Процедура

Кухня. Стол. Недопитый чай — стакан, остывший. Телефон — на зарядке, экран тёмный. Пакетик чая — на блюдце, высохший. И печенье. Надкусанное. Кусок лежал на столе, рядом с пакетом. Парень ел. Когда за ним пришли — ел.

Он стоял на кухне и смотрел на печенье. Потом — ванная. Дверь открыта. Он вошёл. Запах — этот. Сладковатый, синтетический. Дешёвый гель для душа с рынка. Флакон на полке, без этикетки. Парень пользовался им каждый день. Мылся. Вытирался. Шёл на работу. Утром — гель, вечером — чай, печенье, телефон на зарядке. Каждый день. Не знал, что вечером его арестуют по обвинению, которое составил следователь, который знал, что прав.

Он стоял в той ванной и думал: парень просто мылся. Просто мылся и шёл на работу.

Он стоял в этой ванной. Держался за раковину. Капли на дне — её. Мокрое полотенце — её. Запах — её. И — его. Тот самый.

Она мылась. За полчаса до того, как кто-то вошёл и убил. Тёплая вода, дешёвый гель, пар на зеркале. Вытерлась. Надела одежду. И — дверь.

Он отпустил раковину. Пальцы разжались — медленно, по одному. На кромкеостались следы — белые, от давления. Он посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали. Он сжал кулаки. Дрожь ушла. Не сразу. Через пять секунд. Через десять.

Вышел из ванной. Закрыл дверь. Прислонился спиной к стене. Стена холодная, бетон, обои тонкие. Лопатки прижаты. Затылок к стене. Стоял.

Прошёл в комнату. Сел на кровать. Матрас мягкий, пружины под тканью. Он сел на край, ногами в пол. Руки на коленях. Ладони вниз.

Совпадение. Дешёвый гель, им полгорода пользуется. Рынок, один продавец, три сорта — все одинаковые.

Почти верил.

Ладони на коленях. Пальцы не двигались. Он смотрел на них — свои руки. Руки следователя. Не рабочие. Не сильные. Руки, которые двадцать лет составляли протоколы, подписывали ордера, вели матерей в тихие комнаты. Руки, которые ничего не держали — ни молотка, ни руля, ни оружия. Только ручку.

Он встал. Натянул куртку — не помнил, когда снял. Руки привычно, в рукава. Молния вверх, до горла. Обулся. Ботинки. Сигареты в кармане. Зажигалка. Ключи.

Вышел в прихожую. Остановился у вешалки.

Куртка. Джинсовая, с меховым воротником. Висела на крючке. Он смотрел на неё. Рука поднялась. Машинально. Тронул воротник. Мех мягкий, густой. Пальцы прошлись по ворсу. Вниз, к лацкану, к карману.

Карман оттопырен. Он просунул два пальца внутрь. Бумага. Нет — салфетка. Завёрнуто что-то. Достал.

Салфетка белая, бумажная, сложена вчетверо. Развёрнул. Печенье. Половинка. Овсяное, светлое, с тёмными вкраплениями — изюм, может быть. Надкусанное. След зубов ровный, мелкий. Она откусила. Завернула остаток в салфетку. Сунула в карман.

Он стоял в прихожей, держа печенье на ладони. Салфетка в другой руке. Печенье сухое. Твёрдое. Лёгкое.

Он вспомнил.

Та кухня. Тот стол. Надкусанное печенье. Парень ел, когда за ним пришли. Ел — потому что было утро, потому что завтракал, потому что не знал. Не знал, что вечер принесёт. Что следователь уже всё решил. Что протокол уже составлен — в голове, до бумаги. Что мать уже скажет то, что нужно, в тихой комнате, под мягкие вопросы. Что адвокат будет молчать. Что через трое суток парень повесится в камере — на простыне, на решётке, ночью.

Парень ел печенье. Она носила в кармане.

Он положил печенье обратно. В салфетку. Завернул. Сунул в карман куртки. Точно туда, где лежало. Поправил воротник. Куртка висела ровно, как раньше.

