Сказки

В половине седьмого мальчики вернулись и заявили, что нигде не нашли никаких следов Виргинии. Они были крайне встревожены и не знали, что предпринять, когда вдруг мистер Отис вспомнил: несколько дней тому назад позволил цыганскому табору расположиться у него в парке. Поэтому он тотчас же отправился в сопровождении старшего сына и двух работников в Блэкфелльский лог, где, как он знал, находились цыгане. Маленький герцог Чеширский, почти обезумевший от беспокойства, настойчиво просил, чтобы и его взяли с собой, но мистер Отис не взял его, так как боялся возможной свалки. Когда они прибыли на место, где был табор, оказалось, что цыган уже нет, и, судя по тому, что еще теплился костер и на траве валялись какие-то тарелки, отъезд их был крайне спешный. Отправив Вашингтона и работников обыскать местность, мистер Отис побежал домой и разослал телеграммы по всем полицейским участкам, прося разыскать маленькую девочку, похищенную бродягами или цыганами. Потом он приказал подать себе лошадь и, убедив жену и трех мальчиков сесть за стол обедать, поехал по направлению к Аскоту в сопровождении грума[16]. Но не успели они проехать и двух миль, как услышали за собой лошадиный топот. Оглянувшись, мистер Отис увидал маленького герцога, прискакавшего на своем коне, без шляпы и с раскрасневшимся лицом.

– Простите меня, мистер Отис, – сказал задыхаясь мальчик, – но я не могу есть, покуда Виргиния не найдена. Пожалуйста, не сердитесь на меня; но, если бы вы в прошлом году дали согласие на нашу помолвку, этой истории не случилось бы. Вы не отправите меня назад, не правда ли? Я не хочу вернуться домой, и я не могу вернуться.

Посол не мог удержаться от улыбки при взгляде на красивого молодого сорванца, и его очень тронула преданность мальчика Виргинии; нагнувшись с седла, он ласково потрепал его по плечу и сказал:

– Ну, что же делать, Сесиль? Если вы не хотите возвращаться домой, значит, надо мне взять вас с собой, но я должен буду купить вам в Аскоте шляпу.

– Черт с ней, со шляпой. Мне нужна Виргиния! – сказал маленький герцог, смеясь, и все поскакали по направлению к железнодорожной станции.

Там мистер Отис расспросил начальника станции, не видел ли кто-нибудь на платформе девочки, похожей по описанию на Виргинию, но никто ничего не знал. Все же начальник станции дал телеграммы по линии и уверил мистера Отиса, что к розыскам девочки будут приняты все меры. Купив маленькому герцогу шляпу у торговца, уже закрывавшего свою лавку, посол поехал дальше в село Бексли, отстоявшее на расстоянии четырех миль от станции, которое славилось как место сборищ цыган, так как рядом был широкий луг. Здесь они разбудили сельского полисмена, но ничего от него не узнали и, объехав весь луг, повернули домой и добрались до замка около одиннадцати часов, усталые, разбитые, почти в отчаянии. У ворот их дожидались Вашингтон и близнецы с фонарями: в аллее было уже очень темно. Оказалось, что цыган догнали на Броклейских лугах, но девочки не было с ними; что же касается их внезапного отъезда, то цыгане объяснили это тем, что они ошиблись относительно дня, когда открывается Чертонская ярмарка, и поспешили, чтобы не опоздать к открытию. Они и сами встревожились, узнав об исчезновении Виргинии, так как были очень признательны мистеру Отису за то, что он им позволил разбить свой табор в парке, и четверо из них остались помогать в этих розысках. Обыскали сазанный пруд и обошли каждый уголок замка, но безуспешно. Было очевидно, что на эту ночь, по крайней мере, Виргиния пропала; в состоянии полного отчаяния направились пешком к дому мистер Отис и мальчики, а грум следовал за ними с двумя лошадьми и пони.

В передней их встретило несколько измученных слуг, а в библиотеке на диване лежала миссис Отис, почти обезумевшая от страха и тревоги; ко лбу ее прикладывала компрессы из одеколона старуха-экономка. Мистер Отис тотчас же уговорил жену съесть что-нибудь и велел всем подать ужин. Это был грустный ужин, так как все молчали, и даже близнецы угомонились и сидели смирно, ведь они очень любили сестру.

