Город грехов

Лепестиния

Город грехов

Урок для щенка

Рассвет над озером был неестественно тих. Птицы, словно почуяв волка, замолкали, заслышав тяжёлые шаги по пеплу. Карим, с лицом, искажённым яростью, осматривал почерневшие руины конспиративного гаража.

— Идиоты! — его крик разорвал утреннюю хрупкую тишину. Он резко развернулся, отмахнул полы пальто, и рука потянулась к кобуре.

Стальной захват на его запястье был стремительным и неоспоримым. Карим вскрикнул от неожиданности и боли.

— Что не так?! — прошипел он, оборачиваясь к Леону. — Дайте выпустить пар!

Босс не отвечал. Его ледяной взгляд был прикован к точке среди углей. Туда, где лежала единственная уцелевшая вещь — обычная жестяная банка.

— Придурок, — без единой ноты гнева произнёс Леон и, отпустив руку помощника, шагнул в пепелище.

Он наклонился и поднял банку. И тут же из темноты на него уставилась пара чёрных глаз.

— Что смотришь? — Леон усмехнулся. В этом взгляде, полном животного ужаса перед огромным миром, он увидел собственное отражение. Таким же его когда-то считали — испуганным, одиноким, никому не нужным; ему все пророчили гибель на задворках этого города. «Сдохнешь в грязи, как все твои мечты», — шипели голоса из прошлого.

А он взял и выжил. Не благодаря — назло. Назло системе, судьбе, всем, кто хотел его сломить. Жизнь сумела убить в нём того паренька, но не смогла сломать стальной стержень внутри. Она лишь выковала из него оружие.

— Сдохнешь тут без мамки, — с каким-то почти нежным сарказмом произнёс он. В этот момент по его запястью скользнул маленький зелёный питон. Холодная, живая сила. Его взгляд, такой же бездонный и спокойный, вернул Леона в настоящее.

Прошлое было слабостью. А слабость надо сжигать, как это здание.

— Найти и убить, — его голос стал плоским и металлическим. Он отбросил банку, вставил сигарету в зубы и, не оглядываясь, пошёл к машине, оставляя в пепле и того испуганного «щенка» из своего прошлого, и его самого — того, кто позволил себе на секунду вспомнить, каково это — бояться.

Когда мир перестал цвести

Казалось бы, и не о чем рассказывать. Ведь идеальных мест не существует, разве что во сне. Или в мечтах простого мальчика, который хотел стать писателем.

Мальчик тот видел будущее ясно. Он будет выплескивать все свои чувства на лист бумаги, а потом встретит Её. Ту самую. Построит семью, родит детей и перестанет чего-либо бояться. Будет любить и будет любимым. Заведёт собаку и уедет в загородный дом, где никто лишний не потревожит его маленькое счастье. Там будут цвести яблони, а на фоне — звонкий смех дочки или сына, бегущих по траве. Простая, настоящая жизнь.

Но это были лишь мечты.

Теперь Леону двадцать девять. У него есть тот самый загородный дом. И сад с яблонями. Но того, чего он искал всем сердцем, в нём нет. Вернее, он нашёл это и тут же потерял. И замены не найти. Никогда.

Он держит бизнес, не совсем легальный. Родился в обычной семье, но выковал себе очень необычную внешность, ставшую его бронёй и дневником боли.

Его бледная, почти фарфоровая кожа усыпана чёрными узорами татуировок. В каждый символ он вложил память. В каждый штрих — боль, ярость, потерю. Это не украшения — это шрамы его души, выведенные на поверхность.

Белоснежные волосы, символ его альбинизма, он отрастил и собирает в строгий пучок, позволяя лишь нескольким прядям спадать на высокий лоб, словно выпуская на свободу крупицу того хаоса, что кипит внутри.

А его глаза… Бледно-фиолетовые, сиреневые озёра, чаще всего скрыты за тёмными очками. Он прячет их не только от солнца, но и от людей. Это слишком уязвимо — позволить миру видеть ту боль, что застыла в их глубине. Он высокий, подтянутый, с осанкой хищника, и он знает, что красив. Но эта красота стала ему проклятием.

Он может позволить себе всё: любую вещь, любую женщину, любую прихоть. Но он не может позволить самого себя. Не может подарить своё израненное сердце и позволить кому-то полюбить того мальчика, что до сих пор живёт в нём и ждёт, когда же зацветут те самые яблони.

