Голубой замок

Люси Мод Монтгомери

Голубой замок

© Перевод. Ася Лавруша, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

1

Если бы тем майским утром не пошел дождь, жизнь Валенсии Стирлинг сложилась бы совсем по-другому. Она вместе с родней отправилась бы на пикник к тетушке Веллингтон, а доктор Трент уехал бы в Монреаль. Но утро выдалось дождливым, и сейчас вы узнаете, чем это обернулось для Валенсии.

Она проснулась рано, в серый безотрадный час, предшествующий рассвету. Спалось ей плохо. Как уснуть, если завтра тебе исполняется двадцать девять и ты не замужем, а все вокруг убеждены, что незамужняя – это просто-напросто неудачница, не сумевшая заполучить мужчину.

Весь Дирвуд и всё семейство Стирлингов уже давно воспринимали Валенсию как безнадежную старую деву. Однако сама она лелеяла некую робкую стыдливую надежду на романтическую встречу вплоть до этого сырого ужасного утра, когда, открыв глаза, она вдруг отчетливо осознала, что ей двадцать девять и она не нужна ни одному мужчине на свете.

Собственно, суть заключалась вот в чем. Сама по себе участь старой девы Валенсию не особо страшила. В конце концов, думала она, уж лучше навсегда остаться одной, чем выйти за кого-нибудь, похожего на дядюшку Веллингтона, дядюшку Бенджамина или даже дядюшку Герберта. Но Валенсии было горько оттого, что у нее уже нет шанса стать не старой девой, а кем-то другим. И встретить мужчину, для которого она будет желанной.

Она лежала одна, темноту размывал слабый серый рассвет, на глаза наворачивались слезы. Но позволить себе от души расплакаться она боялась – боялась по двум причинам. Во‐первых, от рыданий может снова заболеть сердце. Накануне вечером, сразу же после того, как она легла в постель, у нее был приступ, причем сильнее всех предыдущих. А во‐вторых, она боялась, что за завтраком мать заметит ее красные глаза и привяжется с расспросами, как докучливый комар.

«Предположим, – подумала Валенсия с мрачной ухмылкой, – я отвечу ей чистую правду: я плачу, потому что не могу выйти замуж. И она придет в ужас… впрочем, ей не привыкать, ей и так каждый день стыдно за дочь – старую деву».

Однако приличия, разумеется, должно соблюдать. «Думать о мужчинах, – Валенсия как наяву слышала жесткий командный голос матери, – для девушки недопустимо».

Представив выражение на лице родительницы, Валенсия рассмеялась, потому что обладала чувством юмора, о чем в их семейном клане даже не догадывались. Равно как не догадывались и о многих других вещах, касающихся Валенсии. Смех, впрочем, быстро угас. Свернувшись в кровати клубком, Валенсия слушала, как за окном хлещет дождь, и со жгучей неприязнью наблюдала, как в ее убогую безобразную комнату пробирается холодный безжалостный свет.

Эту уродливую комнату она знала как свои пять пальцев – знала и ненавидела. Желтый крашеный пол, у кровати вязанный крючком коврик с карикатурной собакой, чей вязанный крючком оскал встречает ее каждое утро; выцветшие бордовые обои; на потолке трещины и пятна от старых протечек; узкий неудобный умывальник; хлопчатобумажные занавески, коричневые в красных розах; на шатающемся туалетном столике тусклое зеркало с крапом от поврежденной амальгамы и трещиной в центре; банка с ископаемыми ароматическими саше, которые мать сделала в ее мифический медовый месяц; оклеенная ракушками шкатулка с одним отбившимся углом, сделанная кузиной Стиклс в ее столь же мифической юности; бисерная игольница с наполовину осыпавшейся бахромой; жесткий желтый стул; мрачное лицо прабабушки Стирлинг в обрамлении букв, вышитых нитками, которые когда-то были разноцветными: «навсегда в наших сердцах»; старые фото древних родственников, сосланные сюда из нижних комнат. И только две картины, не имеющие отношения к родне. Старая литография, изображающая щенка, который сидит под дождем у запертой двери. При взгляде на нее Валенсии всегда становилось грустно. Всеми брошенный пес, дрожащий под проливным дождем! Почему же никто не может открыть дверь и впустить его в дом? Вторую картину – блеклую гравюру с паспарту, изображающую спускающуюся по лестнице королеву Луизу, Валенсии великодушно подарила тетушка Веллингтон на десятый день рождения. Девятнадцать лет Валенсия смотрела на эту красивую, надменную, самодовольную королеву Луизу – и ненавидела ее. Но выбросить или хотя бы убрать картину Валенсия так и не решилась. Мать и кузина Стиклс пришли бы в ужас или, как мысленно выразилась Валенсия, просто озверели.

