она вывозила беженцев из зоны бомбардировки, пока Вейдер сжигал планету дотла. Корабль держался на честном слове, на изоленте марки «дешёвый бакт» и на инженерном безумии самой Ривен, которая приварила к соплам дополнительные радиаторы от списанного шагохода AT-TE, направила в них выхлоп системы охлаждения кабины и теперь всегда летала в температуре плюс сорок пять градусов, потому что нормальная кофеварка сдохла ещё над системой Хатта, и она варила кофе прямо в турбине охлаждения левого двигателя.

Корпус корабля был лоскутным — стандартная дюрастиловая обшивка в семидесяти процентах площади была заменена на заплатки из листов старого республиканского корвета и обшивки дредноута Торговой федерации, и из-за этого «Соловей» имел «лоскутную» сигнатуру: сканеры то видели старый грузовик, то внезапно ловили эхо тяжёлого крейсера, и это сбивало с толку имперские патрули ровно на полсекунды — ровно столько, сколько нужно было Ривен, чтобы прыгнуть в слепую зону.

Сейчас корабль дрожал всем своим нутром. Двигатели, собранные из трёх разных моделей — Incom, Kuat Drive Yards и чего-то контрабандного с Нар Шаддаа, — выли на предельных оборотах, выплёвывая в вакуум струи ионизированного газа, которые светились болезненно-фиолетовым оттенком. Внутри кабины пахло перегретой изоляцией, машинным маслом и тем сладковатым, почти тошнотворным запахом, который выделяли фильтры системы жизнеобеспечения, давно выработавшие свой ресурс, и Ривен знала, что если она не сменит фильтры в ближайшие две недели, у неё начнётся коррозийная лихорадка — состояние, когда из-за окисления воздуховодов в систему попадает мелкая металлическая пыль, и через два часа начинает идти кровь из носа и лёгких.

На приборной панели мигал красный индикатор. Двигатель номер два перегревался, и температура росла с каждой минутой, и Ривен видела, как цифры на дисплее скачут, как сумасшедшие, и понимала, что если они войдут в атмосферу Камино на текущих оборотах, их сожжёт трением, и от корабля останется только облако плазмы и пепла.

— Камино через один прыжок, — сказала она вслух, хотя в кабине никого не было, кроме неё, и голос её прозвучал хрипло, устало, как будто она не говорила несколько дней. — Если мы войдём в атмосферу на этих оборотах, нас спалит обшивку. Мне нужно сбросить мощность главного реактора на двадцать процентов.

Она ударила кулаком по консоли, и индикатор мигнул, но температура не упала. Ривен выругалась тихо, беззлобно, потому что ругаться на корабль было всё равно что ругаться на старого пса — он всё равно не поймёт, а ты только потратишь силы.

За её спиной, в грузовом отсеке, стоял Кайлен Вэйл.

Ривен не видела его, но чувствовала — не Силой, у неё не было дара, она была обычным человеком, который научился выживать в галактике, где обычные люди жили недолго, а чувствовала его присутствием, тем самым холодом, который исходил от его брони, который проникал сквозь переборки, сквозь воздух, сквозь саму кожу, и который делал его присутствие почти физически ощутимым. Русин на его груди тихо гудел, реагируя на искажения пространства, и этот гул сливался с воем двигателей, создавая диссонанс, от которого у Ривен начинала болеть голова.

Она не любила Кайлена. Не потому что он был Чёрным Джедаем — она видела джедаев, и они были не лучше и не хуже обычных людей, просто с оружием, которое умело резать реальность, — а потому что он был пустым. Пустым, как колодец, из которого выкачали всю воду, и теперь туда можно было бросать камни, и они падали бы долго, прежде чем ударятся о дно, и дна этого не было бы видно никогда.