Именно поэтому он и стал тем, кем стал. Потому что, когда ты не можешь иметь то, что нужно душе, ты начинаешь владеть тем, что можно взять силой.

Леону было четырнадцать. Самый обычный пацан из неблагополучного района Sin Sity. Он перебивался с двойки на тройку, курил за гаражами, дрался за место под солнцем и понятия не имел, что мир может быть иным. Пока в его школу не пришла она.

Эла. Ей было десять. Всего десять. Девочка-ангел с разноцветными глазами. Один — небесно-голубой, другой — изумрудно-зелёный. Она только перешла в пятый класс, быстро нашла общий язык с одноклассниками, получала хорошие отметки; первые места на олимпиадах, грамоты и похвалы учителей чаще всего доставались именно ей. Она была всем, чего он не мог понять: умной, светлой, хрупкой. Эла была особенная. Именно поэтому мальчишки разных возрастов проявляли к ней внимание, кроме Леона, который молча стащил фото красавицы с доски почёта и повесил возле своей кровати. Он любовался ангельским личиком перед сном и после пробуждения, но в школе совсем не обращал на неё внимания.

Он мог бы и дальше прятать эту слабость, хранить её как секрет, который никому не позволено увидеть. Но однажды осенним вторником всё изменилось.

Он шёл с друзьями, готовый поскорее забыть о школе, как вдруг…

— Леон! — он слышит своё имя и застывает на месте. Голоса друзей тускнеют, а в голове — только этот ангельский голос, который зовёт его по имени. — Леон! — снова бьёт в уши. Не показалось. Он оборачивается и тут же заостряет взгляд на своём ангеле, с которым засыпает и просыпается. Эла бежит прямо к нему, блондинистые волосы развеваются из-за ветра, щёчки краснеют, и лямка портфеля спадает с одного плеча. Эта картина навсегда в его памяти.

— Чего тебе, малявка? Откуда знаешь моё имя? — буркнул он, надевая маску равнодушия. Он не мог показать, что сердце его готово выпрыгнуть из груди.

Эла остановилась напротив и подняла голову, чтобы видеть высокого парня. Она сложила руки за спиной, а носочком туфельки начала водить по асфальту перед собой. Смущается и кусает пухлые губки, но взгляда не отводит, смотрит прямо в глаза Леона, который и мечтать не мог о разговоре с прекрасной девчонкой.

— Ты занял первое место в забеге, — девочка тут же расплывается в яркой улыбке. Не сдерживается и Леон, ведь его заметили. — Ты крутой!

Его мир перевернулся.

И тут понеслось. Они начали вместе гулять, бегать друг к другу на переменах, вместе обедать. Леон провожал Элу до дома, встречал перед уроками. Они часами болтали по телефону, делали уроки вместе, и с тех пор пропал первый хулиган школы. Он начал учиться, получал хорошие оценки, бросил курить и драться, ведь на это не осталось времени. Это была первая любовь — нежная, неловкая, такая хрупкая, что казалось, её можно сломать одним неверным словом. Леон оберегал свою девочку, как самое ценное сокровище в своей жизни. Никто не смел её обидеть и даже пальцем тронуть. Эла была всем для Леона, и наоборот — она жила этим парнем и жила для него.

Леон нашёл подработку и за несколько месяцев накопил на подарок своей девочке. Он проснулся рано, купил букет алых роз и плюшевую игрушку в виде белого зайчика. Вылитая Эла: такая же милая и маленькая. Он нарядился в единственный костюм-«тройку», уложил свои блондинистые волосы и побежал к чужому подъезду. Только, прождав час, никто не вышел. Трубку Эла не взяла, и напрягшийся парень побежал в школу. Как она могла уйти без него? Неужели обиделась? Или что-то случилось? Заболела? В голове — куча мыслей, а ответа ни на один вопрос нет.

Он забегает в школу, через пять секунд оказывается на втором этаже и подбегает к кабинету, откуда обычно слышен смех подружек Элы. А сейчас он слышит совершенно обратное. Это пугает. Леон подходит ближе, и букет с игрушкой тут же падают под ноги. На третьей парте среднего ряда, где обычно с яркой улыбкой сидела его принцесса и махала ему рукой, стоит фото, украшенное чёрной лентой.