Уродливым, разумеется, был весь дом целиком. Но внизу старались соблюдать хоть какое-то благообразие, а на помещения, которые никто из посторонних не видел, средств не оставалось. Иногда Валенсии казалось, что если бы ей позволили, она бы сама обустроила свою комнату получше, и даже без денег. Но все ее скромные попытки мать пресекала, а Валенсия не настаивала. Боялась. Мать не выносила возражений. Когда ее что-то задевало, она принимала вид оскорбленной герцогини и неделями дулась. В собственной комнате Валенсии нравилось только то, что ночью она могла оставаться здесь одна и плакать, если ей того хотелось.

Впрочем, уродливая обстановка не так уж и важна, если в помещении только спать и переодеваться. Исключительно для этого Валенсии и позволялось оставаться у себя одной. Миссис Фредрик Стирлинг и кузина Стиклc полагали, что к одиночеству человек может стремиться исключительно из каких-либо дурных побуждений. Но у Валенсии была еще одна комната – в Голубом замке, и вот она-то была именно такой, как надо.

В реальном мире робкая, запуганная, покорная и бесправная, Валенсия в мире грез давала себе полную волю. О чем в разветвленном клане Стирлингов не подозревал никто, и уж точно не ее мать и кузина Стиклс. Они так никогда и не узнали, что у Валенсии было два дома: безобразная коробка из красного кирпича на Вязовой улице и Голубой замок в Испании. Сколько Валенсия себя помнила, ее воображаемая жизнь протекала именно там. То, что у нее есть собственный замок, она узнала в самом раннем детстве. Закрывая глаза, она явственно видела свои владения: башни и флаги, поросший соснами горный склон, укутанный легкой голубоватой вуалью, закатное небо волшебной неведомой страны. Всё в этом замке было восхитительным и прекрасным. Драгоценности, достойные королев; одеяния из лунного света и огня; ложе из золота, устланное лепестками роз; бесконечные лестницы, украшенные великолепными белыми вазами; стройные девы в сотканных из тумана одеждах, шествующие по пологим ступеням вниз или вверх; искрящиеся фонтаны во дворах с мраморными колоннами, где на ветвях мирта поют соловьи; залы с зеркалами, в которых отражаются доблестные рыцари и красивые дамы, из которых сама она всех прекрасней, и от одного ее взгляда мужчины умирают. В будничной скуке ее поддерживала только надежда на ночной вояж в страну грез. Многие или, пожалуй, даже все Стирлинги умерли бы от ужаса, узнай они хотя бы половину того, чем Валенсия занималась в своем Голубом замке.

Для начала у нее там были возлюбленные, причем немало. То есть не одновременно, а по одному. Каждый ухаживал за ней со всем пылом эпохи романтических рыцарей, завоевывал ее после длительного поклонения, совершал ради нее множество подвигов и торжественно вел под венец в величественную, увешанную знаменами Голубую часовню.

В двенадцать лет это был светловолосый златокудрый юноша с небесно-голубыми глазами. В пятнадцать он превратился в высокого бледного брюнета, но по-прежнему оставался красавцем. В двадцать он был сдержан, мечтателен и духовен. В двадцать пять у него появились волевой подбородок и легкая угрюмость, а лицо казалось скорее мужественным и сильным, а не красивым. В двадцать пять лет взрослеть у себя в замке Валенсия прекратила, но недавно, совсем недавно, волосы героя вдруг стали золотисто-рыжими, а на губах заиграла усмешка, намекающая на загадочное прошлое.

Нет, вырастая из возлюбленных, Валенсия намеренно их не умерщвляла. При появлении следующего предыдущий просто исчезал. В этом плане все голубые замки устроены довольно удобно.

Но в то роковое утро ключ от Голубого замка Валенсия потеряла. Реальность сжала ее, как в тисках, вцепилась и не отпускала, словно злобная собачонка. Ей двадцать девять, она одинокая, никому не нужная дурнушка, единственная малопривлекательная девица в семействе, где все как на подбор красивы, и ни прошлого, ни будущего у нее нет. Вся ее жизнь, сколько ни оглядывайся назад, выглядит беспробудно серой, без единого алого или пурпурного проблеска. И сколько ни смотри вперед, это никогда не изменится, пока сама она не превратится в скукоженный листок, цепляющийся за зимнюю ветку. Миг, когда женщина осознает, что ее жизнь бессмысленна, что в ней нет ни любви, ни долга, ни цели, ни надежды, – этот миг горек, как сама смерть.

