Город грехов

— Ладно, — Агата сдалась не из жалости. Просто в этой искре она увидела то, что можно продать дороже, чем обычную покорность. — Будешь нашим эксклюзивом. Но на приёме в День города поможешь с обслуживанием. И, Нора… — её голос стал лезвием, — никаких выкидонов.

Нора кивнула, прикусив губу, чтобы не выдать счастливой улыбки. Она развернулась и вышла, а Агата проводила её задумчивым взглядом.

Стеклянный трон

В самом сердце Sin Sity, там, где сходятся все его греховные артерии, высится здание-манифест. Стеклянный небоскрёб, холодный и безупречный, будто его вырезали из самого льда городских амбиций. Днём он слепит отражённым солнцем, ночью же на его вершине зажигается главный символ — огромная орхидея, выточенная из чёрного стекла и подсвеченная изнутри алым, как свежая кровь. Это не просто логотип. Это предупреждение: красота здесь паразитирует на власти, как чёрная орхидея на соках других растений — она расцветает только там, где кто-то другой уже ослаб.

Подняться на 25й этаж можно лишь с особым пропуском. Лифт, стерильный и беззвучный, доставляет избранных прямо в святилище. Кабинет, более похожий на обитель божества. Панорамные стены из стекла открывают вид на город, будто разложенный на ладони. Здесь нет ничего лишнего: гигантский стол из чёрного дерева, несколько стеллажей с документами и один единственный диван невообразимой мягкости, на котором можно забыть о тяжести короны.

Эту корону носит Марсель.

Он не король. Он садовник, ухаживающий за ядовитым цветком под названием Sin Sity. На лацкане его безупречного пиджака — живая чёрная орхидея, бутоньерка, объединяющая всех, кто причастен к истинной власти. Он не правит — он направляет. Не запрещает, а канализирует. Благодаря ему город не сгорает в огне хаоса, а тлеет ровным, предсказуемым пламенем.

И он так же идеален, как его кабинет. Пепельные волосы, уложенные с безупречной небрежностью. Голубые глаза, способные заморозить кровь. Тело, выточенное часами в спортзале, — единственное место, где он позволяет себе быть диким. Общество боготворит его, строит догадки о его личной жизни, шепчется о том, что он, возможно, не любит женщин.

Лишь самые доверенные знают правду. Правду по имени Геля.

— Папочка, я хочу спать…

Его трёхлетняя дочь, с рыжими, как у покойной матери, волосами и его же голубыми глазами, клевала носом у него на коленях. Её мать, ночная бабочка, осмелившаяся оставить ему наследницу, давно истлела в земле. Марсель не терпит слабостей. Даже своих собственных.

— Дай ещё пару минут тебя потискать, — его голос, обычно металлический, становился тихим и тёплым, когда он говорил с ней. Он знает: чтобы заслужить право на него, женщина должна сначала доказать, что будет идеальной матерью для Гели. А таких женщин не существует.

С появлением помощника его лицо вновь стало маской. Он передал дочь няне и, накинув пиджак, отправился на главное событие сезона — приём ко Дню города в «Alter Ego».

Парковка у заведения Агаты была выставкой роскоши и власти. Каждый прибывающий автомобиль, каждый охранник, каждый кивок были частью сложного ритуала. Зал замер в почтительном поклоне, и даже музыка, прежде висевшая в воздухе, будто съёжилась, уступая место тишине, которую мог позволить себе только Марсель. Ему налили виски из запечатанной бутылки — даже здесь, в логове союзницы, он не может позволить себе расслабиться.

Он присоединился к беседе политиков; его улыбка была безупречной, а взгляд — внимательным. Но где-то на периферии сознания он искал её, Агату. Львицу, осмелившуюся использовать его имя как щит. И в глубине тех самых голубых глаз, что сводили с ума полгорода, теплился холодный интерес. Он пришёл не для праздника. Он пришёл оценить новую фигуру на своей шахматной доске.

Пролитая встреча

Леон вошёл без приглашения. Ему оно было не нужно.

Чёрный костюм сидел идеально, взгляд сканировал зал, выхватывая нужных людей, опасные лица, возможные угрозы. Он не любил такие мероприятия: слишком шумно, слишком много чужих глаз, слишком много тех, кто хочет кусочек его внимания. Но сегодня надо быть здесь. Партнёры, контракты, лицо. Он взял бокал с подноса проходящего официанта, сделал глоток, поморщился.