— Леон… — классный руководитель Элы вытирает слёзы на глазах платком и идёт к парню. Все были в курсе этих отношений, и никто не был против, ведь Эла и Леон делали друг друга лучше. — Её не стало сегодня ночью. Мне очень жаль…

И тут мир Леона рухнул. Навсегда.

Мир не просто рухнул. Он исчез. Исчез вместе с тем мальчиком, который верил, что можно быть счастливым. Вместе с тем ангелом, который подарил ему надежду.

Всё, что осталось, — пепел. Пепел от роз, пепел от мечты, пепел в душе.

Именно тогда, в тот осенний вторник, и родился тот Леон. Тот, чья кожа стала холстом для боли. Тот, кто спрятал фиолетовые глаза за тёмными стёклами. Тот, кто решил, что если нельзя любить — можно владеть. Если нельзя защитить — можно уничтожить.

Пустота как оружие

Стать самым опасным человеком в городе Леону помогла пустота. Та самая, что образовалась на месте души, когда умерла Эла. Даже спустя пятнадцать лет рана не затянулась. Она не просто ноет — она выедает его изнутри, напоминая, что единственное светлое, что у него было, он уже потерял. А значит, терять больше нечего.

— Кани, где же плата за нашу доброту? — Голос Леона был мягким, почти ласковым, что контрастировало с обстановкой подвала: голые бетонные стены, запах сырости, крови и страха.

Он медленно обошёл стул, на котором сидел связанный брюнет. Кровь со лба мужчины заливала ему бровь, и Леон, прищурившись, аккуратно вытер лезвие ножа о свой пиджак. Движение было отточенным, привычным, будто он смахивал пылинку.

— Мои парни тоже хотят кушать.

— Я всё вернул! — голос Кани сорвался в надрывный шёпот. Глупец. Он думал, что сделка с дьяволом спасёт его бизнес. Не понимал, что дьявол всегда меняет условия. — Мы договаривались на десять процентов!

— Теперь я хочу семьдесят, — Леон сказал это так же спокойно, как если бы заказывал кофе.

— Вы с ума сош…

Удар ножа в бедро был стремительным и точным. Не чтобы убить. Чтобы научить. Кани захрипел, его глаза округлились от ужаса: он смотрел на рукоять, торчащую из его ноги. Слёзы подступили, но он сжал зубы, чтобы не всхлипнуть. Любой лишний звук стоил жизни — он это знал.

— Из-за твоего договора с нами нам сожгли склад, — Леон подкурил сигарету, делая медленную затяжку. — Так что ты возместишь убытки. И компенсацию за моральный ущерб.

Жестоко? Безусловно. Но умершему внутри человеку не понять чувств того, в чьей груди ещё бьётся сердце. Леон не боялся ни осуждения, ни обид, ни даже смерти. Он ждал её как избавления. Ждал, что однажды она явится и наконец-то заберёт его к Эле. Но пока что смельчака, способного отправить его в ад, не находилось. Липкий, животный страх он вызывал в других — и ничего больше.

Дверь в подвал распахнулась.

— Босс! — в помещение впорхнул Карим. Его появление было как глоток свежего воздуха в этом царстве смерти, где даже тишина пахла железом и страхом. Самый обычный парень с вьющимися чёрными волосами и глазами, в которых читалась лишь деловая живость и лёгкая беззаботность. Идеальная маска. — Она наконец готова поговорить!

Леон замер. В его глазах, скрытых за стёклами очков, на секунду мелькнуло нечто похожее на азарт. На ту самую искру, что могла высечься лишь от одного имени — Агата. Львица города грехов. Разговора с ней он ждал куда больше, чем конца света.

— Потом с тобой закончим, — Леон уже был у двери, на его лице играла чуждая ему самому улыбка. В мире, где ничего не имело значения, её вызов стал единственной ниточкой, ведущей из тьмы.

И он ухватился за неё.

Город где грех стал религией

Sin Sity — город, который никогда не просыпается до конца.

Он стелется вдоль берега чёрного озера, воды которого даже в безветрие колышутся, будто под ними шевелится что-то огромное и старинное. По утрам туман с озера ползёт вглубь улиц, цепляется за шпили старых соборов и неоновые козырьки ночных клубов, смешивая запах гниющих водорослей с дорогими духами и гарью.