«Но придется жить дальше, потому что остановить это не в моей власти. Я могу дожить до восьмидесяти лет. – При этой мысли Валенсия ужаснулась. – Мы же все жуткие долгожители. Когда я об этом вспоминаю, меня начинает мутить».

Дождю она была рада, вернее, она испытывала нечто вроде мрачного удовлетворения. Сегодня пикника не будет. Не состоится ежегодный пикник, на котором тетушка и дядюшка Веллингтон (упоминаемые исключительно в такой последовательности) всегда отмечают годовщину своей помолвки, которая случилась на пикнике тридцать лет назад, а в последние годы превратилась для Валенсии в сущий кошмар. По иронии судьбы, это памятное событие совпадало с днем ее рождения, и с тех пор, как ей исполнилось двадцать пять, забыть о нем ей не позволяли.

Люто ненавидя эти пикники, Валенсия даже подумать не могла о том, чтобы отказаться и не пойти. В ее характере, видимо, не было ничего бунтарского. А еще она наперед знала, что и от кого услышит в свой адрес. Дядюшка Веллингтон, кого она не любила и презирала, хотя именно он достиг предела мечтаний всех Стирлингов – женился на деньгах, взвизгнет: «Ну-с, дорогая, собралась наконец замуж?» – и разразится гоготом, которым всегда завершает свои беспросветно скучные замечания. Тетушка Веллингтон, вызывавшая у Валенсии благоговейный трепет, расскажет о новом шифоновом платье Оливии и том, что Сесил прислал очередное письмо с признанием в любви. Чтобы тетушка Веллингтон не обиделась, слушать ее Валенсия будет с интересом и удовольствием, словно речь о ее собственном платье и ее поклоннике. Она давно решила, что скорее оскорбит Бога, чем тетушку Веллингтон, потому что Бог простит, а тетушка Веллингтон никогда.

Необъятно тучная тетушка Альберта (с трогательной привычкой говорить о своем муже «он», словно «он» – единственное во всём мире существо мужского пола), ни на миг не забывающая, что когда-то сама она была ослепительной красавицей, посочувствует Валенсии из-за желтоватой кожи: «Не понимаю, почему нынешние девушки так любят загар. Когда я была молодой, мое лицо было как розовые лепестки в сливках. Да, милая, меня считали самой хорошенькой девушкой во всей Канаде».

Дядюшка Герберт либо промолчит, либо добродушно воскликнет: «Что-то ты, наша крошка Досс очень растолстела!» И всех страшно развеселит уморительнейшая идея, будто их худосочная бедняжка Досс способна растолстеть. Элегантный и церемонный дядюшка Джеймс, которого Валенсия недолюбливала, но уважала, потому что он считался очень умным и в небогатом на интеллектуалов клане Стирлингов занимал место оракула, скорее всего, спросит со своим совиным сарказмом, который, собственно, и обеспечил ему его репутацию: «Полагаю, ты уже готовишь приданое?»

А дядюшка Бенджамин задаст какую-нибудь из своих мерзких загадок, на которую сам же ответит под аккомпанемент хриплых смешков: «Какая разница между крошкой Досс и мышкой? Мышка мечтает о сыре, а крошка Досс – о сэре!»

Эту загадку Валенсия слышала от него с полсотни раз, и ей всегда очень хотелось чем-нибудь в него запустить. Но она этого не делала. Во‐первых, потому что Стирлинги в принципе не разбрасывают вещи, а во‐вторых, потому что дядюшка Бенджамин был состоятельным и бездетным старым вдовцом, и Валенсию воспитали в почтительном страхе перед его деньгами. Он же может рассердиться и вычеркнуть ее из завещания, если, конечно, предположить, что он вообще ее туда включил. Быть вычеркнутой из завещания дядюшки Бенджамина Валенсии не хотелось. Она с рождения была бедна и хорошо знала, как это унизительно и горько. Поэтому она терпела все его загадки и даже заставляла себя натянуто улыбаться в ответ.

