Полная версия
Александра Бурая
Нулевой Аркан. Вопросы Смерти.
Предисловие
Этот рассказ посвящается подсознанию, – той силе, что знала все на несколько лет вперед и толкала меня к написанию истории. А также, моим любимым друзьям и близким, в частности – дорогой Динаре, первому читателю. Твоя поддержка Аркана бесценна...
Страх жизни Ты прячешься в небытие, Давно уж не виню тебя за это. Ты прячешься в небытие, Боишься выглянуть во вне, Как рыба в мерзлой полынье, Один глоток, и вновь на дно. Где чернь роднее света.
Под сводом толщи хрусталя Играют блики, тень моя, Маячет. Ждет. Надеется. Роняет в полынью слова: «Нет мира мне здесь, без тебя. Я слеп, мой путь не стелится».
Кольнет мольба, вспархнет душа. Плавник на перья сменится. Сквозь страх я вижу твой полет, Ногами вросши в толстый лед. Моих рук дело полынья, Впредь твой черед будить меня!
0. ДУРАК
Ранняя весна всегда сурова и непредсказуема, но в этом году она действительно проверяет на прочность людей и животных. После двух теплых майских недель, встретивших новорожденных телят ласковыми лучами солнца, нагрянули бураны и морозы, как в январе месяце. Фермеры выгнали на выпас скот не подозревая о надвигающийся катастрофе. Еще не окрепшие телята, нескольких часов от роду, брели по грудь в снегу, выбиваясь из сил и замерзая на ходу. То и дело, можно было заметить неподвижную фигуру отставшей от стада коровы, склонившую голову над бугорком снега. Именно поэтому, в непроглядную бурю, погонщиков вытащили из теплых домов и отправили на поиски отбившихся от стада коров и телят.
— Уведи Жнеца в бочку. Накрой тёплым одеялом и брось сена. Нужно освободить все стоила по левой стороне, — раздавал команды погонщикам старик Уилсон. Высокий, худощавый, старомодный и хромой, ничем не приметный старик с хриплым голосом. Он мягко подвязал мерена, неразборчиво бубня под нос.
— Забери Рыжего, отведи к кобылам. Этот ветеран ничего не учудит.
Совсем ещё зелёный погонщик, которого не пустили на поиски, взял под уздцы мерена и повёл из конюшни в соседний ангар. Старик провожал их взглядом, доставая помятую папиросу из нагрудного кармана. За сорок лет, что он владеет ранчо, происходило много неприятностей, но буран в середине мая был впервые.
— Эй, загоняй, есть место!
Дождавшись отмашки у ворот, всадник тронул пятками бока гнедой кобылы, и та, угрожающие прижав уши, погнала корову в конюшню. Телёнок совсем обессилел, и завернутый в попону лежал на крупе кобылы, подвязанный к седлу. Ворота аккуратно приоткрыли не выпуская воздух нагретый дыханием лошадей. Внутри ждали еще двое парней, закрывших собой проход вглубь конюшни. Когда корова встала в нужное стоило, всадник перевесился через седло и медленно сполз на деревянный пол. Если спрыгнуть прямиком на окоченевшие от холода ноги, боль пробьет током по костям до самой макушки.
— Поедешь снова? — спросил юнец, развязывая узлы державшие телёнка на крупе кобылы.
— Да, пожалуй, меня хватит ещё на один выезд, — ответил всадник.
— Возьми меня в напарники. Старик боится, что я потеряюсь, но как я научусь чему-то таскаясь тут с молодняком?
— Нет, Киран, я справлюсь сам. Да и свежих лошадей уже нет. Научу тебя чему-нибудь когда закончится этот кошмар, а сейчас помогай тут.
— Ловлю тебя на слове, — усмехнулся тот, и принялся растирать соломой телёнка.
Всадник развернул кобылу и повёл обратно во двор.
— Амиго! — снова раздалось из-за спины. — Старик велел тебе взять карабин. Уже темнеет, волки могут выйти из леса, если ветер стихнет.
– Давай, лишним не будет. Он хоть заряжен?
— Полная обойма! — крикнул Киран, закрывая ворота.