— Игристое дерьмо, — пробормотал он себе под нос.

И в этот момент мир перевернулся. Что-то тёплое и липкое пролилось ему на грудь, на пиджак, на рубашку. Шампанское. Он замер. Медленно опустил взгляд: по идеально выглаженной ткани расползалось мокрое пятно.

— О боже, — выдохнул женский голос рядом. — Простите, простите, я нечаянно…

Леон поднял глаза.

Перед ним стояла девушка. Молодая, в униформе официантки, с пустым подносом в руках. Розовые волосы убраны в хвост, лицо бледное от испуга, глаза карие, обычные, ничего особенного. В руке она всё ещё сжимала салфетку, которой пыталась промокнуть его пиджак, от чего пятно только расползалось.

— Руки убрала, — рявкнул Леон.

Она отдёрнула руку, будто обожглась.

— Я… я правда не хотела… Тут так много людей, я задела локтем…

Она подняла глаза — карие, обычные, ничего особенного — и в этот момент Леон почувствовал короткий, почти забытый укол где-то под рёбрами. Он сжал зубы. — Мне плевать, что ты там задела, — отрезал он, стараясь отогнать это чувство. — Ты хоть представляешь, сколько стоит этот костюм?

Девушка сглотнула.

— Я… я могу оплатить…

— Ты? — он усмехнулся. — Официантка?

Она опустила глаза. Щёки горели, но она молчала. Терпела. Знала своё место.

— Чтоб я тебя больше не видел, — бросил Леон. — Иди. Работай там, где нет людей.

Она кивнула, развернулась и исчезла в толпе. Растворилась, как не было. Леон выругался сквозь зубы, отдал кому-то пиджак, стряхнул капли с рубашки.

— Чёртова прислуга, — пробормотал он.

И пошёл дальше. К партнёрам. К контрактам. К своей обычной жизни. Он даже не обернулся.

В подсобке, прислонившись к стене, стояла Нора. Закрыла глаза, выдохнула.

— Ну и тип, — прошептала она. — Чтоб ты подавился своим шампанским.

Она не знала, что этот «тип» будет сниться ей каждую ночь.

Игра в кота и львицу

Воздух в «Alter Ego» был густым от дорогих духов, табачного дыма и приглушённого смеха. Карим, сделав глоток виски, почувствовал, как алкогольный жар придаёт ему нужную дерзость. Его взгляд упал на Агату, которая, словно королева, покидала шумный зал, направляясь к тихой лестнице, ведущей в её личные апартаменты.

Он двинулся за ней, его шаги были бесшумными, как у кошки. Но львица почуяла охоту. На полпути к кабинету она резко обернулась, и её взгляд, холодный и оценивающий, упал на него сверху вниз. Благодаря каблукам и ступеньке она смотрела на него с высоты своего превосходства — буквально и физически.

— Что-то хотели? — её голос был тихим, но резал стеклом. Она сделала шаг вниз, сократив дистанцию, и теперь стояла прямо перед ним, нарушая его личное пространство. — Преследуете?

— Никак нет, — Карим не отступил. Его взгляд на мгновение опустился на её розовые, насмешливо поджатые губы, а затем снова встретился с её зелёными глазами. Игривая маска была надета безупречно. — Дай номерок, красавица. Не могу тебя из головы выкинуть.

Агата выдержала паузу; в её глазах читалось не раздражение, а скорее… научный интерес. И тогда она рассмеялась. Это был не смущённый смех, а громкий, открытый хохот, прозвучавший ему прямо в лицо, как пощёчина.

Она положила руку ему на плечо — жест одновременно фамильярный и унизительный, каким одёргивают непослушного щенка.

— Мальчик, тебе до меня не дотянуться, — её голос звенел ясными, колкими колокольчиками. — Смирись.

Она убрала руку; её смех стих, сменившись лёгкой, снисходительной улыбкой.

— Но мне нравится твоя самоуверенность, признаю. Другие боятся даже подойти.

С этими словами она развернулась и пошла наверх, не оборачиваясь, оставив за собой шлейф дорогих духов и вопиющее ощущение собственного превосходства.

