Лига Вольных Игроков (2 редакция)

— Леопард! — раздался приглушённый смешок. — Ты ли это?

Я ослабил хватку, обернулся. Отец. Он стоял на крыльце, опираясь на резную трость, и улыбался. Редкое зрелище в последнее время. Эжен высвободился из моих рук — не рванулся, а именно высвободился, как высвобождаются из ремня, — отступил на шаг и потирал шею, которую я, кажется, всё-таки помял, и улыбался тоже, широко, по-доброму. И только в глазах отца я заметил тень печали.

— Да, ничего не скажешь, возмужал, — проговорил лесник, протягивая мне руку. Крепкое, шершавое рукопожатие, ладонь как кора. — А я-то думал: кто это тут расшалился?

— Ты ещё больше похож на свою мать, — голос отца дрогнул. — Молодец, что приехал, Рудольф. Я так рад тебя видеть.

Он постарел. Сильно постарел. Годы, одиночество, горе — всё это оставило на его лице неизгладимый след. Глубокие морщины, прорезавшие лоб и щёки, были не просто признаками возраста, а шрамами. Шрамами, оставленными временем и судьбой. Трость была новой. Пять лет назад он ходил без неё, и я не знал, когда именно она появилась, и от этого незнания было стыдно, как от невыученного урока.

Мне вдруг почудилось, что я стою у свежей могилы, где, как говорят, похоронен самый близкий мне человек. От этой мысли у меня повело спину, словно от сильного удара в поясницу. Я молча протянул отцу руку, и он сжал её — сильно, крепко, словно боясь отпустить.

— Ну что ж, — сказал он, немного помолчав, — пойдём в дом, сынок. Расскажешь, чем живёт столица. Если, конечно, не забыл дорогу за время своего отсутствия.

Он говорил медленно, с расстановкой, словно каждое слово давалось ему с трудом. За обеденным столом, в просторной, но какой-то неуютной столовой, где пахло пылью и старым деревом, я рассказывал отцу о столичной жизни. О балах, о театрах, о новых модах. Обо всём, кроме самого главного. Я намеренно избегал упоминать о себе, о своих «подвигах», придумывая на ходу имена и обстоятельства. Дуэль на мосту становилась дуэлью какого-то маркиза; ножи, которые я метал в яблоко на голове у слуги ради аплодисментов, летели из чужих рук. Получалось, наверное, не очень складно, но отец, казалось, не замечал этого. Он слушал внимательно, изредка кивая и поглаживая седеющий ус. Иногда, когда я рассказывал о каком-нибудь особенно пикантном случае, он хмыкал и отхлёбывал из бокала вино. Вино было старое, из тех бутылок, что он берёг для гостей, которых давно не было.

М