Полоса света на снегу становилась все уже, пока не исчезла вовсе. Всадник запихнул карабин в седельную сумку и отправился обратно в долину, освещая путь тусклым светом керосиновой лампы. Он работает на этом ранчо уже давно. Хоть его полугодовая ставка не зависит от количества новорожденных, а в этом году выживших телят, он сильно привязан к этому месту, и чувствует, что обязан сделать все возможное. Его гнедая старушка устало задирает ноги и пробирается сквозь снег, так же как и всадник, напряженно высматривая одинокие рогатые силуэты.
– Не успели. Малыш совсем окоченел, — размышлял вслух всадник. – Почему природа так жестока к ним...
Судя по следам, корова поняла, что малыш окончательно сдался и пошла в сторону ранчо одна. Устало забравшись в седло, всадник двинулся следом. Холод и тьма погружали разум в полудрему, воображение рисовало картинки... "Только родился, и тут же окоченел. Не пробовал сочной травы, не сменил телячий пушок на лоснящуюся под солнцем шерсть. Не рыл рогами землю перед боем, одурманенный весной. Из одного сна, сразу очутился в другом..." — к усталости добавилось скверное чувство. Непонятное.
– Лампа будет гореть еще час. Обратный путь займет по меньшей мере пол часа. Пора возвращаться, скоро от следов коровы ничего не останется. Ну хоть снегопад прекратился.
Одной интонации было достаточно, чтобы старушка поняла – пришло время идти домой, и ускорила шаг в предвкушении тепла и еды. Всадник тоже немного взбодрился. Он уже мысленно чувствовал соленый вкус жирной похлебки. Чувствовал, как та разливается теплом по всему телу и возвращает его в хорошее расположение духа. – Хоть бы Старик велел приготовить запеканку с яблоками. – Он заговорил хриплым голосом подражая: – Да, это удар под дых, но жизнь продолжается и мы должны работать на совесть и дальше.
Тревога резко дернула его нутро, обрывая дремоту.
– Где эта чертова корова?
Без ветра стало значительно теплее. От горячих боков и шеи кобылы снег таял и капал вниз. Следы коровы еле заметно выбивалась из снежной глади, вновь сворачивая левее.
— Скот всегда знает как добраться до дома. Либо мы все время шли неверно и сейчас выправимся, либо мы свернём в сторону леса. Что думаешь старушка, без луны я ни черта не вижу? - Кобыла жадно хватала воздух, переводя дух. Пар валил из ноздрей, но тут же растворялся в темноте. Всадник вновь направился по следу. Усталость окутала его с новой силой.
– "Как такое могло случиться среди мая? Сколько лет я работаю у Уилсонов? Уже и не помню. Обычно, в мае мы уже спасаемся от жары в речке... Мне повезло попасть к Уилсону еще юнцом, помимо того, что я научился управляться со скотом, так еще и успел вдоволь насладиться свободой. Помню еще боялся, что не справлюсь, а сейчас вон, плевое дело: сезон за сезоном, год за годом, зимовки, отлучение молодняка, клеймение, аукционы, и зимовки снова по кругу. На удивление, это ранчо быстро стало для меня домом. Родной я уже и не помню. Не знаю, прав ли я был, когда ставил мать, братьев и сестер. Первое время было тяжело, им, возможно, тоже. Старшие все равно бы позаботились о младших... Даже не помню их лиц, так давно это было. Сейчас они все уже взрослые, наверное, растят своих собственных детей. Помню, как мы пели, и как мама готовила похлебку из дичи. Наверное, я уже никогда не буду так ловко стрелять из лука, как в те годы. Не знаю, чего стоило матери раздобыть тот лук, но когда я стал приносить домой жирных уток и кроликов, все единогласно решили, что впервые мое упрямство пошло семье на пользу..." — холод убаюкивал всадника, все глубже погружая в мысли о прошлом. — "Удивительно, я ведь правда не помню их лиц, и не чувствую тоски по ним. Наверное, потому что у меня есть новая семья, и я доволен своей сытой и наполненной честным трудом жизнью. Загонщик Тоби, любитель читать умные книги на досуге, однажды сказал, что труд из обезьяны сделал человека. Я долго смеялся, когда услышал это впервые, но сейчас я понимаю, что именно труд дает мне силы вставать с кровати каждый божий день. В любую погоду и в любом настроении. Есть то, что я обязан сделать, и от того, как я это сделаю – хорошо или плохо, так или иначе зависит жизнь каждого работника ранчо. Мы как муравейник, в котором каждый выполняет свои обязанности..."