Здесь нет деления на районы — есть слои, наросшие друг на друге, как перья на вороньем крыле. На одной улице ты видишь витрины с бриллиантами, за которыми следят бездушные камеры, а в переулке за углом — ржавые лестницы, ведущие в подпольные операционные, где лечат пулевые ранения без лишних вопросов. Барокко соседствует с бетонной брутальностью, позолота церковных куполов — с граффити, выцветшими под кислотными дождями.

Город живёт в вечных сумерках. Днём солнце пробивается с трудом, будто стыдится освещать его грехи. Зато ночью Sin Sity расцветает. Он горит алым, синим и ядовито-зелёным: свет баров, борделей и казино отражается в лужах на брусчатке, превращая улицы в парящие галлюцинации. Здесь можно купить всё: новое имя, чужую любовь, оправдание для убийства. Главное — знать, в какую дверь постучаться… и быть готовым заплатить ту цену, которую не озвучивают вслух.

А над всем этим парит Орден Чёрной Орхидеи. Он не правит, он наблюдает. Его агенты не носят униформу. Это врач, сделавший тебе операцию и знающий твой шрам. Это банкир, хранящий твои долги. Это девушка, приносящая тебе утренний кофе и помнящая твои кошмары. Их власть в том, что они знают. Знают, кто кого предал, кто кого любил и кто за что умрёт.

Почему «Орхидея»? Чёрная орхидея — цветок, которого нет в природе. Так и их власть: её будто бы не существует, но её влияние пронизывает каждый переулок. Орхидея — паразит. Она питается соками других растений, чтобы стать прекрасной и желанной. Так и Орден: он поглощает пороки города, чтобы процветать в тени.

Их власть незрима. Они никогда не правят напрямую. Вместо этого они назначают «теневых директоров» — марионеток, которые верят, что именно они держат город на острие.

Их инструменты просты и беспощадны: Аромат — шантаж, построенный на самых тёмных секретах; Пыльца — контроль над тем, что услышит улица и что прочтёт элита; Корни — сеть агентов, от мэрии до уличных банд.

Орден принёс в Sin Sity стабильность. Стабильный хаос, управляемую жестокость. И за это горожане платят ему своей свободой, даже не зная, кому несут эту дань.

Sin Sity — это не просто место. Это живое существо. Оно порождает грехи, питается ими и наказывает тех, кто пытается вырваться из его плена.

Рай для грешников

На окраине Sin Sity, там, где городские огни уже переходят в удушливую тьму, стоит особняк, больше похожий на храм. Неоготика, приправленная декадансом: два этажа из тёмного кирпича, высокая лоджия с ажурной решёткой, крыльцо с колоннами, которые, словно змеи, обвивают толстые лианы плюща. Днём он кажется заброшенным особняком эксцентричного аристократа. Ночью просыпается.

«Alter Ego». Это имя шепчут в кулуарах Sin Sity с особым придыханием. Его не кричат на улицах — его передают как пароль, как признак принадлежности к миру, где правила пишутся заново.

Для каждого, кто переступает его порог, это место становится буквальным воплощением второго «я». Для уставшего банкира — это побег от цифр и договоров в мир, где правят инстинкты. Для политика — место, где можно снять галстук и маску добропорядочности. Для таких, как Леон, — это зеркало, в котором его внутренний хищник видит своё истинное отражение.

Сама вывеска выполнена в сдержанном, почти неброском стиле: тонкие неоновые буквы цвета тёмной вишни на матово-чёрном фоне. Ничего кричащего. Только намёк. Как и всё в этом месте — обещание, которое надо суметь разгадать.

Парковка перед ним огромна и пустынна, будто специально давая понять: твоё присутствие здесь — редкая привилегия, а не право. Лишь пара автомобилей стоит у входа — тёмные, дорогие, без номеров.

Швейцар с лицом статуи бесшумно открывает тяжёлую дубовую дверь. За ней — мир, пропитанный ароматом дорогой кожи, коньяка и чего-то сладкого, пьянящего: возможно, женских духов, а возможно, греха, ставшего парфюмом.

Администратор, молодая женщина с глазами цвета мокко, встречает тебя без улыбки. Её взгляд сканирует, оценивает и ставит ценник. Без слов она провожает на второй этаж.

