Хроники квартиры 13

Эльмира Шабурова

Хроники квартиры 13

День первый — Новый дом

Степан

Переезд в Москву я проклял еще на стадии погрузки сервиза.

В нашем старом доме, что остался стоять сиротой на окраине забытого богом райцентра, всё было просто и понятно. Печь с изразцами знала тепло моих ладоней лучше, чем любая баба знает спину мужа. Подпол хранил мои запасы сушеной полыни от клопов и прошлогоднюю картошку. Я знал каждую мышь по имени-отчеству, а сквозняки уважительно затихали, стоило мне только нахмурить невидимые брови. Там был порядок. Домашний уклад. Двести лет моего труда, между прочим. И вот теперь эта пигалица, Светлана Яковлевна Любомирова, двадцати пяти годов от роду, медсестричка столичная недоделанная, решила, видите ли, «начать новую жизнь».

Я сидел на коньке крыши, пока грузчики матерились внизу, таская ее коробки в видавший виды фургон. Сидел и думал: уйти или остаться? По правилам нашего домового кодекса, если хозяйка съезжает добровольно, бросая печь без присмотра более чем на три дня, дух имеет право осесть на чердаке, спиться на остатках чужой браги и тихо истлеть вместе со стропилами. Это почетная пенсия. Но Света… Она же как слепой котенок в проруби. Дар у нее родовой, рыжий, буйный, того и гляди крышу сорвет ей самой да половине улицы. Бабка ее, царствие небесное, Марфа Игнатьевна, перед смертью взяла меня за полупрозрачную руку своей морщинистой человеческой пятерней и сказала прямо: «Степушка, не бросай девку. Глаза у нее мамины, зеленые, а норов — точно мой, огненный. Пропадет одна».

Пришлось увязываться. Собрал я свои пожитки быстро. Медный пятак 1924 года для подпитки сил положил за щеку. Взял старую льняную ниточку-оберег из крапивы, которую Марфа вешала над входом от дурного глаза — пахнет она до сих пор горько и правильно. Сунул за пазуху. Когда Света уже стояла на крыльце, дожидаясь, пока закроют замок, я тихонько, чтобы воздух не колыхнуть, спустился в кузов. Устроился в коробке с надписью маркером «ХРУПКОЕ! КНИГИ НЕ СТАВИТЬ СВЕРХУ!». Внутри лежал ее старый плюшевый медведь с одним глазом-пуговицей. От него пахло детством, пылью и непроходящей тоской по дому. Хорошее место, укромное.

Дорога была пыткой. Трясло так, что мой медный пятак чуть мой же зуб внутренний не выбил. Янтаря, этого рыжехвостого наглеца, я заметил только под Тулой. Мы стояли на какой-то заправке, водитель пошел пить растворимый кофе, дверь фургона приоткрылась, и внутрь потянуло выхлопными газами. Смотрю — сидит. Прямо поверх стопки книг о прикладной психологии. Хвост трубой, желтые глазищи сверкают, усы топорщатся, как антенны.

— Тебе чего тут, блохастый? — прошипел я, проявляясь ровно настолько, чтобы он оценил масштаб моей прозрачной, но все еще внушительной бороды. — Багажное отделение плацкартного вагона перепутал?

Янтарь лениво моргнул. Потом демонстративно облизал лапу, прошелся ею за ухом и уставился на меня с таким презрением, будто я таракан, упавший в его миску со сливками.

«Мр-ргм», — выдал он утробно. На кошачьем это означало примерно следующее: «Отвали, дед, здесь дует, а коробка с вареньем вибрирует успокаивающе».

— Ах ты шерстяной выкидыш преисподней! — возмутился я. — Это моя хозяйка! Мой переезд! Моя карма портится!

Кот зевнул во всю пасть, показав розовое нёбо и набор зубов, которым можно перегрызть энергетический кабель, и отвернулся. Наглец даже не стал спорить. Он просто занял лучшее место, оставив мне ютиться возле коробок с книгами. Мало того что квартиру чужую брать придется, так еще и этот хвостатый самозванец будет претендовать на хозяйкину коленку. Куда катится мир духов…

Москва встретила нас равнодушным бетоном, запахом горелых тормозных колодок и миллионами человеческих страхов, которые липли к одежде грязнее городской пыли. Высотки давили. Солнце здесь казалось тусклым фонариком, севшим от бесконечного освещения вывесок. Грузчики сгрузили коробки в прихожей квартиры номер тринадцать. Бросили ключи на тумбочку, получили расчет и испарились быстрее, чем я успел привязать им шнурки друг к другу узлом морского дьявола. Ушли, оставив после себя запах дешевого табака и пустоты.