Кобыла запнулась от усталости, встряхнув седока.
— Ухх, как же холодно. Нельзя спать...
Старушка уставилась в темноту и захрапела. Не успел еще всадник подобрать поводья, как она словно волчок обернулась в противоположную сторону, едва не выбив его из седла. Пятясь назад она глубоко втягивала воздух, чтобы убедиться, что это "тот самый" запах. Всадник погасил лампу, слепившую его в темноте, и потянулся к ружью. Изо всех сил напрягая зрение, он пытался разглядеть, чего же старушка так испугалась. Кобыла все еще пятилась прядая ушами во все стороны. Пять темных пятен пробирались по их следу.
— Волки... Может они спугнули крову?
Как бы то ни было, всадник с уставшей кобылой стали новой целью. – "Гнать до ранчо бессмысленно, кобыла уже выдохлась и падет на середине пути. Звать на помощь тоже бесполезно, звуки выстрела едва донесутся до ранчо. Остается только отстреливаться... Буду стрелять из седла. Если кобыла взбесится и вырвав поводья бросится прочь, я труп. Решено, так и сделаю. Мало кто из волков любит свинец, достаточно будет их напугать выстрелами..." — быстро размышлял всадник, за то время, что погасил лампу и вынул ружье, приложив прикладом к плечу. Кобыла не сдвинулась с места, потому что погасшая лампа позволила ей увидеть позади себя то, чего не видел всадник. Они уже были окружены.
Треск выстрела осадил кобылу, что стало знаком для начала действий. Притаившиеся позади три молодых волка не знали охотников и выстрел не напугал их. За два широких прыжка они настигли задние ноги кобылы. Когда всадник перезаряжал карабин, кобыла сжалась как пружина и отчаянно ударила задом, отчего всадника бросило вперед в седле. Как на родео, тут же последовал второй толчок уже спереди – кобыла встала на дыбы. Перевалившись вперед он пытался ухватиться за рог, чтобы найти опору, как затылок кобылы мощным ударом расплющил ему нос. В глазах потемнело, и на следующий толчок от удара задними ногами он уже размякший рухнул в снег, застряв ногой в правом стремени.
Темнота и тишина сменились звоном в ушах и болью в переносице. Всадник смутно видел мелькающие ветки и плывущие звезды. Небо прояснилось. Иногда его ударяло в бок, иногда он бился головой о что-то лежащее на земле. Его тошнило. Под куртку забивался снег обжигая спину. Кобыла с пеной у рта, из последних сил пыталась скрыться в лесу от преследователей. Она могла бы и спастись, но тело висевшее сбоку тормозило ее. Всадник волочился загребая снег и цеплялся за ветви кустов.
Темнота и тишина сменились звоном в ушах и болью в переносице. Всадник смутно видел мелькающие ветки и плывущие звезды. Небо прояснилось. Иногда его ударяло в бок, иногда он бился головой о что-то лежащее на земле. Его тошнило. Под куртку забивался снег обжигая спину. Кобыла с пеной у рта, из последних сил пыталась скрыться в лесу от преследователей. Она могла бы и спастись, но тело всадника волочилось сбоку загребая снег, и цеплялось за ветви кустов.
Темнота и тишина снова сменилась звоном. Удары в бок стали чаще и сильнее. Он открыл глаза. Кобыла уже лежала на боку. Задние ноги ее судорожно бились и скользили в снегу ударяя его по ребрам. Её горло было стиснуто в челюсти одного из волков. Хриплое ржание, больше похожие на человеческий крик, становилось все тише и прерывистей. Ноги двигались медленнее, пока не перестали двигаться вовсе. Всадник тоже не шевелился. Волки сочли кобылу более лакомой добычей и принялись рвать ей брюхо, слизывая горячую кровь со снега, попутно огрызаясь между собой. Только один из молодых волков, не пробившись к брюху, робко ходил вокруг, пока не подошел к всаднику. Переносица была сломана ударом тяжелого затылка, теплая кровь лилась по лицу стекая на шею. Молодой волк обнюхал всадника, попробовал кровь на вкус. То ли от ужаса, то ли от прикосновения горячего языка зверя – всадник дрогнул. Волк оскалился и сделал шаг назад. Всадник медленно потянул руку к рабочему ножу на поясе, не сводя глаз с волка. Волчьи губы подрагивали от напряжения обнажая белые клыки, каждый раз, как его рука предательски дергалась, из-за скованных холодом мышц. Когда он, наконец, нащупал рукоятку ножа, напряжение достигло предела. Волк бросился к его горлу.