Карим остался стоять у подножия лестницы. Его лицо, на секунду искажённое яростью, постепенно стало каменным. Он достал телефон, и его пальцы сжали корпус так, что тот чуть не треснул.

Он вернулся к Леону не просто отвергнутым ухажёром. Он вернулся униженным солдатом, получившим наглядный урок о неписаной иерархии этого города. И в глубине его глаз, обычно скрывавших все истинные эмоции, затеплился новый, холодный огонёк. Это была уже не просто игра. Это стала личная война.

Искра на балконе

Десять минут разговора с матерью подарили Агате призрачное ощущение нормальности. Но едва она вернулась в зал, воздух сгустился. Её путь преградила массивная грудь в идеально отутюженном пиджаке. Готовый сорваться гнев застрял в горле: её взгляд уловил на лацкане крошечную, но безошибочную деталь — бутоньерку. Чёрную орхидею.

Вязкая волна страха подкатила к горлу. Она медленно подняла глаза и встретилась взглядом с каменным лицом охранника.

— Пойдёмте за мной, — прозвучало не как просьба, а как констатация факта.

Один из охранников Марселя вёл девушку на лоджию, где никого не было, кроме Марселя и его бугаев. В голове Агаты крутилась куча мыслей о том, что она успела натворить, а туфли будто приросли к полу и не давали идти дальше входа. Она смотрела на широкую спину, видела, что глава ордена курит, замечала дым тлеющей сигареты, и мысленно молилась, пока мужчина разворачивался.

Он сразу притягивал взгляд. Костюм на его большом теле сидел идеально, волосы были уложены, меж губ зажата сигарета. Хотелось взять кисть и отобразить этот образ на бумаге: в голове он точно останется надолго. Если это смерть, то она прекрасна.

Его взгляд, тяжёлый и медленный, скользнул по ней с ног до головы — изучая, оценивая, присваивая. И она поняла, что ошиблась. Она не львица. Для него она — добыча. И от этого осознания по спине пробежал не только страх, но и странный, запретный трепет.

— Добрый вечер, — его голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, обжёг её. Ноги едва держали.

— Добрый, — кивнула она, заставляя своё лицо оставаться безмятежной маской. — С чего мне выпала такая честь? Лично глава Ордена захотел со мной поговорить?

— А как иначе ты со мной посоветуешься? — усмешка тронула его губы. В его глазах читалось не раздражение, а любопытство хищника, который вместо того, чтобы разорвать добычу, вдруг захотел узнать, почему она не дрожит. — Вы либо очень смелы, либо очень глупы. Моё имя — не дубина, чтобы ей размахивать. Особенно без моего разрешения.

— А вы либо очень уверены в себе, либо не понимаете, что в этом городе есть люди, которые не боятся смотреть вам в глаза. Даже если это стоит им ресторана, — всё-таки подняла взгляд к чужим глазам Агата и сразу же пожалела об этом. Она утонула в глазах напротив: мурашками покрылась, а оторваться уже не могла. В этом голубом омуте можно было сойти с ума, потонуть и больше никогда воздуха не вдохнуть. А надо ли после такого? — Они угрожали, это были крайние меры.

— И много кому ты моим именем отказываешь? — его вопрос прозвучал тихо, но врезался в самое сердце. Он не спрашивал. Он вскрывал.

— Нет… Это было спонтанно. Я испугалась.

— Ты не похожа на владелицу заведения для… весёлого времяпрепровождения, — Марсель всё пытался что-то откопать на дне чужих глаз.

— А вы не похожи на монстра, которым вас рисуют. Или это тоже часть образа?

Марсель хмыкнул и отошёл обратно к перилам. Он достал пачку, вставил меж губ сигарету и протянул пачку девушке. Та благодарно кивнула, взяла сигарету и встала спиной к перилам — зря. Перед ней тут же возвысился Марсель, наклонился и зажёг зажигалку. Казалось, Агата попала в какой-то сон: такого наяву не бывает. Они прикуривали от одного огня и глаз друг с друга не сводили. Молча курили, а неловкости совсем не было. Марсель так и стоял перед Агатой, всё будто что-то считал, а через пару минут достал свою визитку, взял руку девушки и вложил в неё «подарок».