И вот он — Зал.

Здесь нет окон в привычном понимании. Одна из стен — сплошное панорамное стекло, выходящее в ночной сад, где в тайных беседках мелькают тени. Остальное пространство — капсула, обитая тёмно-бордовым бархатом в ромб. Диваны низкие, глубокие, созданные для того, чтобы в них тонуть. В воздухе висит томная музыка, а свет приглушён до состояния полумрака, где золото бокалов и отблески в глазах девушек кажутся единственными источниками света.

Девушки. Их наряды — намёк, обещание, приглашение к исповеди самого тёмного. Они не смотрят — исследуют. Их улыбки профессиональны, но в глубине глаз прячется вызов. Они не жертвы. Они жрицы в этом храме, и их услуги стоят дороже, чем жизнь иного посетителя.

В глазах клиентов, развалившихся на бархатных ложах, нет веселья. Лишь извращённая жажда и усталое пресыщение. Их здесь не судят. Здесь их принимают за большие деньги.

Если тебя позвали сюда на переговоры, это высший знак уважения и… предупреждение. Твой собеседник обладает властью входить в самое сердце порока, не запачкав платья.

Леона провели к столику у панорамного окна. Он шёл, не оглядываясь; его тёмные очки скрывали направление взгляда. Вид на сад был театральным, будто сама природа здесь была куплена и поставлена на службу иллюзии.

Карим, как тень, последовал за ним и рухнул на диван напротив.

— Теперь понятно, почему тут так дорого, — восхищённо выдохнул он, проводя ладонью по бархатной обивке. — Здесь продают не женщин. Здесь продают ощущение божества.

Леон не ответил. Он снял очки, и его бледно-фиолетовые глаза, холодные и пустые, медленно обвели зал. Ни намёка на восхищение. Лишь расчётливый, почти скучающий анализ.

Для него это не храм. Это конвейер. Место, где разливают по бутылкам человеческую слабость и продают её с наценкой в 500 %. Он видел не роскошь, а ежемесячные обороты. Не девушек, а амортизируемые активы. Не изысканный интерьер, а дорогой ремонт, который скоро придётся делать заново.

Присвоить. Это слово отдалось в нём ровным, металлическим эхом. Денег у него достаточно, чтобы купить десяток таких мест. Но дело не в деньгах. Дело в принципе. В росте. В поглощении. В том, чтобы всё, что дышит, несёт прибыль и имеет цену, рано или поздно стало его.

В этой работе, в этом бесконечном расширении он находит единственный смысл. Возможно, иллюзорный. Возможно, последний. Но пока он может брать, он чувствует, что ещё жив.

Цокот каблуков разрезал воздух «Alter Ego», и все присутствующие, будто по команде, повернули головы к входу. Шла она.

Рыжие кудри, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались огненные пряди. Массивные очки в чёрной оправе, за которыми прятались бездонные зелёные глаза. Простая одежда — джинсы и клетчатая рубашка — на ней выглядела как высшая степень шика, подчёркивая то, что нельзя купить за деньги: безупречный вкус и врождённое превосходство.

— Думаешь, она нам по зубам? — Карим не сводил с неё восхищённо-жадного взгляда, наблюдая, как администратор почтительно склоняется перед ней.

— И не таких прогибали, — отрезал Леон, но его взгляд, скрытый за тёмными стёклами, уже проводил её аналитическим сканированием. Он не видел красоты, он видел актив. Дорогой, сложный и пока неподконтрольный.

И всё же… когда Агата опустилась в кресло напротив, он уловил нечто на дне её уверенного взгляда. Боль. Ту самую, что знает лишь зверь, загнанный в угол и научившийся кусаться. Он узнал её, потому что носил такую же в себе.

— Здравствуйте, — его поклон был едва заметным.

— Сразу к делу, — её голос был мягким, почти мурлыкающим, но в нём звенела сталь. — Я здесь только потому, что вы не прекращаете настаивать. Решила, что личный отказ вас успокоит.

Она отпила глоток американо, чувствуя на себе тяжёлый, оценивающий взгляд Леона и почти физиологическое восхищение Карима. Её это не волновало. Её волновало лишь одно: выиграть эту партию.

