Право

— Я буду, Даш! К 7 буду там!

Я не знал, куда себя деть. Бессмысленно метался по комнате из угла в угол, не выпуская телефон из рук. Время тянулось невыносимо медленно, а до семи вечера оставался ещё целый час. Я выглянул в окно. На улице и правда валил густой снег.

— Артёмка! Ужинать будешь? — донёсся с кухни мамин голос.

— Мам! Я не голоден! — отозвался я, выходя в коридор.

— Ну с отцом тогда покушаешь. Скоро уже должен прийти.

— Хорошо! — меня просто распирало изнутри, хотелось поделиться этой радостью со всеми. Хотелось обнять весь этот мир.

Я заглянул на кухню:

— Мам, может, тебе помочь чем-то?

Мама обернулась от плиты и смерила меня удивлённым взглядом.

— Да чем ты мне поможешь? Хотя… Мусор выкини.

— Конечно! Вообще без проблем! Сейчас! Может, ещё что-то?

— Да что с тобой, сынок? — она даже руки полотенцем вытирать перестала.

— Да там! С учёбой, мам, просто… Хорошо всё, в общем! — радостно выпалил я, выхватывая у неё пакет с мусором.

— Я очень рада! Молодец, Артёмка, — тепло улыбнулась она.

— Всё, я побежал тогда! И это… Я на улице побуду. Попозже приду!

— Погоду видел? Там такая метель началась. Давай только не допоздна!

— Ладно! — бросил я, на ходу влезая в куртку и вылетая в подъезд.

Снегопад обрушился на меня, стоило только распахнуть уличную дверь. Выходя, о шапке я ведь даже не вспомнил. Пришлось мне просто накинуть капюшон. Настроение у меня было такое, что мне даже пакет с мусором было жаль выкидывать.

— Ты уж прости меня, братец, — прошептал я ему, бросая в бак, а затем со всех ног рванул туда. К ней.

Я прибежал к приземистому зданию музыкальной школы, когда до семи оставалось ещё целых полчаса. Довольный, я топтался у входа, переминаясь с ноги на ногу, глядя то на стеклянные двери, за которыми царил полумрак и лишь в глубине коридора горела одинокая лампа, то на снег, круживший в свете фонаря.

Вдруг я заметил, что справа, сквозь крупные белые хлопья, уютно светятся окна первого этажа. Широкие и низкие, они начинались почти от самой земли. Я пошёл к ним вдоль кирпичной стены здания и остановился, заглядывая в третье окно.

И так и замер.

Снаружи подвывал ветер, снег мёл не переставая, а там, за стеклом… За ним словно находился совершенно другой, недосягаемый для меня мир.

И там, в этом мире, была она.

Укрытый темнотой, я так и стоял, заворожённо пялясь в это окно, а Даша была прямо передо мной. В мягком свете лампы она сидела за пианино. Возле неё стояли две девочки, совсем ещё дети, и она что-то терпеливо им объясняла и улыбалась.

А я стоял и просто не мог заставить себя отвести взгляд.

Её глаза были прикрыты, ресницы мелко дрожали. А пальцы невесомо, словно играя с воздухом, бегали по этим белым клавишам. Потом она снова улыбалась детям, смахивала упавшую на лицо прядь волос и, коснувшись этих клавиш, заново начинала играть свою беззвучную мелодию.

Мне снаружи не было слышно ни звука.

Я просто стоял. Стоял, не чувствуя ни холода, ни того, как снег, покалывая щёки, тает на моём лице, как он засыпает мне голову и плечи.

Просто стоял, дышал на замёрзшее стекло и смотрел на неё.

Очнулся, только когда свет по ту сторону погас.

Даша пропустила детей вперёд, оглянулась и, щёлкнув выключателем, вышла в коридор. Из уличной темноты она меня, конечно же, не увидела.

Я тут же бросился ко входу, на ходу пытаясь собраться с мыслями и проговорить про себя всё, что собирался ей сказать.

Наконец она вышла на улицу и удивлённо посмотрела на меня, застывшего у входа. Выглядел я словно засыпанный снегом памятник.

— Артём, ты давно, что ли, тут стоишь?

— Да не. Только вот подошёл, — смутился я.

— Ну ты в снегу весь… Отряхнулся бы хоть, — вздохнула она и, достав тетрадку из сумки, протянула мне. — Держи.

Я взял тетрадь, но сам так и остался стоять, молча глядя на неё.

Тут из дверей вынырнули те самые две девчонки в пуховиках и, проходя мимо нас, хором выдали:

— До свидания, Дарья Дмитриевна!

— И вам до свидания!

Она повернулась к ним, проводила взглядом, а потом снова посмотрела на меня. А я всё стоял как дурак. Лишь глазами хлопал.

— Ты чего? Что-то со мной не так? — она внимательно заглянула мне в глаза.

А я чего?

У меня перед глазами всё ещё стоят твои дрожащие ресницы и пальцы… твои пальцы, порхающие над чёрно-белыми клавишами.

Если бы… если бы ты только знала.

Знала, как ты прекрасна.

Всё не так. Только не с тобой. Со мной всё не так.

— Ну я пойду? Холодно ведь, — сказала она, но сама продолжала стоять на месте.

И тут меня прорвало. Просто понесло куда-то.

— Даш… Дашка. Я ж это. Я же там Михе помочь пытался. Ну, понравилась ему эта… Светка эта твоя, — я нервно махнул рукой, стараясь не смотреть ей в глаза. — Хочешь, я… хочешь, на весь город прокричу? Что для меня ты. Ты самая красивая! Да я же не вижу никого вообще. Тебя только. Вот и думал, а вдруг. Вдруг он как я. Вдруг он тоже совсем пропал. Помогу ему, думал. Правда, я для него старался! Он ведь подтвердит! Я же ему так и сказал. Сказал, что для меня… что рядом с тобой всё другое. Ну а получилось. Как всегда, блин. Ну не самый умный я. Ты ведь поняла это уже. Ну Даш, я же…

Я совсем сбился, всё так же продолжая сверлить взглядом заснеженный асфальт.

И вдруг.

Она прервала мой глупый лепет. Я почувствовал, как она прильнула ко мне. Взяла под руку.

Я аж вздрогнул, замолкая на полуслове. И тут же выдохнул.

Так хорошо мне вдруг стало. Так правильно.

— Ну всё. Всё. Пойдём. Замёрзнешь ведь! Без шапки опять. Держи, — она торопливо стянула с себя и протянула мне тот самый шарф. — Мне не холодно! А ты продрог весь.

— Да я это… Ну, говорил же, что закалённый, — попытался нелепо отшутиться я, послушно кутаясь в её шарф. В этот самый прекрасный шарф на всём белом свете.

— Закалённый он! — рассмеялась она. — Пойдём, горе.

Она потянула меня за собой, увлекая за руку. И мне было абсолютно плевать куда. Хоть на край света. Лишь бы с ней.

А снег всё так же продолжал медленно кружиться в свете уличных фонарей.

Гл