— Так уж и быть, — ухмыльнулся с сигаретой в зубах мужчина. Чужую руку не отпускал. — Позвони в крайнем случае, — врёт. Не помочь хотел, а к этой сахарной коже прикоснуться. Пожалел. Теперь отпустить не мог, а львица перед ним дразнилась: сама руку не торопилась убирать.

— Спасибо. Я знала, что наш глава очень справедлив, — Агата кивнула и закусила пухлую губу. Чувствовала чужое желание и играла, хотя сильно об этом могла пожалеть. Не с тем поиграть вздумала.

— Не используй моё имя. И не лезь в дела, которые тебя не касаются. Это продлит твою карьеру. И… жизнь, — он нехотя отпустил руку девушки и отошёл. – Спасибо за тёплый приём.

Он ушёл. Агата осталась одна на лоджии; сердце колотилось. Она не понимала, что только что произошло, но чувствовала: всё изменилось.

Львица решила поиграть с ним в кошки-мышки. Он дал ей это почувствовать. Но правила в его городе писал только он.

Сад между мирами

Перед шикарным двухэтажным особняком на окраине Sin Sity бесшумно припарковался чёрный автомобиль. Леон вышел, не дожидаясь водителя, и привычным маршрутом нырнул в яблоневый сад.

Это было единственное место в его жизни, не тронутое гнилью. Деревья цвели каждую весну, наполняя воздух горьковато-сладким ароматом — тем самым, что он помнил с детства. Ароматом её волос, её кожи, её присутствия. Он останавливался здесь всегда. Набирал полные лёгкие этого запаха и позволял себе верить, что где-то во вселенной всё ещё есть что-то чистое.

Задняя дверь открылась беззвучно. В прихожей его уже ждала горничная, приняв пиджак с почтительной бесшумностью. Леон остался в тёмной рубашке с закатанными рукавами, обнажавшей вязкие чёрные узоры татуировок на бледных предплечьях.

Он подошёл к стене.

Картина висела здесь уже пятнадцать лет. Художник, которого он нашёл через чёрные рынки трёх стран, написал её со старой школьной фотографии, увеличив каждую деталь до размера настоящего лица. Эла смотрела на него из своего вечного мая. Её разноцветные глаза — один голубой, другой зелёный — были полны той самой нежности, с которой она когда-то бежала к нему через школьный двор.

Он стоял перед ней, сунув руки в карманы брюк. Его лицо, обычно каменное, медленно смягчалось. Губы тронула едва заметная улыбка — та, что появлялась только здесь, только в этом доме, только перед ней.

«Моё сердце сегодня пропустило удар. Не из-за тебя, прости, ангел мой».

Мысль была горькой, но честной. Он не имел права впускать в себя никого, даже на мгновение. Она была мертва, а он жив лишь наполовину. И этой половине хватало её призрака, её запаха в яблоневом саду, её глаз с картины.

— Босс!

Голос Карима ворвался в тишину, как осколок стекла. Леон резко обернулся, и его лицо вновь стало маской раздражённого хищника.

— Кан сбежал! — Карим, запыхавшийся, остановился в двух шагах, пытаясь отдышаться.

— Что? — одно слово, но в нём уже клокотала ярость.

Леон рванул с вешалки пиджак и, не глядя на картину, покинул особняк. Яблоневый сад остался позади. Аромат весны сменился запахом бензина и дыма. Призрак Элы остался висеть на стене, глядя в пустоту. Она знала — он вернётся. Он всегда возвращался к ней.

Но сегодня его ждала охота.

Черный букет на белой скатерти

Парковка у «Alter Ego» тонула в серых сумерках, когда Агата, заметив знакомый силуэт в окне, пулей вылетела на улицу.

— Мама! — её голос звенел тревогой и невысказанным «ты с ума сошла». — Ты что тут делаешь?

Женщина, опираясь на изящную чёрную трость, улыбнулась так, будто совершила маленькое хулиганство.

— Надоело сидеть в четырёх стенах.

Этери. В свои тридцать четыре она выглядела не старшей сестрой, а скорее ровесницей дочери. Те же зелёные глаза, та же точёная фигура, те же кудри — только чёрные, как вороново крыло. В пятнадцать лет она сама была ребёнком, которого бросил мужчина, оставив на руках другого ребёнка. Родители отвернулись, мир захлопнул двери, и только тётя, а потом — она сама — вытянули себя и дочь из нищеты.