Я вышел из своего укрытия, когда хлопнула входная дверь подъезда. Прошел сквозь стену, осмотрелся. Светлая. Просторная. Слишком много прямых углов, ни одной нормальной русской печи, где можно было бы пересидеть грозу или спрятаться от участкового. Пол ламинированный — холодный, мертвый, эха нет. Запаха бабушкиных пирогов с капустой тоже нет. Есть запах обойного клея, новой мебели из прессованных опилок и одинокой молодой женщины. Этот запах самый едкий — он пахнет слезами, которые сдерживают днем, и паникой перед неизвестностью.

Тоска навалилась такая, что захотелось обернуться пауком и забиться под плинтус до следующего столетия. Нет здесь места домовому. Здесь живут менеджеры среднего звена, ипотека и доставка роллов. Но делать нечего. Раз уж притащился, надо обживаться. Первым делом — инспекция. Балкон. Балкон в этой бетонной коробке оказался единственным местом, откуда хоть немного тянуло ветром. Настоящим, степным, напоминающим о родине. Я шагнул сквозь стекло (приятное ощущение, покалывает, как иголочками), встал у перил. Закурил бы трубку, будь у меня легкие, способные держать дым. Стал смотреть вниз, на муравьиные потоки машин.

И тут меня ледяной коркой сковало. Слева. Соседняя стена. Квартира двенадцать. Это не сквозняк. Сквозняк несет пыль и простуду. А оттуда тянуло могильным холодом. Тем самым, который вымораживает душу изнутри, оставляя красивую, улыбчивую оболочку. Так пахнут старые склепы, забытые кладбища и черные мессы, проведенные с ошибкой в рунах. Я принюхался. Воздух вокруг соседской двери едва заметно рябил, искажая свет лампочки в тамбуре. Там кто-то был. Кто-то древний, голодный и невероятно сильный. Чернокнижник. Причем не из тех недоучек, что курят полынь на кладбище ради лайков в интернете, а настоящий, матеный практик. Тот, кто понимает цену силы. Впервые за двести лет службы моему роду мне стало по-настоящему страшно. Одно дело гонять пьяного соседа дядю Колю, решившего справить нужду у бани, и совсем другое — чуять концентрированную тьму через несущую стену.

Дверь нашей квартиры щелкнул замок. Светлана вошла тяжело, словно каждый шаг отдавался болью в пояснице. Белая медицинская форма помята, волосы, туго стянутые в пучок весь день, растрепались, несколько рыжих прядей лезут в лицо. Сумка с красным крестом глухо упала на пол. Она даже свет включать не стала. Прошла в комнату, опустилась прямо на голый ламинат, подтянула колени к груди и закрыла лицо руками.

Она плакала. Тихо, беззвучно, только плечи ходили ходуном. Устала девочка. Выдохлась. Двадцать пять лет, а выглядит на сорок — столько в ней сейчас задавленной боли и усталости. Из-за переезда, из-за одиночества, из-за дара своего дурацкого, который жрет ее изнутри, потому что нельзя стихи читать вслух, нельзя на эмоциях желать добра, нельзя карты в руки брать. Заморозила она себя заживо, лишь бы людей не калечить.

Мне плевать на московский лоск. Плевать на отсутствие печки. Если эта девчонка решит здесь удавиться от тоски, я сам стану призраком и буду греметь цепями, пока застройщик не обанкротится. Я подошел бесшумно. Просочился сквозь линолеум, сел рядом прямо на холодный пол. Протянул свою настоящую, узловатую руку — ту самую, которой когда-то качал колыбель еще ее матери. Положил тяжелую ладонь ей на макушку. Погладил по волосам. Рыжие они, яркие, искрами исходят, если долго смотреть. Магия в них спит чутко, клубком сворачивается.

— Ну-ну, девонька, — прошелестел я голосом старого шкафа. — Не вой. Стены тут тонкие, полицию вызовут, стыда не оберешься. Поплакала — и будя. Чай не барыня, чай Любомирова. Кровь у тебя горячая, сама знаешь.

Она вздрогнула. Не от страха — от узнавания. Люди редко чувствуют домовых кожей, но кровь всегда помнит прикосновения рода. Она медленно убрала руки от лица. Посмотрела в темноту комнаты покрасневшими глазами. Ничего не увидела, конечно. Для нее я сейчас просто густой ком тишины и старой деревенской защиты.