— Вы прекрасно справляетесь, — продолжил Леон, — но разве мало тех, кто точит на вас зуб? Ваша охрана — хилые ребята. Они не спасут. Вы умны, но даже умным нужна защита. От сантехников, которые заливают пол, от пожарных, которые слишком рьяно проверяют проводку. Моя защита стоит 40 % от выручки.

— Вы отнимаете моё время, — она цокнула языком, и в её зелёных глазах вспыхнули жёлтые искры предупреждения. Она знала, что обе дороги — и согласие, и отказ — ведут в ад. Но одна из них была адом по её правилам. — Если у вас всё, прошу покинуть помещение.

— Как бы такой прекрасной девушке не пожалеть о своём решении, — он скалится, и его нутро, нутро хищника, уловило крошечную волну страха, пробежавшую по её лицу.

— Угрожаете? — она вскинула бровь, и её губы тронула улыбка-лезвие. — А знаете, Леон, я тоже кое-что слышала. Слышала, что ваш бизнес держится на позволении Марселя. А Марсель… у него странные привычки. Например, он не любит, когда кто-то слишком много шумит на его улицах. Особенно на моих.

— Вы играете с огнём, девочка. Марсель не опускается до разборок с ресторанами.

— Возможно. Только я не девочка, я хозяйка, и у меня есть нужный контакт. — Она потянулась к телефону, и её взгляд, прямой и насмешливый, вонзился в Леона. «Все хищники так умеют», — прочёл он в её глазах. Она не блефовала. Она била точно в слабое место.

Впервые в диалог вмешивается Карим, привлекая к себе внимание шикарной львицы:

— Вы очень смелы. Но иногда смелость выглядит как самоубийство.

— Это не смелость. Это расчёт. А теперь, господа, прошу меня извинить: у меня ужин для важных гостей. Без вас. — Совсем не тепло улыбается владелица.

Парни молча покинули «Alter Ego». У автомобиля Карим наконец выдохнул:

— Думаете, она действительно под Марселем?

Леон молчал; его взгляд прилип к зданию, где за стеклом угадывался её силуэт. Они просчитались. Эта «львица» оказалась не просто красивой игрушкой. Она оказалась игроком.

— Скоро тут приём — День города. Там и узнаем, кем она ему приходится.

Он завёл двигатель. Игра только началась, но первый раунд остался за ней. И это задело его больнее, чем он готов был признать.

Шрам под тональным кремом

Агата сидела в своём кабинете, всё ещё чувствуя на губах привкус победы над Леоном, но и осознавая горечь грядущей войны. Её размышления прервали приглушённые, но резкие крики из зала.

Выйдя, она увидела картину, немыслимую для «Alter Ego»: одна из девушек, блондинка с наглым взглядом, отчитывала официантку.

— Что случилось? — голос Агаты прозвучал спокойно, но сильно. Гости мгновенно притихли.

— Она принесла капучино, а я просила латте!

— Она просила капучино, — тихо, но твёрдо парировала официантка, не опуская головы.

Агата, излучая ледяное спокойствие, принесла извинения гостям и пообещала немедленно заменить персонал. Репутация была её главным оружием.

В кабинете официантка стояла, опустив голову. Длинные розовые волосы были заплетены в тугую косу, а форменная рубашка скрывала татуировки на руках.

— Она сама виновата, — пробормотала она себе под нос, снимая перчатки.

И тут Агата увидела их. Длинные, изящные пальцы, усыпанные чёрными узорами. Татуировки, которые так контрастировали с её ухоженной внешностью. На лице и шее их тщательно скрывал плотный тональный крем, но руки были историей, которую она не могла спрятать.

— Нора, милая, — Агата откинулась в кресле; её взгляд был тяжёлым и разочарованным. — Мне обещали идеальную девочку. А что я получила? Бунтарку. Разукрашенную девчонку. Мне тебя даже не продать. Мужчины тут любят… чистеньких. И даже с ролью официантки ты не справляешься. Скажи, зачем ты мне? Какая от тебя польза?

— Я могу танцевать, — выдохнула Нора, и в её голосе прозвучала та самая, давно задавленная боль, что когда-то свела с ума другого мальчика.

Агата вспомнила ту сделку в заграничном клубе. Ей пообещали «экзотику» и знание языка, умолчав, что подсунут «брак»: девушку с испорченной кожей и непокорным нравом. Но в той стране, с другими вкусами, Нора была звездой.