Тетушка Изабель, сокрушительно прямолинейная, как восточный ветер, ее раскритикует – предугадать, как именно, Валенсия пока не могла, потому что тетушка Изабель не повторялась и каждый раз колола новой шпилькой. Она гордилась тем, что всегда говорит что думает, но не испытывала особой радости, если другие говорили что думают ей. Валенсия никогда не говорила что думает. Кузина Джорджиана, названная в честь своей прапрабабушки, которую в свою очередь назвали в честь Георга IV, скорбно перечислит имена всех скончавшихся за год друзей и родственников, после чего задумается «кто следующий».

Невыносимо компетентная во всех областях тетушка Милдред будет не останавливаясь рассказывать Валенсии о своем муже и их противных отпрысках-вундеркиндах, потому что никто, кроме Валенсии, терпеть эти ее речи не в состоянии. По этой же причине кузина Глэдис (точнее, двоюродная племянница, если соблюдать строгую генеалогию Стирлингов), высокая худая особа с чувствительным, по ее собственным словам, характером, будет детально живописать мучения, которые доставляет ей ее неврит. А Оливия, жемчужина всего клана, у которой есть всё, чего нет у Валенсии: красота, популярность, любовь, – Оливия будет демонстрировать красоту и предъявлять бриллиантовые доказательства популярности, от блеска которых завистливые глаза Валенсии должны ослепнуть.

Ничего этого сегодня не будет. И ей не придется упаковывать чайные ложки. За их упаковку всегда отвечали Валенсия и кузина Стиклс. Как-то, шесть лет назад, одна серебряная ложечка из свадебного сервиза тетушки Веллингтон потерялась. С тех пор она сидела в памяти Валенсии занозой. Ее призрак появлялся на каждом семейном пиру, как Банко в «Макбете».

О да, Валенсия точно знала, каким был бы этот пикник, и благословляла дождь за избавление. Пикник в этом году отменяется. Если тетушка Веллингтон не может отпраздновать памятное событие строго в его священный день, она его вообще не отмечает. За что огромное спасибо всем неведомым богам.

Поскольку пикник не состоится, Валенсия решила, что днем, если дождь прекратится, сходит в библиотеку за новой книжкой Джона Фостера. Читать романы ей запрещали, но Джон Фостер писал не романы, а «книги о природе», о чем миссис Фредрик Стирлин узнала от библиотекарши: «Там только о лесах, птицах, букашках и тому подобном, словом, вы понимаете». Поэтому эти книги Валенсии читать разрешили, хоть и не сразу, потому что было слишком заметно, что они ей очень нравятся. Позволительным и даже похвальным было чтение ради развития ума и укрепления веры, а книга, которая доставляет удовольствие, считалась опасной. Валенсия не понимала, насколько книги Джона Фостера развили ее ум, но смутно догадывалась, что попадись они ей раньше, вся ее жизнь сложилась бы иначе. Джон Фостер как будто приподнимал завесу над миром, куда когда-то она могла войти, но сейчас все двери туда для нее закрылись. В библиотеке Дирвуда этот автор появился только год назад, но библиотекарша сказала, что он популярен уже несколько лет.

– Где он живет? – спросила Валенсия.

– Этого никто не знает. Судя по книгам, канадец, но о нем ничего неизвестно. И издатели молчат. Джон Фостер – вероятно, псевдоним. Его книги так востребованы, что у нас на них очередь, хотя, честно говоря, я не понимаю, что в них такого особенного, от чего все поголовно сходят с ума.

– По-моему, они прекрасны, – робко заметила Валенсия.

– Ну и замечательно, – снисходительно улыбнулась мисс Кларксон, стерев мнение Валенсии подчистую. – Лично меня букашки интересуют мало, но этот Фостер, без сомнения, знает о них всё.

Валенсия тоже не была уверена, что ее интересуют собственно букашки. В книгах Джона Фостера привлекало некое непостижимое знание жизни диких зверей и насекомых. Она не могла толком объяснить, в чем это выражалось – в дразнящем магните нераскрытой тайны, в намеках на главный секрет, который читатель вот-вот разгадает сам, в слабом, едва уловимом эхе чего-то забытого – магия Джона Фостера описанию не поддавалась. Да, нужно обязательно сходить за его новой книгой. «Урожай чертополоха» прочитан месяц назад, так что мать возражать не станет. Валенсия перечитала книгу четыре раза и многие страницы выучила наизусть.