— Прости, Степушка, — выдохнула она в пустоту. Имя мое вырвалось само, привычное, как вздох. — Сил больше нет. Всё чужое. Даже воздух железом воняет.

— Стерпится-слюбится, — буркнул я, продолжая гладить ее по голове. — Печку сложим. Портрет Сталина на кухню повесим для солидности. Будешь жить как царица. Главное, чтоб соседи нормальные попались. А то слева, за стеночкой, смердит знатно. Как бы беды не вышло.

Она шмыгнула носом, кивнула каким-то своим мыслям. Достала из сумки телефон, посмотрела на экран. Ни одного пропущенного. Никому она тут не нужна. Кроме меня. Да кота этого рыжего, который наверняка уже метит мои углы в спальне. Света подтянула к себе матрас в вакуумном пакете, зубами разорвали упаковку, развернула. Легла прямо в халате, подмяв под голову сумку вместо подушки. Забылась тяжелым сном почти мгновенно.

Я посидел еще минут десять. Прислушивался к квартире. Трубы гудят ровно, проводка новая, мышей нет — есть плюсы. Но холод от стены номер двенадцать становился все ощутимее. Словно тот, за стеной, почувствовал мое присутствие и теперь проверяет границы дозволенного, ощупывая мою защиту своими темными щупальцами. Ничего. Границы будем ставить завтра. Кирпичом, солью и старым добрым русским матом, которого боится любая нежить. А сегодня главное сделано. Хозяйка спит. Жива. Теплая. Я переместился к батарее отопления, нашел там идеальное углубление за ребристой панелью. Самое место для наблюдательного поста. Укрылся паутиной, которая всегда следует за мной, куда бы я ни переезжал, и превратился в слух. Спать нам обоим нынче не положено. Первый день в логове зверя начался. И судя по запаху из квартиры двенадцать, зубы у этого зверя очень острые.

Прошло около часа. Город за окном ревел моторами, где-то далеко завывала сигнализация. Света ворочалась во сне, сбивая мохровую простыню которой я её укрыл. Кот, зараза пушистая, устроился у нее в ногах, заняв собой половину единственного одеяла. Я хотел было шугануть его фантомной скалкой, но передумал. Пусть лежит. Шерсть у него густая, пусть греет.

Я смотрел на стену. Там, в квартире двенадцать, началось движение. Сначала скрипнули половицы — хотя какие половицы в новостройке? Это хрустели суставы пространства, прогибающегося под тяжестью зла. Потом щелкнул замок. Тихо, профессионально, без единого лишнего звука. Дверь открылась. Я замер, уплотнив свой силуэт до состояния гранитной плиты. На порог нашей прихожей легла полоса света. Не электрического — мертвенно-синего, фосфорического. В этом свете пылинки в воздухе замерзали и падали вниз стеклянной крошкой. Он вошел босиком. Высокий, статный. Белоснежные волосы лежат идеально, дорогой шелковый халат распахнут, обнажая крепкую грудь без единого волоска. Красивый. Ангельски красивый. Такие женщинам головы сворачивают одним поворотом подбородка. Сосед. Я его ауру узнал сразу — выжженная земля, покрытая искусственным зеленым газоном. Он повел носом. Принюхался, как хищник. Обошел коробки, мазнул взглядом по вешалке. Остановился напротив спальни. Прищурился. Он видел меня сквозь стену. Чувствовал пульсацию рыжего дара Светланы, чувствовал мою старую крафтовую нить-оберег. Криво усмехнулся. Зубы у него были слишком ровные, слишком белые. Искусственные.

Виктор поднял руку и провел длинными пальцами по воздуху, касаясь плоскости стены. От его ладони пошла рябь, штукатурка под моими невидимыми ногами начала покрываться тонким слоем инея.

— Новая игрушка, — произнес он. Голос у него был бархатный, обволакивающий, гипнотический. — Свежая. Горячая. Редкий оттенок... «Рыжая кровь». Говорят, такие выгорают особенно ярко.

Он говорил не со мной. Он разговаривал сам с собой, смакуя перспективу.

— Тринадцатая, значит. Символично. Мне нужно тринадцать душ, маленькая глупышка. Тринадцать полноценных даров, чтобы замкнуть круг. Чтобы перестать просить милостыню у старых демонов и стать законом самому себе. Ты будешь первой красивой. Остальные были функциональными, тенями, а не женщинами. Целители, предсказатели, медиумы... Сухостой. А в тебе песня. Только ты ее петь боишься.