С тех пор Этери ненавидела мужчин. И любила только двоих: свою дочь и вино.

— Ты бы хоть позвонила, — Агата подхватила мать под локоть, смягчаясь.

Они устроились за столиком у панорамного окна. Смеялись, сплетничали, пили кофе. На час Агата позволила себе забыть, что она — львица, хозяйка империи, фигура в чужой шахматной партии. На час она была просто девочкой, которую любят.

Орхидеи опустились на стол бесшумно, как приговор.

Огромный, почти вызывающий букет чёрных, редких цветов. Администратор что-то тараторила про курьера и подпись на накладной, но слова долетали до Агаты, как сквозь толщу воды — смазанные, далёкие, неважные. Важными были только три слова на открытке.

— У тебя появился поклонник? — Этери вдохнула аромат орхидей, прикрывая глаза с почти греховным наслаждением.

— У меня их тысячи, — автоматически ответила Агата, вытягивая из букета маленький конверт. Прочитала. Замерла.

— Мам…

— Что там? — Этери выхватила открытку, пробежала глазами ровные, острые буквы. — «Мы не договорили тем вечером. В семь за тобой приедет машина».

Она подняла взгляд на дочь, и в нём больше не было утренней лёгкости.

— Кто тебя зовёт на свидание?

Агата сглотнула. Имя застряло в горле, как заноза.

— Марсель.

Тишина повисла между ними, тяжёлая, как бархат. Этери медленно отложила открытку, взяла чашку. Её пальцы не дрожали.

— О как, — её голос был ровным, но Агата знала этот тон. Тон женщины, которая слишком хорошо знает цену мужской власти. — Не советую. Мужчины, имеющие власть, любят только себя. А с такими, как ты… поиграют и кинут.

Она сделала глоток кофе, глядя в окно, где неоновые огни Sin Sity начинали свою вечернюю охоту.

— Уж поверь, я знаю, о чём говорю. Да и ты не без опыта в этом деле, милая.

Агата кивнула. Попросила унести цветы в кабинет. Улыбнулась маме, ответила на вопрос о новом меню, обсудила завтрашнюю доставку.

Но мысли её уже не были здесь. Чёрные орхидеи. Его цветок. Его подпись. Его заявка. Как метка на добыче, которую хищник оставляет, чтобы другие знали: эта территория занята.

Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна. Львица. Зеленоглазая ведьма. Женщина, которая только что получила приглашение в логово самого опасного хищника этого города. «С такими, как ты, поиграют и кинут». Но мама не знала главного. Агата не боялась быть брошенной. Она боялась, что уже не сможет уйти сама.

Ужин не с тем

Ближе к вечеру Агата стояла перед зеркалом дольше обычного. Красное платье — её тайное оружие, броня и искушение в одном флаконе — облегало фигуру так, будто было сшито из жидкого пламени. Она смотрела на своё отражение и повторяла, как мантру:

«Я еду не потому, что хочу. Не потому, что мне интересен этот мужчина с глазами-омутами. Не потому, что перед сном прокручиваю нашу встречу на лоджии и, как дура, улыбаюсь в подушку. Не потому, что номер с его визитки выучила наизусть и палец чешется набрать. А потому что отказывать главе города неприлично. Только поэтому».

Она почти поверила.

Машина привезла её к ресторану японской кухни. Лаконичный фасад, приглушённый свет, никакой вычурности — вкус, а не понты. Она выдохнула, поправила выбившийся локон и шагнула внутрь.

За столиком, куда её проводили, сидел Карим.

Разочарование накрыло с головой — холодное и липкое. Она даже не сразу поняла, что стоит, вцепившись в сумочку, и буравит взглядом этого самоуверенного нахала.

— Прекрасно выглядишь, — он отодвинул для неё стул, сияя улыбкой, от которой хотелось закатить глаза.

— Ты потратил моё время, — выдохнула она, даже не садясь. Злость была несправедливой: он не виноват, что она сама накормила себя надеждами. — Пригласил на свидание в это… убогое место. На что рассчитывал? Я же ясно всё объяснила.