Когда кончили есть, мистер Отис, невзирая на мольбы маленького герцога, отправил всех спать, говоря, что ночью все равно ничего нельзя сделать, а утром он даст телеграммы в Лондон, в сыскную полицию, чтобы немедленно прислали несколько сыщиков. Как раз когда они выходили из столовой, церковные часы начали отбивать полночь, и вместе с последним ударом колокола раздался какой-то грохот и резкий крик; оглушительный раскат грома потряс весь дом; звуки неземной музыки полились в воздухе; на верхней площадке лестницы сорвалась с шумом потайная дверь в деревянной обшивке, и, бледная как полотно, держа в руках маленький ларец, показалась Виргиния.

В одно мгновение все подбежали к ней, миссис Отис нежно прижала ее к себе, маленький герцог почти душил ее пылкими поцелуями, а близнецы стали кружиться вокруг группы в дикой воинственной пляске.

– Господи, дитя мое, где ты была? – сказал мистер Отис довольно сердито, думая, что она сыграла с ними какую-нибудь глупую шутку. – Сесиль и я объехали всю Англию, разыскивая тебя, а мать твоя напугалась до полусмерти. Никогда больше ты не должна дурачить нас таким образом.

– Только духа можешь дурачить, только духа! – кричали близнецы, прыгая как сумасшедшие.

– Милая моя, родная, слава Богу, что ты нашлась; ты больше не должна никогда покидать меня, – твердила миссис Отис, целуя дрожащую девочку и разглаживая спутанные пряди ее золотистых волос.

– Папа, – сказала Виргиния спокойно, – я была все это время с духом. Он умер, и вы должны прийти и взглянуть на него. Он был очень дурным при жизни, но он искренно раскаялся во всех своих проступках и подарил мне на память вот этот ларец с чудесными драгоценностями.

Вся семья глядела на нее в немом изумлении, но она была совершенно серьезна и спокойна; и, повернувшись, повела их через отверстие в обшивке стены вниз по узкому потайному коридорчику; Вашингтон следовал в хвосте с зажженной свечой, захваченной со стола.

Наконец они дошли до большой дубовой двери, обитой ржавыми гвоздями. Когда Виргиния прикоснулась к ней, та распахнулась на больших петлях, и они очутились в маленькой низенькой комнатке со сводчатым потолком и единственным решетчатым окошечком. В стену было вделано огромное железное кольцо и к нему цепью прикован исполинский скелет, вытянувшийся во всю длину на каменном полу, и, казалось, он пытался ухватить длинными, без кожи и мяса, пальцами старинные блюдо и ковш, поставленные так, что их нельзя было достать. Ковш, очевидно, когда-то был наполнен водой, так как внутри он покрылся зеленой плесенью. На блюде же ничего не осталось, кроме маленькой горсточки пыли. Виргиния опустилась на колени рядом со скелетом и, сложив свои маленькие ручки, начала тихо молиться; остальные в удивлении смотрели на ужасную трагическую картину, тайна которой теперь раскрылась им.

– Смотрите! – вдруг воскликнул один из близнецов, выглянувший в окно, чтобы проверить, в каком крыле замка находилась комната. – Смотрите! Старое высохшее миндальное дерево расцвело. Я вижу ясно цветы при лунном свете.

– Бог простил его, – сказала серьезно Виргиния, поднимаясь на ноги, и лицо ее как будто озарилось ясным, лучезарным сиянием.

– Какой вы ангел! – воскликнул молодой герцог, обнял ее и поцеловал.

VII

Четыре дня спустя после этих страшных событий, около одиннадцати часов ночи, из Кентервильского замка двинулся траурный поезд. Катафалк везли восемь вороных лошадей, и у каждой на голове развевался пышный страусовый султан; свинцовый гроб был завешен роскошным пурпуровым покровом с вышитым золотом гербом Кентервилей. Рядом с катафалком и траурными каретами шли с зажженными факелами слуги, и вся процессия производила весьма торжественное впечатление. Лорд Кентервиль, приехавший на похороны специально из Уэльса в качестве ближайшего родственника, ехал в первой карете вместе с маленькой Виргинией. Дальше следовал посол Соединенных Штатов с супругой, за ними Вашингтон и три мальчика, а в последней карете сидела миссис Эмни. Было единогласно решено, что, раз привидение пугало ее аккуратно в течение пятидесяти лет, она имела полное право проводить его до места последнего упокоения. В углу церковной ограды, под тисовым деревом, была вырыта огромная могила, а заупокойную службу очень торжественно прочитал преподобный Августин Дампир.