Меня начало трясти от ярости. Старый, трухлявый пень внутри меня трещал от злости. Эта сволочь пришла любоваться моим ребенком, пока она спит беззащитная! Я собрался. Вся накопленная за переезд энергия, вся боль разлуки с родным домом, вся тревога последних часов — я скатал это в тугой ком. Старая крапивная нить на моей груди вспыхнула жаром. Я ударил. Не кулаком — всей массой домовой сущности. По стене прошла судорога. Обои пошли пузырями. Синяя подсветка в коридоре соседа мигнула и лопнула с жалобным звоном. Сосед буквально отбросило на метр назад. Он пошатнулся, схватившись рукой за косяк. Халат соскользнул с плеча. На мгновение маска красивого мужчины слетела, обнажив истинное лицо — серое, иссушенное веками, с провалами вместо глазниц, заполненными жидким мраком.

— Нахлебник подъездный, — прохрипел он, выпрямляясь. Его голос перестал быть бархатным, став похожим на звук наждака по стеклу. — Древняя плесень. Не лезь под ноги. Девчонка принадлежит силе, а сила должна принадлежать достойному. Ей со мной будет уютно. Вечность — это очень долгий срок, старик. Я умею заботиться о своих коллекционых экземплярах.

Он снова приложил ладонь к стене. На этот раз яростнее. Лед пополз по бетону, перекрывая щели. Он пытался заморозить мою чувствительность, отсечь меня от спальни, сделать глухим и слепым.

— Собирай свои узлы, дед, — прошипел сосед, наклоняясь к самой стене, так что его дыхание оставляло морозный след на поверхности. — Через неделю она сама попросит меня войти. Женщины любят красивых чудовищ. А те, что говорят обратное, просто боятся признать, насколько сильно их затягивает бездна. Я поцелую ее, заберу эту рыжую песню, и ты рассыплешься пеплом. Потому что домовые умирают, когда угасает очаг. А очага без огня не бывает.

Ярость застилала глаза. Я вложил остатки сил в защитный контур. Вокруг кровати Светланы, невидимая для обычного зрения, поднялась стена из запекшейся крови, земли родного поля и материнского благословения. Старинная, грубая магия. Та, что лечит золотуху и останавливает кровотечение из перерезанной артерии. Лицо Виктора исказилось. Холод наткнулся на преграду. Мрак зашипел, соприкоснувшись с честной земной силой.

— Война так война, — оскалился он. — Посмотрим, чей холодильник окажется вместительнее, хранитель.

Он отступил. Растворился в своем синем свете, оставив после себя запах чёрной магии и гниющих лилий. Замок щелкнул снова. Тишина вернулась. Но теперь она была тяжелой, свинцовой.

Я сполз по стене, теряя плотность. Переезд высосал меня досуха. Контур держался, но я понимал — это аванс. Завтра он придет снова. И ему не нужны будут двери. Ему достаточно будет встать на балконе, протянуть руку, и ветер принесет ее сон прямо к нему в постель.

В комнате раздался шорох. Света перевернулась на другой бок, сбросив ногу с матраса. Простыня задралась. Во сне она что-то неразборчиво пробормотала — кажется, имя какого-то пациента из реанимации. Ресницы дрогнули. Я собрал последние крупицы воли. Подошел к ней, наклонился. Коснулся губами ее горячего лба.

— Спи, доченька, — прошептал я. — Дед Степан рядом. Пока я дышу этим спертым московским воздухом, никакая белобрысая погань тебя пальцем не тронет. А завтра мы купим чеснок. Много чеснока. И святой воды наберём. И я научу этого рыжего бандита гадить исключительно в ботинки нашему очаровательному соседушке. Будет знать, как угрожать порядочным домовым.

Я вернулся за батарею. Сел, подобрал под себя ноги. За окном занималась мутная, серая заря. Ноги гудели, старая рана в боку, полученная еще в восемнадцатом веке от пьяного казацкого сабельного удара (тогда я тоже защищал одну такую же рыжую дуреху), заныла тупой болью. Тринадцать одаренных. Круг. Значит, где-то еще несколько таких же несчастных ждут своего «красивого блондина» в шелковом халате. Что ж, посмотрим, умеет ли он крутить магическую карусель удачи против пламени домашнего уюта. Нам понадобятся любые союзники, поищем. Потому что квартира номер тринадцать только что превратилась из нового дома в линию фронта. И сдавать ее в наем и тем болие проигрывать в такой игре, я никому не собираюсь.