Ривен знала таких людей. Она видела их на Мустафаре, когда бежала из зоны бомбардировки, — людей, которые потеряли всё, и вместо того чтобы кричать, плакать, умирать, они становились тихими, пустыми, как будто выжженными изнутри, и смотрели на мир глазами, в которых не было ничего, кроме расчёта, и этот расчёт был страшнее любой ярости, потому что ярость можно понять, а расчёт — нет.

— Ты долго будешь смотреть на эти полосы? — голос Кайлена прозвучал тихо, но чётко, перекрывая шум вентиляции, и Ривен вздрогнула, потому что не слышала, как он вошёл.

Она не обернулась. Продолжала смотреть на звёздные линии, на цифры на дисплее, на мигающий красный индикатор.

— Двигатель номер два перегревается, — сказала она, и голос её звучал ровно, без эмоции, как у человека, который слишком устал, чтобы бояться. — Если мы войдём в атмосферу Камино на текущих оборотах, нас сожжёт трением. Мне нужно снизить скорость выхода из гиперпространства. Это добавит час к пути.

— У нас нет часа, — ответил Кайлен. — Доктор Саарин сказал: три цикла. Имперский флот адмирала Трена уже на подходе. Если мы опоздаем, Кузня станет могилой.

— Если мы сгорим в атмосфере, Кузня станет нам недоступна вообще, — парировала Ривен, наконец повернув голову.

Её лицо было бледным, глаза тёмными, с кругами под ними, которые не скрывал даже тусклый свет кабины. Волосы, коротко стриженные и окрашенные в рыжеватый оттенок, торчали в разные стороны, словно их только что ударило током. На шее виднелся шрам — тонкая белая линия, оставшаяся от бластерного ожога, полученного пять лет назад на Мустафаре, когда она вывозила беженцев из зоны бомбардировки, и когда один из снарядов попал в её шаттл, и когда она успела вытащить троих детей, прежде чем корабль взорвался.

Кайлен посмотрел на неё. Его глаза были серыми, как камень, и в них не было ни сочувствия, ни раздражения. Только расчёт.

— Чини двигатель, — сказал он. — У тебя есть девять минут.

Ривен вздохнула, резко развернулась в кресле, и её пальцы, покрытые машинным маслом, с обгрызенными до мяса ногтями, забегали по переключателям. Она сбросила мощность с главного реактора, перенаправив её на вспомогательные контуры охлаждения, балансируя давление в топливных магистралях, и «Соловей» застонал, как раненый зверь, и вибрация усилилась, перешла в низкий, выворачивающий внутренности гул.

— Я делаю всё, что могу, — пробормотала она, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, и на лбу остался чёрный след от машинного масла. — Этот корабль держится на честном слове и изоленте. Если бы у меня были кредиты, я бы купила новый гипердрайв. Но у меня их нет. Как и у тебя, судя по тому, что ты платишь мне обещаниями.

Кайлен не ответил. Он отошёл от неё, подошёл к иллюминатору и посмотрел на звёздные линии. Его броня отражала искажённый свет гиперпространства, делая его похожим на призрак, застрявший между измерениями.

Ривен закончила настройку. Двигатели загудели ровнее, вибрация спала, но напряжение осталось. Она откинулась в кресле, закрыла глаза на секунду, чтобы передохнуть, и в эту тишину, нарушаемую только гулом машины, ворвалось сообщение.

Пик.

Звук был тихим, но Ривен вздрогнула, как от удара током. Индикатор связи замигал зелёным. Зашифрованный канал. Республиканский код. Код Джедаев.

Она знала этот код. Он был старым, тем самым, которым пользовались джедаи во время Войн Клонов для экстренной связи, когда обычные частоты прослушивались сепаратистами. Теперь этот код использовал только один человек — Калоун Рокен, лидер ячейки «Скрытого Пути» в секторе Тартар. Человек, который спасал тех, кого Империя хотела забыть. Человек, который спас Ривен пять лет назад, когда она бежала с Мустафара, когда её шаттл горел, когда она успела вытащить троих детей, прежде чем корабль взорвался, и когда Калоун вывел её через имперскую блокаду, и когда он сказал ей: «Ты сделала своё дело. Теперь делай моё».