А еще она практически решилась обратиться к доктору Тренту с этими странными, участившимися в последнее время болями где-то у сердца. Ее очень беспокоило ощутимое сердцебиение, не говоря уж о моментах внезапного головокружения, от которого становилось трудно дышать. Но неужели она сможет пойти к доктору, никому об этом не сказав? Сама мысль была чрезвычайно смелой. Все Стирлинги шли к врачу только после семейного совета и с одобрения дядюшки Джеймса. Мало того, всех их пользовал только доктор Амброуз Марш из Порт-Лоуренса, женатый на Аледаиде Стирлинг, ее троюродной сестре.

Но Валенсии доктор Амброуз Марш не нравился. К тому же в Порт-Лоуренс, что в пятнадцати милях от Дирвуда, сама она не доберется, туда ее могут только отвезти. Но если родственники обо всём прознают, поднимется страшный шум, каждый посчитает своим долгом прийти, расспросить, порекомендовать, предостеречь и рассказать, как у той или другой дальней родственницы «сначала было то же самое, а потом она вдруг упала и умерла».

Тетушка Изабель напомнит, что всегда предупреждала, что у крошки Досс могут быть проблемы с сердцем: «Она же такая бледная и сплошные кости»; дядюшка Веллингтон воспримет это как личное оскорбление: «У всех Стирлингов всегда было здоровое сердце»; Джорджиана в достаточно громких репликах в сторону запричитает: «Боюсь, нашей любимой Досс недолго осталось на этом свете»; кузина Глэдис скажет: «Ну и что, у меня такое сердце уже много лет», причем тоном, который предполагает, что ни у кого, кроме нее, сердца нет вообще; а Оливия… красивая, роскошная, отталкивающе здоровая Оливия всем своим видом будет просто показывать: «К чему столько суеты из-за этого чахнущего лютика, у вас же есть я?!»

Валенсия понимала, что надо до последнего стараться действовать тайком. Она была почти уверена, что с сердцем у нее ничего серьезного, а раз так, то нельзя допускать представление, которое неизбежно начнется, едва она заикнется о своем недомогании. Она просто тихо сходит к доктору Тренту сегодня же. Что до оплаты, то у нее есть двести долларов, которые отец положил на ее личный счет в день ее рождения, и она снимет оттуда сколько потребуется. Она ни разу не воспользовалась даже процентами с этого вклада, это было запрещено.

Доктор Трент, резкий бесцеремонный рассеянный старик, вел в захолустном Дирвуде общую практику, но заслуженно считался признанным авторитетом по сердечным болезням. Ему уже перевалило за семьдесят, и поговаривали, что он собирается прекратить прием пациентов. Никто из Стирлингов к нему не обращался, потому что лет десять назад он заявил кузине Глэдис, что свой неврит она выдумала ради собственного же удовольствия. Разве можно ходить к врачу, который оскорбляет твою двоюродную племянницу и к тому пресвитерианин, в то время как все Стирлинги – прихожане англиканской церкви. Но, выбирая между дьявольским вероломством по отношению к клану и пучиной суеты, ажиотажа и советов, Валенсия предпочла поступить вероломно.

2

Когда в дверь постучала кузина Стиклс, Валенсия поняла, что уже половина восьмого и нужно встать. Сколько она себя помнила, стук в дверь раздавался строго в семь тридцать. Кузина Стиклс и миссис Фредрик Стирлинг просыпались в семь, а Валенсии с ее, как традиционно считалось в семье, слабым здоровьем позволяли оставаться в постели еще полчаса. Она поднялась с кровати, хотя сегодня ей этого хотелось меньше, чем когда-либо. Ради чего вставать? Впереди очередной убогий день, полный безрадостной суеты и неважных, никому не нужных дел. Но если сейчас не встать, она не успеет к завтраку в восемь. Распорядок дня в доме миссис Стирлинг соблюдался свято. Завтрак в восемь, обед в час, ужин в шесть, и так годами. Извинения за опоздания не принимались. И Валенсия, зябко поеживаясь, встала.

В комнате стоял промозглый холод сырого майского утра. И холодно будет целый день во всём доме. Один из незыблемых принципов миссис Стирлинг гласил, что после двадцать четвертого мая топить не следует, а еду нужно готовить на керосинке в летней пристройке, хотя май мог выдаться ледяным. А октябрь мог быть морозным, но печи затапливались только после двадцать первого по календарю. С двадцать первого октября миссис Фредрик готовила на плите в кухне, а по вечерам разжигала камин в гостиной. Родственники перешептывались, что Фредрик Стирлинг, почивший на первом году жизни Валенсии, простудился и умер как раз потому, что миссис Фредрик отказалась затопить камин двадцатого. Она сделала это на следующий день, но отцу Валенсии это уже не помогло.