Янтарь

Я не люблю коробки. Это аксиома кошачьего мира, понятная любому существу с хвостом и работающими инстинктами. Коробка — это вынужденная мера. Это транспортировка в ветеринарную клинику, пахнущую страхом и спиртом. Это переезд на дачу, где тебя тошнит от духоты и запаха бензина. Но эта конкретная картонная коробка из-под итальянского кухонного комбайна была моим добровольным выбором. Моей спецоперацией.

Когда Света начала метаться по старому дому, хватаясь то за чайник, то за альбом с фотографиями, я понял: дело дрянь. Моя рыжая кровь, та самая «родовая сила», о которой так любила вещать покойная бабка Марфа, почуяла неладное еще неделю назад. В нашем городишке стало тесно. Воздух там загустел, как прошлогодний кисель, а люди стали смотреть сквозь меня, словно я обычный помоечный кот, а не носитель древней магии. Света собирала вещи хаотично, бросала свитера поверх фарфоровых чашек, плакала над каждой второй книгой. Она пыталась сбежать от себя, но дар-то сидел внутри нее, пульсировал под кожей горячими угольками. Если она уедет одна — сгорит к чертям собачьим через месяц столичной суеты.

Поэтому, когда грузчик ухватился за коробку с надписью «ХРУПКОЕ! СТЕКЛО!», я уже был внутри. Устроился между ее старым шерстяным пледом и банкой с гречкой. Пахло пылью, домом и бедой. Я зажмурил желтые глаза и сделал вид, что я просто очень объемный воротник.

Дорога до Москвы запомнилась мне бесконечной вибрацией и вонью дешевого дизеля. Человеческие самцы на парковке матерились так, что даже мой внутренний демон, отвечающий за порчу мебели, морщился. Мы тряслись часами. Я терпел. Ради высокой цели можно потерпеть даже отсутствие биде. А потом появился он. Дед. Домовой Степан вывалился откуда-то из вентиляционной решетки фургона прямо посреди стоянки на объездной. Выглядел он как старый пень, который слишком долго пролежал в болоте: борода веником, глазищи мутные, несет от него сыростью и печным угаром. Он завис в воздухе напротив моей коробки, сложил прозрачные руки на груди и прошипел:

— А ты тут какого лешего забыл, меховой?

Я лениво потянулся, выпустив когти сквозь картон, зевнул ему прямо в бородатую физиономию и отвернулся. Мол, шел бы ты, дедушка, лесом, не затмеваешь ли мне ультрафиолет своим астральным телом? Степан обиделся. Серьезно так, по-детски. Начал швыряться в меня эманациями старой паутины и жаловаться, что квартира чужая, Москва — каменный мешок, а теперь еще и я претендую на хозяйкину любовь. Ревнивец старый. Будто он не понимает, что мы с ним сейчас — единый фронт обороны. Два охранника при одной золотой жиле.

Москва встретила нас равнодушием асфальта. Когда двери фургона открылись, в легкие ударил запах миллионов людей. Пот, выхлопы, дешевый кофе, тревога. Люди здесь бежали, даже стоя на месте. Они излучали столько нервного электричества, что моя шерсть стояла дыбом без всякой статики. Света расплатилась с водителем дрожащими руками. Забыла дать мне выйти. Пришлось деликатно скрести картон изнутри когтями, намекая, что элитному животному нужен свежий воздух для осмотра владений.

Квартира номер тринадцать. Первое впечатление — стерильно. Как в операционной. Ни тебе сквозняков, которые знают все секреты хозяев, ни скрипучих половиц, хранящих истории поколений. Голый бетон, облагороженный ламинатом цвета «выброшенный на берег дуб». Пахнет краской, пластиком и одиночеством. Этот запах самый едкий. От него хочется жрать обои.

Я вошел первым.

Грациозно, переставляя лапы так, чтобы каждый шаг отдавался достоинством. Обошел периметр. Подоконник. Широкий, пластиковый, идеально ровный. Солнце сюда заглядывало ровно на два часа вечером — идеальное место для медитации и вылизывания гениталий. Я вспрыгнул туда, обернул хвост вокруг передних лап, прикрыл глаза. Благодать. Тепло бетона прогревает мои старые кости (ну ладно, не такие уж они и старые, мне всего три года, но для мага такого уровня износ идет быстрее).