Когда обряд предания земле кончился, слуги, согласно древнему обычаю, сохранившемуся в роде Кентервилей, потушили свои факелы; когда же гроб опускали в могилу, Виргиния подошла к нему и возложила на крышку большой крест из белых и розовых миндальных цветов. Когда она это сделала, из-за тучи показалась луна и залила своим молчаливым серебром всю церковную ограду, а в далекой роще зазвучала песнь соловья. Виргиния вспомнила описанный духом Сад Смерти, и глаза ее помутнели от слез, и по дороге домой она почти не проронила ни слова.

На следующее утро, перед тем как лорду Кентервилю вернуться в Лондон, мистер Отис имел с ним беседу по поводу драгоценностей, подаренных Виргинии привидением. Драгоценности эти были прямо великолепны, особенно одно рубиновое ожерелье в венецианской оправе, изумительный образец работы XVI века; ценность их была так велика, что мистер Отис никак не мог решиться позволить своей дочери принять их.

– Милорд, – сказал он, – я знаю, что в вашей стране права наследства простираются как на фамильные драгоценности, так и на поместья, и мне совершенно ясно, что эти вещи принадлежат или должны принадлежать вашему роду. Поэтому я считаю своим долгом просить вас взять их с собою в Лондон и смотреть на них просто как на часть вашей собственности, которая возвращена вам при немного странных обстоятельствах. Что касается моей дочери, то она еще ребенок и пока, к счастью, могу сказать, мало проявляет интереса к подобным принадлежностям ненужной роскоши. Кроме того, меня поставила в известность миссис Отис (могу похвастаться, недюжинный авторитет в вопросах искусства: она в молодости имела счастье провести несколько зим в Бостоне), что эти безделушки имеют большую денежную ценность и при продаже за них можно выручить большую сумму. При этих условиях, лорд Кентервиль, я уверен, вы поймете, что мне никак невозможно допустить, чтобы они остались во владении кого-нибудь из членов моей семьи; да вообще, подобные бесполезные игрушки и штучки, как бы ни были они необходимы и соответственны достоинству великобританской аристократии, были бы совершенно лишние для моей дочери, воспитанной на строгих и, я бы сказал, бессмертных принципах республиканской простоты. Я должен, однако, упомянуть, что Виргинии очень хотелось бы, чтобы вы ей позволили оставить себе шкатулку как память о вашем несчастном, но введенном в заблуждение предке. Так как это чрезвычайно древняя и поэтому крайне потрепанная и нуждающаяся в ремонте вещь, то, может быть, вы найдете возможность исполнить ее просьбу. Что касается меня, то, я должен сознаться, я крайне удивлен, как может моя дочь проявлять сочувствие средневековью в каком бы то ни было виде, и могу это объяснить только тем, что Виргиния родилась в одном из ваших лондонских пригородов, вскоре после возвращения миссис Отис из поездки в Афины.

Лорд Кентервиль очень сосредоточенно выслушал речь почтенного посланника, лишь изредка покручивая седой ус, чтобы скрыть невольную улыбку, и, когда мистер Отис кончил, он крепко пожал ему руку и сказал:

– Дорогой сэр, ваша очаровательная дочь оказала моему злосчастному предку, сэру Симону, очень большую услугу, и я и моя семья чрезвычайно обязаны ей за ее похвальную смелость и мужество. Драгоценности, безусловно, принадлежат ей, и, клянусь вам, я убежден, что, если бы был так бессердечен и отнял их у нее, этот старый грешник вылез бы из могилы меньше чем через две недели и отравил бы мне всю мою жизнь. Что касается того, что они составляют часть майората[17], то вещь, о которой не упомянуто в юридическом документе, не составляет фамильной собственности, а о существовании этих драгоценностей нигде не упомянуто ни словом. Уверяю вас, что у меня на них не больше прав, чем у вашего лакея, и я уверен, когда мисс Виргиния вырастет, ей будет приятно носить такие красивые безделушки. Кроме того, вы забыли, мистер Отис, что вы у меня купили мебель вместе с привидением, и все, что принадлежало привидению, перешло тогда же в вашу собственность; и какую бы деятельность сэр Симон ни проявлял ночью в коридоре, юридически он был мертв, и вы законно купили все его имущество.