Валенсия сняла и повесила в шкаф миткалевую ночную сорочку с высокой горловиной и узкими длинными рукавами. Надела нижнее белье из такой же суровой небеленой ткани, коричневое платье из пестряди, толстые черные носки и боты на резиновом каблуке. В последние годы у нее появилась привычка причесываться у зеркала, не отдергивая шторы. Так были менее заметны морщинки на лице. Но сейчас Валенсия рывком распахнула занавески и посмотрела прямо в изъеденное оспинами зеркало, потому что твердо решила увидеть себя такой, какой ее видят другие.

Результат оказался довольно плачевным. Этот резкий косой свет не пощадил бы даже красавицу. Валенсия увидела свои прямые темные волосы, негустые и короткие, по-прежнему тусклые, хотя каждый вечер она проводила по ним щеткой ровно сто раз, ни больше и ни меньше, и усердно втирала в корни укрепляющий бальзам Редферна. Растрепанные после сна волосы казались еще тусклее обычного. Тонкие прямые темные брови; слишком маленький, по ее мнению, нос даже для ее маленького бледного треугольного лица; маленький бледный рот, всегда чуть приоткрытый так, что видны мелкие белые зубы немного заостренной формы; худая угловатая фигура, рост изрядно ниже среднего. Ей почему-то не достались свойственные всему клану выступающие скулы, а темно-карие глаза, которые из-за мягкой поволоки нельзя было назвать черными, имели почти восточный разрез. Если не брать в расчет глаза, с грустью подумала Валенсия, то ни хорошенькой, ни дурнушкой назвать ее нельзя, она просто невзрачная, никакая. Как же заметны морщинки вокруг глаз и рта при таком бесцеремонном освещении! Никогда ее узкое и бледное лицо не казалось настолько бледным и узким.

Она уложила волосы высоко на макушке валиком. Это была давно вышедшая из моды первая взрослая прическа, которую когда-то сделали Валенсии, но тетушка Веллингтон решила, что Валенсия должна причесываться так всегда.

– Это единственное, что тебе идет. Твое маленькое лицо нужно обязательно вытянуть в длину за счет валика, – изрекла тетушка Веллингтон в своей привычной манере подавать банальное утверждение как сокровенную истину.

Валенсии же очень хотелось прикрыть прядями лоб и уши, как у Оливии. Но на нее так сильно повлиял вердикт тетушки Веллингтон, что сменить прическу она не решилась. Как, впрочем, не решилась сделать массу всего другого.

Она с горечью думала, что всю жизнь чего-то боится. Сильный страх был ее первым воспоминанием: кузина Стиклс рассказала ей, что в чулане под лестницей живет огромный черный медведь. «Я знаю, что так будет всегда и с этим ничего не поделать. Я даже не представляю, каково это – жить и ничего не бояться».

Не бояться мрачного молчания матери и гнева дядюшки Бенджамина, не бояться стать мишенью для презрения тетушки Веллингтон и колкостей тетушки Изабель. Не бояться неодобрения дядюшки Джеймса. Не бояться пойти против мнения и предрассудков семьи, не бояться нарушить приличие, не бояться высказать собственную точку зрения, не бояться бедности в старости. Страх, страх, страх – ей от него не убежать. Он опутал и сковал ее, как стальная паутина. Временное избавление она обретала только в Голубом замке.

Но сегодня Валенсия больше не верила, что Голубой замок у нее есть. Дорога туда закрыта. Ей двадцать девять, у нее нет мужа, она никому не нужна. Что общего у нее с волшебной владелицей Голубого замка? Эту детскую чушь она вычеркнет из жизни навсегда и, не дрогнув, встретит реальность лицом к лицу.

Валенсия отвернулась от недоброго зеркала и посмотрела в окно. Безобразный вид как всегда ударил наотмашь. Покосившийся забор, за ним на соседнем участке разваливающийся каретный сарай, оклеенный вопиюще глупой и разноцветной рекламой. Дальше грязный вокзал, кишащий бродягами даже в столь ранний час. Под ливнем всё выглядело еще ужаснее, чем обычно. И особенно идиотский рекламный призыв «Сохрани цвет лица как у школьницы». Валенсия сохранила. На свою беду. Нигде ни проблеска красоты, заключила Валенсия грустно: «Точь-в‐точь, как и в моей жизни». Краткий приступ злости миновал. Она безропотно приняла статус кво, она всегда его так принимала. Она из тех, кого жизнь обходит стороной. И этот факт неопровержим.