Сообщение пришло три минуты назад. Ривен ещё не открыла его. Она боялась.

Если Кайлен услышит это сообщение, если он узнает, кто такой Калоун Рокен, если он поймёт, что Ривен связана с «Скрытым Путём»...

«Скрытый Путь» не был дружественной организацией для наёмников. Для таких, как Кайлен, они были либо угрозой, либо ресурсом. А Заря... Заря была не ресурсом. Она была целью. И если Кайлен узнает, что «Скрытый Путь» хочет спасти девочку не ради денег, а ради принципа, он может изменить условия сделки. Или хуже — он может решить, что Ривен предаёт его интересы.

Ривен медленно, стараясь не издавать звуков, потянулась к консоли связи. Её палец завис над кнопкой воспроизведения.

Она нажала кнопку.

Голос Калоуна Рокена заполнил кабину. Он был тихим, искажённым помехами, но узнаваемым. Старый, уставший голос человека, который видел слишком много смертей, который помнил Республику, помнил джедаев, помнил, какими они были до Приказа 66.

— Ривен. Если ты слышишь это, значит, ты уже взяла заказ. Не отдавай ребёнка Империи. Не отдавай его никому, кто говорит о деньгах. Мы знаем про Кузню. Мы знаем про девочку. Она — не оружие. Она — ключ. Встречаемся у Датомира. Ищи Морган. Не доверяй Вэйлу. Он служит металлу, а не жизни.

Сообщение оборвалось. Тишина вернулась, но теперь она была другой. Тяжёлой. Липкой.

Ривен замерла. Её сердце билось так сильно, что она чувствовала удары в горле. Не доверяй Вэйлу.

Она медленно повернула голову. Кайлен всё ещё стоял у иллюминатора. Он не обернулся. Но Ривен почувствовала, что он знает. Не слышал сообщения — нет, динамики были выключены, звук шёл только в её наушник, — но чувствовал. Русин на его груди перестал гудеть. Наступила абсолютная, звенящая тишина.

— Что там? — спросил Кайлен, не оборачиваясь.

Ривен сглотнула. Её горло было сухим.

— Помехи, — сказала она, и голос её не дрогнул, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Связь плохая в этом секторе. Просто шум.

Кайлен молчал ещё несколько секунд. Потом медленно повернулся. Его серые глаза встретились с её глазами. В них не было сомнения. Была только холодная, расчётливая оценка.

— Шум мешает пилотированию, — сказал он. — Отключи приёмник. Нам нужна концентрация. Через пять минут выход из гиперпространства. Камино ждёт.

Ривен кивнула. Её пальцы дрожали, когда она тянулась к переключателю, чтобы отключить канал связи. Она нажала кнопку. Зелёный индикатор погас. Сообщение Калоуна исчезло, но слова остались. Не доверяй Вэйлу.

Она посмотрела на Кайлена. Он стоял у иллюминатора, и его броня поглощала свет, делая его силуэтом, вырезанным из ночи, и она подумала, что он прав — он служит металлу, а не жизни, и что она должна выбрать: доверить ему Зарю или спасти девочку сама.

И Ривен поняла, что выбор уже сделан. Она не отдаст Зарю Кайлену. Не отдаст Империи. Не отдаст никому.

Она спасёт её. Даже если для этого придётся сжечь «Соловья» вместе с собой.

— Готовность к выходу, — сказала она. — Три... два... один...

Звёздные линии схлопнулись в точки. Реальность ударила по обшивке корабля, как стена. «Соловей» вынырнул из гиперпространства, и перед ними открылся мёртвый, серый мир Камино.

Планета висела в вакууме, как огромный, мёртвый глаз, и океан её был серым, мутным, с плавающими обломками пластика и металла, и над планетой кружили имперские зонды, чёрные точки на сером фоне, и Ривен видела, как один из зондов приближается к ним, и как на приборной панели загорается красный индикатор тревоги, и как Кайлен медленно поворачивается к ней, и как в его глазах она видит не страх, а расчёт, и понимает, что он уже знает, что они не одни.