Мистер Отис был очень расстроен отказом лорда Кентервиля и просил его хорошенько обдумать свое решение, но добродушный пэр[18] был очень тверд, и наконец ему удалось уговорить посла разрешить своей дочери оставить себе подарок привидения; когда же весной 18… года молодая герцогиня Чеширская была представлена королеве на высочайшем приеме, ее драгоценности стали предметом всеобщего внимания. Там Виргиния получила герцогскую корону, награду, которую получают все добронравные американские девочки, и вышла замуж за своего юного поклонника, как только он достиг совершеннолетия. Они оба были так очаровательны и так любили друг друга, что все обрадовались их браку, кроме старой маркизы Дембльтон, которая пыталась заманить герцога для одной из своих семерых дочерей и для этой цели устроила три очень дорогих обеда; как это ни странно, недоволен был также и мистер Отис. Хотя он лично очень любил молодого герцога, но принципиально был врагом всяких титулов и, по его собственным словам, «опасался, что под развращающим влиянием жаждущей только наслаждения аристократии могут быть забыты основные принципы республиканской простоты». Но его возражения были скоро преодолены, и, мне кажется, когда он подходил к алтарю церкви Св. Георгия, что на Ганновер-сквер, ведя под руку свою дочь, не было человека более гордого во всей Англии.

Герцог и герцогиня, как только кончился медовый месяц, поехали в Кентервильский замок и на следующий день после приезда отправились пешком на пустынное кладбище у соснового леса. Сперва они долго не могли выбрать надпись для могильной плиты сэра Симона, но наконец решили вырезать на ней просто инициалы его имени и те строки, что были на окне в библиотеке. Герцогиня принесла с собой букет чудесных роз, которыми посыпала могилу, и, постояв немного, они вошли в развалившийся алтарь старинной церкви. Герцогиня села на опрокинутую колонну, а муж расположился у ее ног, взял за руку и сказал:

– Виргиния, у тебя не должно быть никаких тайн от мужа.

– Дорогой Сесиль, у меня же нет никаких тайн от тебя.

– Нет, есть, – ответил он, улыбаясь, – ты мне никогда не рассказывала, что произошло, когда ты заперлась с привидением.

– Я никогда никому этого не рассказывала, Сесиль, – проговорила Виргиния серьезно.

– Я знаю, но мне могла бы.

– Пожалуйста, не спрашивай меня, Сесиль, я не могу рассказать тебе это. Бедный сэр Симон! Я ему многим обязана. Нет, не смейся, Сесиль. Я действительно обязана. Он открыл мне, что такое Жизнь, и что такое Смерть, и почему Любовь сильнее Жизни и Смерти.

Герцог встал и поцеловал нежно свою жену.

– Ты можешь хранить свою клятву, пока у меня твое сердце, – шепнул он.

– Оно всегда было у тебя, Сесиль.

– Но ты расскажешь когда-нибудь нашим детям? Не правда ли?

Виргиния покраснела.

Счастливый Принц

Высоко над городом, на колонне, стояла статуя Счастливого Принца. Принц был сплошь покрыт тонким листовым золотом: вместо глаз у него было вставлено два ярких сапфира, а на рукоятке его меча горел большой красный рубин.

Принцем все любовались, и было чем.

– Он прекрасен, как флюгер, – заметил один из членов Городского Совета, которому хотелось прослыть за человека больших художественных вкусов. – Правда, он не столь же полезен… – добавил он, чтобы его не сочли за непрактичного человека, каким он и правда не был в действительности.

– Отчего ты не похож на Счастливого Принца? – говорила умная мамаша своему маленькому мальчику, плакавшему без всякой причины. – Счастливому Принцу и в голову не придет реветь!..

– Я рад, что хоть кто-нибудь на этом свете счастлив, – бормотал разочарованный господин, глядя на чудесную статую.

– Он с виду сущий ангелочек, – говорили приютские дети, высыпавшие из собора в ярко-алых плащах и чистых белых передничках.

– Откуда вы знаете? – возразил учитель арифметики. – Ведь вы никогда не видели ангелов!

– Нет, видели во сне! – отвечали дети.

Учитель арифметики нахмурился и напустил на себя строгости: он не одобрял детских грез.