— Но ты ведь приехала, — он поднялся и теперь смотрел на неё сверху вниз, пряча усмешку в уголках губ. — Или просто ожидала увидеть кого-то другого?

— Это не твоё дело, — она сложила руки на груди, защищаясь.

— Имей в виду: ты мне понравилась, — его голос стал тише, твёрже, без намёка на прежнюю игривость. — И это плохо. Для тебя. Потому что с другими теперь у тебя возиться не получится.

— Угрожаешь?

— Да.

Коротко. Веско. Без тени улыбки.

Агата смотрела в его глаза и вдруг ясно увидела: за маской весёлого помощника сидит хищник. Не такой, как Леон: тот рвёт клыками. Этот душит медленно и без свидетелей.

— Так сильно влюбился? — она усмехнулась, но маска держалась на честном слове. — Ладно. Давай поужинаем.

Она села. Выпила вино залпом. К её удивлению, вечер перестал быть пыткой. Карим умел быть интересным, когда не пытался казаться тем, кем не является. Он шутил смешно, ухаживал без пошлости, подливал вино и слушал — по-настоящему слушал, не перебивая. Агата даже поймала себя на мысли, что ей жаль. Жаль, что такой парень выбрал не ту дорогу. Хотя кому она, владелица элитного борделя, об этом говорить?

У выхода он задержал её у открытой дверцы автомобиля. Вечерний воздух был пьяным без вина.

— Ну что? — Карим смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде не было наглости — только надежда. — Я заслужил поцелуй?

Агата задержала дыхание. Потом поднялась на носки и коснулась губами его щеки. Коротко. Почти по-сестрински. Но Карим просиял так, будто она подарила ему звезду.

Хлопок двери соседнего автомобиля прозвучал как выстрел.

Агата обернулась и встретилась взглядом с Марселем.

Он стоял в трёх метрах, в обрамлении охраны, и смотрел прямо на неё. Его лицо было бесстрастной маской, но в голубых глазах, ледяных и глубоких, что-то промелькнуло. Что-то, от чего у неё перехватило дыхание и захотелось провалиться сквозь асфальт.

«Почему мне стыдно?» — пронеслось в голове. — «Я не его женщина. Я вообще ничья. Почему же я чувствую себя пойманной на измене?»

— Добрый вечер, — Карим склонил голову в почтительном поклоне.

Марсель кивнул сухо, едва заметно, и, не сказав ни слова, направился ко входу в ресторан. Его охрана бесшумной тенью скользнула следом.

— Ну что, поехали? — Карим бережно, почти собственнически, придержал дверцу.

Агата скользнула на сиденье, но даже сквозь тонированные стёкла чувствовала спиной чей-то тяжёлый, немигающий взгляд.

Марсель сидел за отдельным столом и смотрел в меню, не видя ни одной строчки. Аппетит исчез. Испарился. Растворился в ту секунду, когда он увидел её в красном, как его грешные мысли, платье, целующей щёку этого мужчины. Он хотел её. Уже привык к этому хотению — к этому раздражающему зуду под кожей, который не снимался ни виски, ни властью, ни чужими клятвами верности. Но одно дело — желать красивую женщину. Другое — позволить себе думать, что она свободна, что у неё нет никого, кто имел бы право касаться её кожи губами.

Оказалось — есть. И этот кто-то — правая рука одного из опаснейших людей города.

Марсель отодвинул меню и жестом подозвал официанта.

— Виски. Двойной.

Он смотрел в окно, где на парковке уже не было её автомобиля, и чувствовал то, чего не испытывал много лет.

Разочарование.

И острый, как бритва, вопрос:

Если у неё есть он — зачем она прикрывалась моим именем? Зачем смотрела на меня так, будто я — единственный свет в этой проклятой темноте? К тому же просила защиты от своего же молодого человека?

«Я хотел с ней поиграть. А теперь не пойму, кто из нас охотник, а кто уже попал в капкан».

В машине, уносящей её прочь от ресторана, Агата смотрела в окно и видела только одно — его взгляд. Короткий. Тяжёлый. Немигающий. Она не знала, что прочитала в нём. Не смела надеяться, что это ревность. Не смела думать, что это разочарование. Она лишь сжимала в сумочке визитку, которую носила с собой уже неделю, и шептала в такт колёсам: