Бывший не по плану

— Какую именно?

— Где он стоит и думает — а вдруг друг не настоящий. А друг стоит и ждёт. Просто ждёт.

Я стою у лифта.

— Хорошая страница, — говорю я.

— Да, — говорит Дима. — По-моему тоже.

Лифт открывается.

Я захожу.

Вечером — у Веры.

Максим действительно сварил что-то. По рецепту, хорошее — сегодня рыба, уже третий раз рыба по рецепту, он совершенствует.

Мы сидим за столом. Вера слушает. Максим ест и иногда смотрит на меня с тем внимательным взглядом которым смотрит на всё.

— Он спросил про персонажа, — говорю я. — Один он в финале или появляется кто-то рядом.

— Это рабочий вопрос, — говорит Вера.

— Да.

— Но не только.

— Да.

Молчание.

— Что ты ответила? — говорит Максим.

Я смотрю на него.

— Сказала — подумаю.

Максим кивает.

— Это правильный ответ, — говорит он.

— Потому что не знаю ещё?

— Потому что ответ должен быть твоим, — говорит он. — Не его. Не тем что он хочет услышать. Твоим.

Я смотрю на него.

Максим Северов — который сам когда-то был закрытым человеком, который знает про длинные пути к правильным ответам — смотрит на меня спокойно.

— Да, — говорю я. — Ты прав.

— Иногда бывает, — говорит Максим.

Вера смотрит на него с улыбкой.

— Иногда, — говорит она.

Мы едим рыбу.

Домой я еду поздно.

В метро — думаю про персонажа. Про финал. Один он или двое.

Это рабочий вопрос. Концептуальный. Про набережную.

И немного — про другое.

Я смотрю в тёмное окно вагона.

Там — моё отражение. Размытое, как всегда в метро.

Рядом с отражением — никого.

Я думаю: три года назад рядом кто-то был. Потом не стало. Потом я привыкла — одна, это нормально, это правильно.

А теперь он стоит в переговорной напротив и спрашивает: один персонаж или двое.

— Ещё не знаю, — говорю я тихо. Своему отражению.

Отражение молчит.

Поезд едет.

Восемь месяцев впереди.

Три километра набережной.

Один бывший муж который знает правду.

И сквозной персонаж которому ещё предстоит решить — оставаться одному или нет.

Не по плану.

Ну и ладно.

Глава 3. Пятница, вся команда и человек с фотоаппаратом

Пятничная встреча — вся команда.

Это значит десять человек в переговорной, макет на столе, кофе в неограниченных количествах и Дима который фотографирует всё включая кофейные стаканы потому что «документация процесса».

Я прихожу — снова минута в минуту.

Павел уже там. Марина рядом с ним, что-то показывает в ноутбуке. Дима ходит по периметру с фотоаппаратом. Остальные шестеро — архитекторы, конструктор, ландшафтный дизайнер — сидят или стоят, разговаривают.

— Катерина Андреевна, — говорит Марина, увидев меня. — Познакомьтесь со всеми пока есть время до начала.

Меня знакомят.

Антон — конструктор, сорок лет, рукопожатие как у человека который привык работать руками. Соня — ландшафтный дизайнер, тридцать два, смотрит на всех немного свысока но не высокомерно — скорее как человек который всегда видит что именно растёт и где. Трое молодых архитекторов — Миша, Лера, Костя — явно команда Павла, работают вместе давно, понимают друг друга с полуслова.

Дима фотографирует момент когда я пожимаю руку Антону.

— Зачем? — говорю я ему.

— Первый день команды, — говорит он. — Потом интересно смотреть. Как люди были незнакомы, а потом — команда.

— Мы уже не первый день.

— Первый раз вместе все, — говорит он. — Считается.

Я смотрю на него.

— Ты всегда находишь обоснование.

— Профессиональная необходимость, — говорит Дима. — Фотограф без обоснования — просто человек с камерой.

Я думаю об этом.

— Логично, — говорю я.

— Вот видите, — говорит он довольно.

Встреча начинается.

Павел ведёт — структурно, чётко, как в прошлый раз. Показывает общий план, распределяет участки между командой, объясняет взаимодействие.

Я слушаю и смотрю на него.

Не на него — на то как он работает.

С командой он другой чем в переговорной со мной. Там — осторожный, короткий, держится. Здесь — включён полностью. Слушает каждого, задаёт точные вопросы, когда не согласен говорит прямо но без давления. Молодые архитекторы не боятся предлагать — значит умеет создавать пространство.

Это, думаю я, хороший руководитель.

Это отдельно от всего остального.

Можно быть хорошим руководителем и плохим мужем.

Можно быть хорошим архитектором и человеком который поверил лжи не проверяя.

Это разные вещи.

Я это записываю внутри как факт и убираю.

— Катерина Андреевна, — говорит Павел.

— Да? — Возвращаюсь в комнату.

— Расскажите команде про концепцию персонажа. Они видели скетчи но лучше от вас.

Я встаю.

Рассказываю — про сквозного персонажа, про слои времени, про то что набережная как живая память. Команда слушает. Соня задаёт вопрос про взаимодействие с растениями — как персонаж будет существовать рядом с живыми объектами. Антон спрашивает про материалы для стендов. Миша — самый молодой из архитекторов — говорит что хочет чтобы персонаж в его участке стоял на определённой точке откуда открывается конкретный вид.

— Там будет виден изгиб реки, — говорит Миша. — Я хочу чтобы персонаж смотрел именно туда. Как будто он всегда это знал.

Я смотрю на него.

— Хорошая идея, — говорю я. — Это важно — чтобы он был связан с местом конкретно, не абстрактно.

— Вот именно, — говорит Миша. Доволен что его поняли.

Дима фотографирует — вероятно меня, вероятно Мишу, вероятно макет. Неизвестно.

Встреча идёт ещё час.

Хорошо идёт — я это чувствую. Команда живая, думает, предлагает. Это не те совещания где все молчат и кивают. Здесь спорят — корректно, по делу.

Павел модерирует — не давит, направляет.

Я отмечаю это. Убираю.

После встречи — кофе, неформально, кто остался.

Остаются Дима, Марина, Миша и я. Павел уходит — звонок, говорит извините и исчезает.

Я чувствую как плечи чуть опускаются.

Замечаю это.

Не нравится что замечаю.

— Катерина Андреевна, — говорит Миша. — Можно вопрос не по работе?

— Можно. И просто Катя.

— Катя. — Он немного смущается — он вообще такой, этот Миша, немного смущающийся, что неожиданно для архитектора. — Я читал интервью про вашу книгу. Про лисёнка. Там вы говорили что рисуете зверей потому что они честнее людей.

— Говорила.

— Что имели в виду?

Я смотрю на него.

— Зверь не притворяется, — говорю я. — Лисёнок боится — и видно что боится. Он рад — видно что рад. У людей между тем что внутри и тем что снаружи — слои. Зверям это не нужно.

— Но ваши звери сложные, — говорит Миша. — Они боятся и всё равно идут. Это же не просто «честные».

— Нет, — соглашаюсь я. — Это честные и при этом смелые. Это лучшая комбинация.

— Вы сами такая?

Я смотрю на него.

— Миша, — говорит Марина. — Это уже личное.

— Ничего, — говорю я. — Честная — стараюсь. Смелая — не всегда.

— Мне кажется всегда, — говорит Дима. Он стоит у окна, не фотографирует, просто слушает. — Вы вошли в переговорную во вторник и спросили прямо. Это смелость.

Я смотрю на него.

— Ты много замечаешь.

— Профессия, — говорит он. — Фотограф — это человек который смотрит. Большую часть времени — просто смотрит.

— Наблюдатель.

— Да.

— Это бывает одиноко.

Дима смотрит на меня. Что-то в его лице — совсем коротко — меняется. Потом возвращается обычная лёгкость.

— Бывает, — говорит он. — Но зато видишь много интересного.

Выхожу из офиса в шестом часу.

Темно уже — ноябрь, темнеет рано.

Стою на крыльце, ищу перчатки в сумке. Нахожу одну. Вторую — не нахожу.

— Ты потеряла в переговорной, — говорит Павел.

Я поднимаю голову.

Он стоит рядом — закончил звонок, вышел. Протягивает перчатку.

Я смотрю на перчатку.

— Спасибо.

Беру.

Мы стоим у входа. Ноябрь, темно, холодно.

— Такси ждёшь? — говорит он.

— Метро.

— Далеко?

— Таганка. Нет.

Он кивает.

Молчание. Нормальное — не напряжённое. Просто двое людей стоят на крыльце после рабочего дня.

— Команда хорошая, — говорю я. Не знаю зачем. Просто — говорю.

— Да, — говорит он. — Я собирал долго.

— Миша хороший.

— Миша лучший из молодых кого я видел. Думает не про красоту — про людей. Как люди будут в этом пространстве. Это редко.

Я думаю об этом.

— Это важно для архитектора?

— Это главное для архитектора, — говорит он. — Пространство существует ради людей в нём. Не ради себя.

Я смотрю на него.

— Ты всегда так думал?

— Нет, — говорит он. — Раньше думал про форму. Потом — научился думать про людей.

— Когда научился?

Пауза.

— Когда потерял кое-что важное, — говорит он. — Тогда начинаешь думать иначе.

Мы стоим.

Я понимаю что он имеет в виду. Он знает что я понимаю.

— Ладно, — говорю я. — Пойду.

— Да, — говорит он. — Счастливо.

Я иду к метро.

На углу — оборачиваюсь. Не знаю зачем.

Он стоит у входа и смотрит — не на меня, на улицу. Или на меня — в ноябрьской темноте сложно сказать.

Я разворачиваюсь и иду дальше.

Дома — звонит мама.

— Верочка сказала ты начала новый большой проект, — говорит мама.

— Сказала.

— Набережная?

— Да.

— Это хорошо. Большая работа — хорошо. Ты давно не делала такого.

— Мама, я всё время что-то делаю.

— Книги — это маленькое, — говорит мама. Не обидно — просто по масштабу. — Книга это ты и редактор. А набережная — это ты и город.

— И архитектурная команда.

— И архитектурная команда, — соглашается мама. — Как они?

— Хорошие люди.

— Главный архитектор?

Пауза.

Я знаю что мама знает. Вера могла сказать. Могла не говорить — но голос у мамы именно такой когда знает и спрашивает проверяя.

— Профессиональный, — говорю я.

— Катя.

— Мама.

— Я не лезу, — говорит мама. — Просто — как ты?

— Нормально.

— Правда?

Я смотрю в потолок.

— Это правда нормально, мама. Не хорошо, не плохо. Нормально. Работаю — это главное.

— Главное что ты в порядке, — говорит мама. — Работа это не главное.

— Для тебя — странная позиция.

— Я же не робот, — говорит мама. — Катя. Если нужно — приезжай. Всегда.

— Знаю, мама.

— Мы давно не виделись.

— Приеду на новый год.

— Хорошо. — Пауза. — И Катя.

— Что?

— Не решай ничего сразу.

Я смотрю в потолок.

— Мама. Ты не знаешь всей истории.

— Знаю достаточно, — говорит мама. — Три года тебя нет нигде, Катя. Ты есть — работаешь, рисуешь, дружишь с Верочкой. Но нигде нет. Понимаешь?

Я молчу.

— Понимаю, — говорю я наконец.

— Хорошо. Звони чаще.

— Буду.

Мы прощаемся.

Я сижу с телефоном.

«Три года тебя нет нигде».

Я есть — но нигде.

Работаю, рисую, дружу с Верой. Хожу к ней ужинать, смотрю как Максим варит рыбу по рецепту, слушаю как у них хорошо. Радуюсь за неё — настоящей радостью, без зависти.

Просто — сама нигде.

Три года.

Я встаю. Иду в мастерскую.

Беру карандаш.

Рисую — лисёнка. Стоит у края чего-то. Смотрит вниз. На этот раз — не набережная внизу.

Внизу — что-то светлое. Непонятное. Просто — светлое.

Лисёнок смотрит.

Не прыгает. Просто смотрит.

Я смотрю на рисунок.

— Ещё не знаю, — говорю я ему.

Лисёнок молчит.

Молчит — и стоит. Это его работа.

Стоять и смотреть.

Пока не поймёт.

В воскресенье — я иду на набережную.

Не ту что строится — другую, уже существующую. Просто хожу, смотрю. Это часть работы — чувствовать место. Нельзя рисовать набережную не понимая как она звучит, как пахнет, как люди в ней двигаются.

Ноябрьская набережная — другая чем летняя. Малолюдная, серая, с запахом реки который летом перебивается другим а сейчас — просто река. Сильный, холодный, настоящий.

Я хожу.

Останавливаюсь у парапета. Смотрю на воду.

Река — та же что три года назад. Пять, десять, сто лет назад. Меняется по настроению, остаётся собой.

Это, думаю я, хорошая метафора для персонажа.

Достаю блокнот. Записываю.

— Тоже изучаете место?

Я оборачиваюсь.

Павел.

Стоит в нескольких метрах. Без пальто — в куртке, руки в карманах, смотрит на реку.

— Ты здесь зачем? — говорю я.

— Живу рядом, — говорит он. — Хожу сюда когда думаю.

— Я не знала.

— Ты не спрашивала.

Мы смотрим на воду.

— Это совпадение? — говорю я.

Он смотрит на меня.

— На этот раз — да, — говорит он.

Я думаю.

— Хорошо, — говорю я.

Мы стоим у парапета. Ноябрьская река. Холодно.

— Нашла что искала? — говорит он.

— Что имеешь в виду?

— Про место. Для персонажа.

— Нашла кое-что, — говорю я. — Персонаж должен быть как река. Меняется по настроению — остаётся собой.

Он смотрит на воду.

— Хорошо, — говорит он.

— Это рабочий комментарий?

— Да. И — просто хорошо.

Мы стоим.

Молчим.

Это неожиданно — стоять рядом и молчать и не требовать чтобы молчание заполнилось. Три года назад мы умели так. Потом разучились. Сейчас — вот, снова получается.

Это ничего не значит.

Это просто набережная и ноябрь и мы оба думаем про одну реку.

— Мне пора, — говорю я.

— Да, — говорит он.

— Увидимся в понедельник.

— Да.

Я иду. Не оглядываюсь на этот раз.

Слышу сзади — ничего. Он остался. Стоит и думает.

Я иду по ноябрьской набережной и думаю о том что персонаж — который меняется по настроению и остаётся собой — это хорошо.

Это правда хорошо.

Для набережной.

Вечером пишу Вере:

«Видела его на набережной. Случайно. Говорили про реку».

Она отвечает:

«Про реку?».

«Да. По работе».

«Конечно».

Я смотрю на это «конечно».

«Вера».

«Что?».

«Не надо».

«Я ничего не говорила».

«Вот именно».

Долгая пауза.

Потом Вера пишет:

«Катя. Ты сегодня сама написала. Без повода. Просто — написала что видела его».

Я смотрю на это.

Она права.

Я написала сама. Без повода — зачем мне говорить ей про случайную встречу на набережной если это просто случайная встреча.

«Мама говорит что меня нет нигде три года», — пишу я.

«Мама права», — пишет Вера.

«Я знаю».

«Нет нигде — это не значит возвращаться к нему. Это значит вообще. Куда-нибудь».

«Я понимаю».

«Хорошо. Приходи в среду ужинать».

«Что будет?»

«Максим экспериментирует с ризотто».

«По рецепту?»

«По трём рецептам. Выбирает лучшее».

Я улыбаюсь.

«Приду».

Ночью — сплю.

Снова хорошо, без снов.

Но перед тем как заснуть — думаю: один персонаж или двое.

Река одна. Но отражений в ней — сколько угодно.

Может быть, думаю я, это и есть ответ.

Не один и не двое.

Просто — река. И всё что в ней отражается.

Я засыпаю с этой мыслью.

Она хорошая.

Рабочая.

Только рабочая.

Глава 4. Декабрь, ризотто и вещи которые говорят случайно

Декабрь приходит вместе с первым настоящим снегом.

Не тем ноябрьским снегом, который ложится на землю с виноватой осторожностью и тает, едва коснувшись асфальта. Настоящим декабрьским. Плотным, уверенным, тяжёлым. Тем, который падает и остаётся.

Москва меняется почти мгновенно.

Город становится одновременно громче и тише. Громче от предновогодней суеты, огней витрин, разговоров и музыки, льющейся из открытых дверей кафе. Тише от снега, который укрывает улицы белым покрывалом и приглушает звуки так, словно кто-то осторожно убавил громкость мира.

Я люблю декабрь.

Любила всегда. Ещё до всего, что случилось потом.

Иногда важно напоминать себе об этом. Есть вещи, которые принадлежат только мне и не зависят ни от обстоятельств, ни от людей, ни от прошлого.

Декабрь мой. Запах свежего снега мой. Ризотто у Веры, кажется, тоже теперь стало моим.

В среду я прихожу к ней около половины седьмого. На кухне уже вовсю идёт эксперимент. Максим стоит у плиты с тем сосредоточенным выражением лица, которое я раньше видела только во время ремонта. Наверное, так же он смотрел на стену перед тем, как повесить полки: спокойно, внимательно, без единого лишнего движения.

— Привет, — говорю я, снимая пальто.

— Привет.

Он даже не оборачивается.

— Ещё минут двадцать.

— Как поживают три рецепта?

— Основа из первого. Техника из второго. Пропорции из третьего.

— То есть это уже четвёртый рецепт.

— Да.

Небольшая пауза.

— Свой.

Я смотрю ему в спину.

— Максим.

— М-м?

— Ты только что создал собственный рецепт ризотто.

— Пока не знаю, получилось ли.

— Но создал.

Он наконец поворачивает голову.

— Попробуем и узнаем.

В этот момент из комнаты выходит Вера.

Домашние брюки, свободный свитер, стакан воды в руке и выражение лица человека, у которого всё хорошо. Не идеально. Не сказочно. Просто хорошо.

— Привет.

Она обнимает меня.

— Как ты?

— Нормально.

— Нормально в хорошем смысле или в настораживающем?

— В положительном.

— Уже лучше.

Она внимательно смотрит на меня.

Слишком внимательно.

— Проект?

— Идёт.

— Хорошо идёт?

— Хорошо.

— А он?

Я вздыхаю.

— Работает.

— Катя.

— Вера.

Она улыбается.

— Ладно. Потом. Сначала ризотто.

Оказывается, ризотто действительно удалось. Это признаёт даже Максим после первой ложки.

— Хорошо, — говорит он.

Без уточнений. По шкале Максима это примерно соответствует восторженным овациям. Мы сидим за столом, ужинаем и разговариваем обо всём понемногу.

Вера рассказывает про «Меридиан». Клиент оказался сложнее, чем казалось сначала. Финансовая структура напоминает клубок проводов, который кто-то специально завязал в узлы, а теперь она пытается понять, с какого конца его распутывать. Максим слушает и время от времени задаёт короткие вопросы или бросает точные замечания. Они говорят о работе как о чём-то общем. Не «твоя работа» и «моя работа». Просто задача. Просто проблема. Просто что-то, над чем они думают вместе. Я смотрю на них.

Ещё недавно я наблюдала за ними и уже тогда чувствовала: между ними происходит что-то важное. Оказалось, не ошиблась. Теперь я смотрю и вижу другое. Они дома. Не в смысле квартиры. В смысле друг друга. И от этого становится тепло. И немного больно. Это не зависть, скорее чувство, похожее на голод. Когда знаешь, что такое бывает. Видишь, что бывает. И вдруг понимаешь, что тоже хочешь.

— Катя.

Голос Максима возвращает меня обратно.

— Да?

— Ты задумалась.

— О персонаже для набережной.

— И что надумала?

— Думаю про отражения. Один персонаж проходит через разные эпохи, но в каждой эпохе отражение другое. Время меняет контекст, но не человека.

Максим некоторое время молчит.

— Хорошая идея.

— Мне тоже так кажется.

— Потому что это история не про человека. Это история про место.

Я поднимаю взгляд.

— Именно.

— Место помнит больше людей.

Я улыбаюсь.

— Да.

— Архитектор согласится?

Вопрос заставляет меня задуматься.

— Почему спрашиваешь?

— Потому что такая концепция требует поддержки пространства. Если идея про память, то память должна быть не только в рисунках. Архитектура тоже должна это говорить.

Я несколько секунд молчу. Это именно та мысль, которая крутилась у меня в голове последние дни. Я просто ещё не успела её сформулировать.

— Да, — наконец отвечаю я. — Это нужно обсуждать с ним.

— Значит, будет разговор.

Он говорит это так спокойно, будто речь идёт о прогнозе погоды.

— Рабочий разговор, — уточняю я.

— Конечно.

В этом одном слове скрыто гораздо больше, чем должно. Вера внимательно изучает содержимое своей тарелки. Я смотрю на Максима.

— Ты тоже это слышишь?

— Что именно?

— Интонацию в слове «конечно».

— Это просто слово.

— Разумеется.

— Катя.

— Молчу.

Мы возвращаемся к ризотто.

После ужина мы перебираемся в гостиную. На столике появляются чайник, чашки и тарелка с печеньем, которое никто особенно не собирается есть, но которое почему-то всегда оказывается на столе. Вера устраивается на диване, поджав ноги под себя. Из кабинета доносится негромкий звук закрывающейся двери. Максим ушёл работать. У него что-то срочное. Мы остаёмся вдвоём. Некоторое время молчим. Потом Вера делает глоток чая и смотрит на меня поверх чашки.

— Рассказывай.

— Что именно?

— Всё, что ещё не рассказала.

Я усмехаюсь.

— Очень конкретно.

— Я старалась.

За окном медленно кружится снег. Я некоторое время наблюдаю за белыми хлопьями в свете фонаря. Потом всё-таки говорю:

— Он сказал, что научился думать о людях только после того, как потерял что-то важное.

— Думаю, он говорил про вас.

— Скорее всего.

— И?

— Что "и"?

— Что ты почувствовала?

Я пожимаю плечами.

— Ничего.

Вера выразительно поднимает бровь.

— Правда.

— Катя.

— Я услышала. Запомнила. Отложила.

— Отложила?

— Да.

— В папку?

Я медленно поворачиваюсь к ней.

— Что?

Вера улыбается уголком губ.

— В папку.

— Какую ещё папку?

— Ту самую.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Конечно.

Она делает ещё один глоток чая.

— Катя, ты уже три недели складываешь всё в одну большую внутреннюю папку и делаешь вид, что её не существует.

— Это называется здоровые границы.

— Нет, — спокойно отвечает Вера. — Это называется: «Я аккуратно архивирую всё, что чувствую, чтобы не пришлось с этим разбираться».

Я смотрю на неё. Невозможно спорить с человеком, который знает тебя двенадцать лет. Особенно когда он прав.

— Это разные вещи.

— Не всегда.

Тишина растягивается между нами. За окном проезжает машина, и свет фар скользит по потолку.

— Я просто наблюдаю, — говорю наконец.

— Угу.

— Это рабочий проект.

— Конечно.

— Мы работаем вместе.

— Безусловно.

— И всё.

— Разумеется.

Я вздыхаю.

— Почему ты такая раздражающе согласная?

— Потому что всё это уже слышала.

— От кого?

— От себя.

Я замолкаю. Вера ставит чашку на стол.

— Я тоже когда-то говорила, что ничего не происходит. Что это рабочие вопросы. Что я просто наблюдаю. Что это ничего не значит.

Она улыбается.

— Иногда это действительно ничего не значит.

— А иногда?

— А иногда просто страшно открыть папку и посмотреть, что внутри.

Несколько секунд я молчу. Потом отвожу взгляд.

— Это другое.

— Почему?

— Потому что он не незнакомец.

Вера становится серьёзнее.

— Катя...

— Нет, правда. Это не история про случайного человека, который мне нравится. Не про новое знакомство. Не про интерес.

Я подбираю слова.

— Это человек, который уже однажды сделал мне больно.

В комнате становится очень тихо.

— Не специально, — добавляю я через секунду. — Я знаю.

— Знаю.

— Но он мог проверить. Мог спросить. Мог разобраться.

Я смотрю в свою чашку.

— И не стал.

Вера долго ничего не говорит. Потом негромко отвечает:

— Да.

Именно поэтому её слова всегда работают. Она никогда не спорит с тем, что было. Не пытается убедить, что боль была незначительной. Не объясняет, почему кто-то поступил правильно. Просто признаёт факт. Да. Это было.

— Открываться незнакомому человеку проще, — продолжаю я. — Если что-то пойдёт не так, ты ничего не потеряешь. Но открываться тому, кто уже однажды закрыл дверь перед тобой...

Я качаю головой.

— Это совсем другое.

— Согласна.

Я поднимаю взгляд.

— Правда?

— Конечно.

— Тогда почему ты всё время подталкиваешь меня к этой папке?

Вера улыбается.

— Я не подталкиваю тебя её открыть.

— Нет?

— Нет.

Она слегка наклоняется вперёд.

— Я просто не хочу, чтобы ты притворялась, будто её нет.

Я долго смотрю на неё. Потом опускаю глаза. На чашку. На свои руки. На снег за окном. Куда угодно, только не на неё. Потому что она снова права.

— Есть, — говорю наконец.

Слово выходит почти шёпотом. Вера кивает. Будто именно этого ответа и ждала.

— Хорошо.

— Это ничего не меняет.

— Пока не меняет.

— Вера.

— Что?

— Ты иногда разговариваешь как персонаж из книги.