— Слезай, блохастый, — раздалось снизу мерзким шепотом. — Это точка пересечения меридианов. Я её застолбил. Степан материализовался прямо на моем подоконнике. Прозрачный, противный, занимает собой всё пространство и портит энергетический фон своей ворчливой аурой.

— Твоя бабушка эти меридианы настойкой боярышника мерила, — огрызнулся я, не открывая глаз. — Проваливай за холодильник, пенёк. Здесь урбанистическая эстетика, твоему тлену тут не рады.

Мы сцепились. Не физически — силы тратить на драку было глупо, впереди много работы. Мы сошлись в битве взглядов и шипения. Я выгнул спину идеальной дугой, увеличившись в размерах раза в полтора. Шерсть встала иглами вдоль позвоночника. Степан надул щеки, став похожим на бледную жабу, и начал вращать глазами. По стенам пошла рябь, старая розетка в углу тихо заискрила. Мы кружили по узкому пространству подоконника, пытаясь вытеснить друг друга эфирными телами, пока внизу наша девочка методично, одну за другой, вскрывала коробки ножом. Хруст картона резонировал в моих чувствительных ушах, вызывая желание впиться зубами в чью-нибудь полупрозрачную ногу.

Эта гонка выжала нас обоих. К тому моменту, как Светлана закончила стаскивать матрасы и подушки в центр комнаты, превратив пол в подобие цыганского табора, мы выдохлись. Развалились по разным углам: я занял стратегическую высоту на книжной полке, этот упырь засел за батареей. Договорились о временном нейтралитете. До первой мыши.

И тут началось самое интересное. Света села на пол. Просто рухнула на голый матрас, подтянула колени к подбородку, спрятала в них лицо и завыла. Тихо, страшно, беззвучно. Так воют волчицы, потерявшие выводок. Вибрация этого звука прошла сквозь доски пола прямо в мою грудную клетку. Там, где у обычных кошек сердце, у меня горит маленький ядерный реактор родовой силы. И он болезненно сжался. Она плакала не от физической боли. Она плакала от того, что предала саму себя. Я чувствовал это лучше любого детектора лжи. Бабка говорила: «Янтарик, наш дар — он как огонь в печи. Перекроешь заслонку — угорит весь дом». Света перекрыла заслонку намертво. Заморозила свои стихи, свои жесты, свои желания. Заперла магию в подвале подсознания, а ключ выбросила. Теперь этот пожар искал выход, плавя ей внутренности.

Степан оказался рядом раньше меня. Старый хрыч просочился сквозь ламинат, превратился в бесформенное пятно теплого воздуха и опустился ей на макушку. Гладил невидимой рукой по рыжим волосам. Рыжая кровь... Она вспыхивает в темноте, если смотреть истинным зрением. Каждая прядь светится, как нить накаливания перед взрывом. Красиво. Опасно. Соблазнительно. Я спрыгнул с полки. Бесшумно, перенося вес на задние лапы. Подошел к ней со спины. Остановился. Принюхался. Кроме соли и отчаяния, от нее пахло хлоркой (видимо, смена в клинике была тяжелой) и чем-то металлическим. Страхом. Чистое железо страха. Она вдруг подняла голову. Посмотрела прямо на меня. Глаза зеленые, огромные, влажные. В человеческом зрении я — просто силуэт рыжего кота в полумраке. Но она смотрела сквозь. Она видела янтарное пламя в моих зрачках.

— Пришел, — прошептала она. Голос сорванный, чужой. — Хорошо хоть ты настоящий.

Я подошел вплотную. Ткнулся мокрым холодным носом в ее ключицу. Позволил руке лечь мне на шею. Ее пальцы были ледяными, но едва коснувшись моей шерсти, начали теплеть. Магия всегда тянется к магии, даже если хозяйка орет «Нельзя!» и зажимает себе рот ладонями. Контакт состоялся. Система заземления заработала.

Она откинулась на рабочую сумку заменившую подушки, увлекая меня за собой. Я позволил уложить себя поперек ее груди. Живой грелка весом в пять килограмм чистого высокомерия. Положил голову на ее плечо, слушая, как медленно, со скрипом ржавых шестеренок, начинает успокаиваться ее пульс. Рядом, у ног, тяжело вздохнул Степан, укладываясь невидимым ковриком. Впервые за долгие годы мы со старым пнем лежали в мире. Общая территория. Общий объект защиты. Света уснула через минуту. Просто выключилась, провалившись в сон так глубоко, будто кто-то нажал рубильник. Дыхание выровнялось, напряжение покинуло плечи. Только ресницы иногда вздрагивали.