— Имперский сканер, — сказала она, и голос её звучал ровно, хотя сердце колотилось так, что казалось, оно пробьёт грудную клетку. — Они нас засекли.

Кайлен кивнул.

— У нас есть три минуты, — сказал он. — Пока они не передали координаты флоту.

Ривен посмотрела на него. На его броню, поглощавшую свет. На его глаза, серые, как камень. И поняла, что он не боится. Что он никогда не боялся. Что он был инструментом, и инструмент не боится, инструмент работает.

— Три минуты, — повторила она. — Достаточно, чтобы найти девочку. И недостаточно, чтобы сбежать.

Кайлен посмотрел на неё долго. Потом медленно кивнул.

— Тогда мы не будем сбегать, — сказал он. — Мы будем работать.

И Ривен поняла, что он прав. Что они не будут сбегать. Что они будут работать. Что они найдут девочку. Что они спасут её. Или умрут, пытаясь.

Она положила руку на рычаг управления. Её ладонь была влажной от пота.

— Курс на Камино, — сказала она. — Погружение через три минуты.

И «Соловей-Разбойник» нырнул в атмосферу мёртвой планеты, и впереди был мёртвый океан, имперский флот и ребёнок с серебром в венах.

ГЛАВА 3. ПОГРУЖЕНИЕ

«Соловей-Разбойник» вошёл в атмосферу Камино не как корабль, а как камень, брошенный в густой, серый кисель.

Рёв плазмы, обтекавшей лоскутную обшивку, был оглушительным, но Ривен слышала только пульс в своих висках — частый, неровный, бьющийся о черепную коробку, как кулак заключённого о стальную дверь. Температура в кабине подскочила до пятидесяти градусов. Пот струился по спине, впитываясь в воротник куртки, которая когда-то была белой, а теперь стала цвета окалины и машинного масла. Индикатор «Двигатель-2» на панели горел неистовым алым светом. Если температура поднимется ещё на пять градусов, титановые лопатки турбины поплывут, и корабль превратится в комету.

— Держи угол в семнадцать градусов! — крикнула она, перекрывая вой. — Если завалишься на левый борт, нас закрутит! Спонсоны от AT-TE не удержат такую массу!

— Я держу, — голос Кайлена в интеркоме был лишён напряжения. Он звучал так же ровно, как гудел реактор.

Ривен бросила взгляд через плечо, в грузовой отсек. Кайлен стоял, широко расставив ноги, держась за потолочный поручень. Его не прижимало к переборке перегрузкой в три «же», потому что русин на его груди работал как гравитационный компенсатор. Металл впитывал кинетическую энергию падения, превращая её в тепло. Ривен видела сквозь смотровое окно отсека, как нагрудник Кайлена начал тускло светиться вишнёвым — не от внешнего жара, а от внутреннего резонанса.

За иллюминатором не было ничего. Только серая, густая взвесь. Камино не показывала поверхность. Планета была мертва, и её атмосфера была могилой.

Ривен чувствовала, как перегрузка давит на грудь, как рёбра сжимаются, будто в тисках, как каждый вдох требует усилия, которое она не могла себе позволить. Её руки лежали на штурвале, пальцы побелели от напряжения, ногти впивались в потрескавшуюся кожу обивки. Она помнила этот вкус — металлический, кислый, как кровь на языке. Она чувствовала его пять лет назад, на Мустафаре, когда её шаттл горел, когда она вытаскивала троих детей из горящего корабля, когда один из снарядов Вейдера попал в двигатель, и когда она поняла, что не успеет. Она успела. Вкус остался.

— Через тридцать секунд входим в нижний слой, — процедила Ривен сквозь зубы, сбрасывая остатки мощности реактора на маневровые дюзы. — Там плотность как у воды. Если грав-сканер врёт хотя бы на полпроцента...