Всадник инстинктивно закрылся рукой, запихав предплечье левой руки в разинутую пасть. Когда волк стиснул зубы, лезвие ножа уже вошло в холодный мех по рукоятку. Стая пожирающая лошадь шумела. Их измазанные кровью шкуры мелькали хаотично, как стая рыб. Кажется, он лежал неподвижно целую вечность. Его рука все еще была зажата в тисках. Зрачки волка медленно расширялись и сужались, а дыхание прерывалось бульканьем в легких. Он уперся правой рукой в нос волка и изо всех сил надавил. Пасть туго разжалась, волк уже не дышал. Тихо оттолкнув каченеющего зверя, всадник руками вынул ногу из стремени и перевернулся на живот. В месте укуса, под рукавом куртки, разливалось покалывающее тепло, и тупая боль. Правая нога не болела, но и не шевелилась, тошнота усилилась от железного запаха крови. Он вынул из груди волка нож.
— "Я обречен. Надо ползти, это все что я могу... Если остальные меня не заметят, я хотя бы умру не разорванным заживо, а просто изойдусь кровью и замерзну..." — он уперся руками в землю где-то под снегом. Каждый раз, когда он переносил вес на левую руку, в голову била новая вспышка боли и тошноты. Его собственная кровь смешалась с волчьей и разбегалась витиеватыми узорами в снегу. После нескольких попыток сдвинуться с места, он сдался, и больше не шевелился. Ужас сковал его, только капающие слезы из закрытых глаз выдавали, что он жив. Где-то, отдаленно, будто из соседней комнаты, доносилась волчья возня. Резкими рывками его оттаскивало назад. Это другой молодой волк разрывал сапоги и джинсу брюк на голени, оттягивая его в сторону, пока остальные пировали уже остатками кобылы. Всадник не чувствовал боли. Он чувствовал лишь одиночество. Ушел из дома за лучшей жизнью, а теперь умирает здесь. В глуши. Разорванный волками, там где никто не найдет останков, чтобы почтить его память.
Он бежит к маме, женщина в длинной юбке стоит к нему спиной, варит похлебку из рыбы. Он зовёт ее, но та не оборачивается. Он уже не помнит ее лица, а она не может отвлекаться по пустякам, ей нужно прокормить четверых детей. Похлёбка из купленной рыбешки не такая вкусная как лесная дичь. Младшие должны хорошо есть, чтобы вырасти здоровыми и достойными людьми. Людьми, чьи лица он не вспомнит.
Он бежит к ранчо, он зовет на помощь. Но никто не оборачивается. Каждый занят своим делом, а в конце дня пьет свой жирный бульон, и ест жаркое из недавно околевшего теленка, оставляя невзгоды в прошедшем дне. Работники ранчо проходят в свои хижины, ложатся спать. Их ждет новый день и прежние обязанности.
Он снова один, тоска сжимает ребра адской болью. Теперь он почувствовал ее. Тоска скребла изнутри долгие годы. Он считал, что он часть чего-то, что он не один. Он — это род Буэнос, он — это ранчо Уилсона. Он — это... никому не принадлежащий, никем не оберегаемый. Один, в этом лесу.
— Ты помнишь мое лицо, мама? Ты родила меня, растила, пела песни перед сном, чтобы оставить здесь? Ты вспоминала обо мне, после того как я ушёл? — говорил он почти беззвучно в бреду. Пальцы околели от холода, крепко сжимая рукоять ножа. Тело его больше не слушалось. Он безвольно лежал лицом в снегу и бормотал: Я не хочу... Я не хочу вот так... Как тот теленок… Не хочу... Пожалуйста... Не хочу…".
Его заметили. Рывками утаскивали, сдирая сапоги, разрывая кожу, когда по холодному воздуху раскатился сухой треск. Всадник почувствовал, как по земле под его щекой разносятся тяжёлые удары подкованных копыт. Он уловил почти призрачный запах пороха и керосина — присутствие человека. Он не один. Этого было достаточно, чтобы он перестал сопротивляться и потерял сознание, лежа в черном снегу.