В одну ночь над городом летела маленькая ласточка. Ее подруги еще за шесть недель до этого улетели в Египет, но эта осталась, так как была влюблена в прехорошенький Тростник. Она его встретила ранней весною, гоняясь над рекой за большой желтой мошкой, и так пленилась его статью, что остановилась и заговорила с ним.

– Можно мне полюбить тебя? – спросила ласточка, переходя сразу к делу; и Тростник ответил ей глубоким поклоном. Ласточка стала летать вокруг Тростника, задевая крылышками воду и пуская по ней серебряные струйки.

Так она показывала свою любовь, и длилось это все лето.

– Вот странная привязанность! – щебетали другие ласточки. – У Тростника нет денег и целая уйма родственников.

И в самом деле: река изобиловала тростинками. С наступлением осени все ласточки улетели.

Нашей ласточке стало тоскливо после их отлета, и ей немножко надоел ее возлюбленный.

– У него нет дара слова, – говорила она, – и, боюсь, он ветреник: недаром он вечно любезничает с ветром.

В самом деле, Тростник отвешивал самые грациозные поклоны, как только задувал ветер.

– Он домовит – это надо признать, – продолжала Ласточка, – но я люблю путешествовать, и мой муж также должен любить путешествия!

– Хочешь улететь со мною? – спросила она наконец Тростник.

Но Тростник отрицательно покачал головой: так он был привязан к своему дому.

– Так ты смеялся надо мной? – вскричала Ласточка. – Я улетаю к пирамидам. Прощай! – И она улетела.

Весь день она летела, а ночью прибыла в город.

«Где бы мне спуститься, – рассуждала она. – Надеюсь, город сделал все приготовления!»

Тут она увидела статую на высокой колонне.

– Я сяду здесь! – решила она. – Это удобная позиция, и здесь много воздуха. – Ласточка спустилась и села у ног Принца.

«У меня золотая спальня», – бормотала она про себя, оглядевшись и готовясь заснуть. Но едва Ласточка приготовилась сунуть головку под крыло, как на нее упала крупная капля влаги.

– Что за чудо! – вскричала Ласточка. – На небе ни облачка, звезды ярко мерцают, и, однако, идет дождь! Климат Северной Европы положительно ужасен! Тростник любил дождь, но ведь только из эгоизма…

Упала еще капля.

– Какая польза в статуе, если она не может укрыть от дождя! – промолвила Ласточка. – Надо поискать хорошую дымовую трубу!

И Ласточка решила улететь прочь. Но не успела она расправить крылья, как упала третья капля. Ласточка посмотрела вверх и увидела… Ах, что она увидела!

Глаза Счастливого Принца были полны слез, и слезы бежали по его золотым щекам. Лицо его было так прекрасно в лучах лунного света, что сердце Ласточки переполнилось жалостью.

– Кто ты? – спросила она.

– Я Счастливый Принц.

– Отчего же ты плачешь? Ты совсем промочил меня.

– Когда я был в живых и имел человеческое сердце, – отвечала статуя, – я не знал, что такое слезы; я жил во Дворце Беззаботности, куда горестям вход воспрещается. Днем я играл в саду со своими сверстниками, а вечером танцевал в большом зале. Вокруг сада была превысокая стена, но я не любопытствовал, что творится за нею: вокруг меня все было так восхитительно! Придворные звали меня Счастливым Принцем, и я был в самом деле счастлив, ибо наслаждение есть счастье. Так я жил и так умер. Теперь, когда я мертв, они поместили меня так высоко, что я вижу все безобразие и нищету моего города, и, хотя сердце мое сделано из свинца, я не могу удержаться от слез.

«Как! Разве оно не из литого золота?» – промолвила про себя Ласточка. Она была слишком благовоспитанна, чтобы делать замечания вслух.

– Далеко отсюда, – продолжала статуя тихим певучим голосом, – далеко отсюда в уличке стоит убогий домишко. Одно из его окон раскрыто, и в окно я вижу женщину, сидящую у стола.

Лицо у нее худощавое, изнуренное; у нее загрубелые красные руки, исколотые иглою, ведь она швея. Она вышивает страстоцветы на атласе для платья прелестнейшей из фрейлин королевы к предстоящему придворному балу. В углу комнаты на постели лежит ее больной малютка. У него жар, и он просит апельсинов. Матери нечего дать ему, кроме речной воды, и он плачет. Ласточка, Ласточка-крошка, не отнесешь ли ты ей рубин из рукоятки моего меча? Мои ноги прикреплены к пьедесталу, и я не могу двинуться с места.