МИЛОСЕРДИЕ
Стук в стекло. Едва заходился рассвет, воздух был холодным и влажным. Звёзды теряли свою яркость, уступая лучам солнца.
— Проснись и пой! — бодро раздался голос за окном.
Дункан поежился в постели, проклиная тот час, когда согласился ехать на рыбалку. Но он знал, что спустя пару часов сидя на берегу реки под тёплыми лучами солнца, ни за что не захочет вернуться в постель. Осилив себя он перевалился на край кровати и открыл глаза.
— Иду! — недовольно прохрипел он, вставая на ноги и растирая глаза. Теперь уже стучали в дверь, так же бодро и настойчиво.
— Давай быстрей, я тут окоченел! — раздалось из-за двери.
Молодой ирландец переминался с ноги на ногу, стоя на пороге рабочего домика, где жил погонщик Дункан. Дверь открылась, Леон ввалился в дом загребая в медвежьи объятья сонного друга.
— Если бы не я, спал бы как боров до обеда!
Дункан вяло и недовольно вырвался из объятий, пробухтел под нос что-то вроде приветствия и пошёл обратно в комнату. Леон, все с тем же энтузиазмом, разжег небольшую печь в углу кухни и поставил греться кофейник. Дом наполнился ароматом кофе. К этому времени из комнаты вышел Дункан уже в дорожной одежде и с кроткой улыбкой на губах. За десять лет, казалось бы невозможной дружбы, двух настолько разных людей, Леон узнал несколько способов развеять угрюмость товарища.
Кофе допивали уже у конюшни. Дункан седлал своего рабочего мерена. Стоило ему затянуть подпругу, как пегий ударил задним копытом в воздух, показав своё недовольство.
— Злится каждый раз, как в первый, — буркнул Дункан, заправляя ремни подруги.
Леон в это время наблюдал со стороны, облокотившись на стену конюшни и потягивал кофе. От услышанного он довольно хмыкнул, подметив, что в этом они с хозяином очень похожи. Его же рослая гнедая кобыла сладко дремала у дерева перед домом, где он ее оставил. На сколько позволяла длина веревки, она вышла из тени дерева подставив круп тёплым лучам солнца и прикрыла глаза. Из ноздрей еле заметно поднимались витиеватые клубы пара. Ночи были все ещё по зимнему холодными.
Выехали они чуть позже, чем планировали, солнце уже поднялось из-за леса, растопив иней на траве. Путь лежал через долину к подножью Щербатой горы. Там, в двух часах езды от ранчо, протекала горная река, где водилась жирная осетрина.
— Как твоя спина? — спросил Леон, когда они выехали за ворота.
— Уже лучше.
— Хорошо тебя рыжий приложил об забор, тебе надо бы поберечь себя.
— Надо, только ты сам знаешь, что не могу.
— Это все глупости, ты ничего не должен отцу. Единственное, чего он хочет, это что бы ты был жив и здоров.
— Тебе меня не понять, давай не будем об этом.
— Опять ты... Ладно, давай сменим тему. А что хочешь делать в этот сезон?
— А что еще я умею так же хорошо, как объезжать дичков?
— Я могу показать тебе бухгалтерское дело. Будем вместе сидеть в кожаных креслах, а не на хребте этих зверей! — он хлопнул по холке свою кобылу, та была такой сонной, что даже не повела ухом.
— Бухгалтерское дело – это для таких пронырливых как ты.
— Не спорю, с твоей замкнутостью будет непросто.
— У меня и так все хорошо, – ответил Дункан.
— Кроме ноющей спины от очередного падения.
Леон ехал чуть впереди и обернулся к другу. Он правда переживал за его здоровье, Дункан сидел в седле немного сместившись в бок, чтобы приглушить боль.
— Это не впервой, пройдёт, лучше следи за своей спиной, ты же сейчас не в кресле, — он легонько хлестнул поводом кобылу друга, чтобы та взбрыкнула, но она лишь повернула голову и остановилась.
— И я еще пронырливый? — Леон засмеялся раскатистым смехом.
Дальше, до самого подножья горы Дункан ехал молча. Леон напевал ирландские песни, местами вставляя слова на английском, потому что начал забывать родной язык. Поднявшись на холм образующий обрывистый берег реки с одной ее стороны, Леон достал бинокль, что-то привлекло его внимание на другом берегу.
— Кобыла пришла на водопой одна. Наверное отбилась, чтобы ожеребиться, хотя бока не сильно округлые. Точно, вон и жеребенок под деревом.
— Это наша или Уилсона?
— Скорее всего Старика. Не знаю никого в округе, кто держит аппалузу.
Дункан тоже достал бинокль. На берегу жадно пила холодную горную воду белая кобыла с редкими леопардовыми отметинами. Кобыла выглядела рослой и изящной, вместо левого глаза у нее была пустая впадина. Инфекция или травма лишили ее глаза, теперь она была трофеем Уилсона и приносила хороших полукровных жеребят. На этот раз под деревом спал ее бурый жеребенок трёх дней от роду. Они возвращались к табуну, и кобыле нужно было набраться сил.
— Бурый, от Жнеца наверное.
— Жнеца?
— Да, Уилсон под старости лет ходит на сезонное родео, и однажды его покорил серый дичок, который выбивал всю дурь из тех, кто ему не нравился. А под теми, кто вызывал у него иные чувства, он брыкался как месячный козленок. Так он стал звездой нескольких сезонов, потому что те, кто ему не нравился, не смогли просидеть и трех секунд, настолько он был свирепый. За это его и прозвали Жнецом – он сам решал, кому собирать кости по арене, а кому забрать награду.
— Интересный он, теперь племенной?
— Да, весь выводок на ранчо Уилсона от этого красавца. Он ростом с тебя в холке. Огромная зверина. Зато его полукровные потомки отлично чувствуют скот и ни капли его не боятся.
— Тише, кобыла встревожилась, давай посмотрим.
Дункан снова поднес бинокль к глазам. Кобыла подняла голову от воды и с храпом втягивая воздух пыталась определить, что именно вызвало чувство опасности. Жеребенок находился слева от нее, в слепой зоне, поэтому ей пришлось вращать головой и проверять все ли с ним в порядке. Жеребенок спал. Наконец, кобыла учуяла — кугуар.
Пронзительным ржанием она будила жеребенка и стрелой поднималась к нему с каменистого берега. Жеребенок уже перебирал свои длинные и непослушные ноги, пытаясь скорее встать, как друг кусты позади дерева ожили. Гибкое тело кугуара растянулось в прыжке, едва не касаясь когтями задних ног малыша, который уже поднимался с места в галоп. Тело кошки молниеносно сжалось в пружину для очередного прыжка. Задние лапы оттолкнулись, узкие зрачки четко видели цель. Полет прервала кобыла налетевшая на кугуара как каменный обвал. Снеся его грудью, она выиграла несколько секунд для малыша, который бежал прочь, широко разбрасывая длинные ноги, неуклюжие словно ходули. Кугуар быстро пришёл в себя и снова кинулся в погоню за жеребенком. Началась смертельная гонка.
Кобыла неслась бок о бок с горным львом заложив уши и оскалив зубы. В момент, когда она опередила кугуара, ситуация играла не в ее пользу, тот снова оказался в слепой зоне. Кобыла резко остановилась взрыв копытами землю и еще более стремительно отбила задом. Удар был способен раскроить череп кошке, но пролетел мимо, едва задев шкуру на загривке. Драгоценное время было потеряно. Пока кобыла вновь набирала скорость, кошка продолжала свой стремительный бег к цели. Едва настигнув задние ноги жеребенка, кугуар поставил точку в погоне. Когти, как мясные крюки, впились в мышцы бедра. Жеребенка рвануло назад и вбок. Не успевая подставить длинные передние ноги, он кубарем повалился на землю. Кугуар вырвал когти из плоти и замкнул пасть на горле жеребенка. Кобыла опоздала, их разделяло еще два ярда. Клыки впились в мягкую шею, как безжалостные тиски перекрывая кислород и раздавливая мышцы. Жеребенок бился и пронзительно визжал моля о помощи, когда половину головы кугуара снесло нечто, со свистом пронесшееся в воздухе.
Кобыла Леона присела от раскатившегося треска выстрела. Засмотревшись в бинокль он не заметил, как Дункан вынул винтовку из седельной сумки. Кугуар свалился замертво, теперь его тело с особой жестокостью топтала кобыла.
— Что происходит? Ты промахнулся? Зачем ты вообще стрелял? — Леон растерянно пытался понять случившееся.
— Мне как раз нужна шкура для выделки, эта подойдет.