– Меня ждут в Египте, – ответила Ласточка. – Мои подруги летают над Нилом и ведут разговоры с большими цветками лотоса. Скоро они полетят спать в гробницу великого царя. Сам царь лежит в ней в своем раскрашенном гробу. Он завернут в желтый холст и набальзамирован пряностями. Вокруг его шеи обвито ожерелье из бледно-зеленого нефрита, а руки у него – как увядшие листья.

– Ласточка, Ласточка-крошка, – говорил Принц, – не останешься ли ты со мною на одну ночь, не согласишься ли быть моим посыльным? Мальчик так терзается жаждой, мать так убита…

– Едва ли я люблю мальчиков, – отвечала Ласточка. – Прошлым летом, когда я жила на реке, там были двое грубых мальчишек, Мельниковы сыновья, постоянно запускавшие в меня камешками. Они ни разу не попали в меня, разумеется: мы, ласточки, слишком быстро летаем для этого, и вдобавок я происхожу из рода, славящегося своим проворством. Однако это был знак непочтения к нам.

У Счастливого Принца был такой огорченный вид, что Ласточка наконец согласилась.

– Здесь очень холодно, – промолвила она, – но я останусь с тобой на ночь и буду твоей посыльной.

– Благодарю тебя, Ласточка-крошка, – проговорил Принц.

И вот Ласточка выклевала большой рубин из Принцева меча и полетела с рубином в клюве над крышами.

Она пролетела мимо соборной колокольни, украшенной изваяниями ангелов. Она пролетела мимо дворца и слышала шум и пляски. На балкон вышла прекрасная девушка со своим возлюбленным.

– Как дивно сверкают звезды, – говорил он ей, – и как чудесна власть любви!

– Хочу надеяться, что мое платье поспеет к придворному балу, – отвечала она. – Я заказала украсить его страстоцветами, но швеи так ленивы!..

Ласточка пролетела над рекою и видела фонари, привешенные к корабельным мачтам. Пролетая над еврейским кварталом, она видела торговавшихся евреев, отвешивавших деньги на медных весах. Наконец она прилетела к убогому домишке и заглянула внутрь. Мальчик лихорадочно метался по постели, а мать крепко спала от усталости. Ласточка впорхнула в комнату и положила крупный рубин на стол рядом с наперстком женщины.

Она тихо зареяла вокруг постели мальчика, обвевая крылышками его лоб.

– Как прохладно стало, – промолвил мальчик, – должно быть, я выздоравливаю. – И он погрузился в сладостный сон.

Ласточка вернулась к Счастливому Принцу и рассказала ему обо всем, что сделала.

– Любопытно, что теперь мне тепло, хотя на дворе стоит холод, – заметила она.

– Это потому, что ты сделала доброе дело, – сказал Принц.

И Ласточка-крошка принялась размышлять, а потом уснула. Думы всегда нагоняли на нее сон.

На рассвете она полетела к реке и выкупалась. Какое поразительное явление, заметил профессор орнитологии, проходивший по мосту. Ласточка – зимою!

И он написал об этом длинное письмо в редакцию местной газеты. Все и каждый приводили выдержки из этой статьи: в ней было так много непонятных слов.

– Нынче вечером я улетаю в Египет, – объявила Ласточка, и эта мысль привела ее в отличное настроение духа. Она посетила все общественные памятники и долго сидела на шпиле одной из церквей. Везде, где она появлялась, воробьи чирикали и говорили друг другу: «Какая знатная иностранка!» И Ласточку это очень забавляло.

С восходом луны Ласточка полетела к Счастливому Принцу.

– Нет ли у тебя поручений в Египет? – кричала она. – Я сейчас отправляюсь.

– Ласточка, Ласточка-крошка, – вымолвил Принц, – не можешь ли ты еще побыть со мною?

– Меня ждут в Египте, – ответила Ласточка. – Завтра мои подруги полетят ко Второму Водопаду. Гиппопотам лежит там в камышах, а на большом гранитном троне сидит бог Мемнон. Всю ночь напролет он наблюдает звезды, и едва заблещет утренняя звезда, он испускает крик восторга, а затем умолкает. В полдень желтые львы спускаются к краю воды утолять жажду. Глаза у них, как зеленые бериллы, и рев их громче рева водопада.