Вышел. Подъезд — лестница, третий этаж, второй, первый. Дверь — щелчок пружины. Улица.

Снег с дождём. Мокрый, тяжёлый. Крупинки падали на лицо — не таяли, прилипали. Копоть в снеге — серые вкрапления, как грязь в муке. Он не вытирал.

Закурил. Зажигалка — щелчок, пламя, затяжка. Горло сжалось — не от дыма. От чего-то другого. Выдохнул. Дым ушёл в снег, смешался, растворился.

Стоял. Смотрел на дом. Пять этажей, панельный, швы чёрные. Окна — тёмные, жёлтые, тёмные. Третий этаж — второй подъезд, окна слева. Квартира. Тёмные. За тёмными стёклами — комната, кровать, тумбочка, стакан с водой, книжка с загнутой страницей, кастрюля с супом, мокрое полотенце, флакон без этикетки.

Он знал: этот запах теперь будет с ним. Не в этой ванной, не в этой квартире — в нём. Внутри, где-то под рёбрами, где провал. Рана, которая перестала кровоточить — потому что он перестал в неё смотреть. Семь лет не смотрел. А теперь посмотрел.

Затяжка. Сигарета тлела. Кончик красный, потом серый. Пепел падал на куртку, на плечо. Он не стряхивал.

Он стоял и смотрел на окна.

И в этот момент — краем глаза, слева — движение.

Соседний подъезд. Третий этаж. Окно. Мужской силуэт. Плечи, голова. Тёмный — на фоне тёмной комнаты. Стоял у стекла.

Смотрел. Не на окна убитой — на него. Вниз, на тротуар, на человека в тёмной куртке с сигаретой.

Секунда. Силуэт отошёл от окна. Исчез.

Он стоял. Сигарета тлела. Снег с дождём падал на плечи, на голову, на капюшон. Он смотрел на окно, где только что был кто-то. Пусто. Стекло тёмное, мокрое. Ни движения.

Свидетель. Любопытный. Сосед, который видел, как он стоял у подъезда. Или — мужчина, который приходил три раза. Или — никто. Житель, который закрыл шторы.

Он затянулся. Выбросил сигарету. Окурок упал в лужу — шипение, пар, тишина.

Повернулся. Пошёл. Ноги по асфальту, по снегу, по лужам. Не оглянулся. Не вернулся. Не поднялся в соседний подъезд, не позвонил, не спросил. Не было причины. Или была — но он не увидел. Не потому что не мог. Потому что смотрел в другую сторону. Внутрь, в провал, в запах, который теперь жил под рёбрами. И всё остальное — окна, силуэты, соседи — было по ту сторону. Дальше.

Шёл. Снег ложился на плечи. Копоть въедалась в ткань. Ноги знали дорогу. Руки в карманах. Пальцы сжатые. Не дрожали.

Он не оглянулся.

ГЛАВА 4. «Костров»

Участок — двухэтажный, кирпичный, когда-то жёлтый. Теперь бурый. Козырёк провис. Дверь стеклянная, одно стекло треснуло, заклеено скотчем.

Внутри — коридор, линолеум, запах хлорки и табака. Дежурный за столом не поднял глаз.

Он прошёл мимо. Лестница. Второй этаж. Кабинет Сытина — третий направо. Дверь открыта.

Сытин сидел за столом. Лицо знакомое. Пятьдесят восемь, может, шестьдесят. Короткая стрижка, седая. Кожа обветренная, в морщинах, но не дряблая. Шея толстая, красная. Руки крупные, с суставами, разбитыми от работы. Китель расстёгнут, воротник рубашки расстёгнут, галстук на спинке стула.

Он поднял глаза. Увидел. Встал. Не быстро — тяжело, упираясь ладонями в стол. Обошёл стол, протянул руку.

— Лёша.

Рука сухая, жёсткая. Пожатие крепкое. Он пожал. Сытин не отпускал сразу — держал, смотрел. Глаза серые, усталые, но живые. Не как у дежурного внизу. Эти работали.

— Садись.

Он сел. Стул деревянный, без обивки. Сытин вернулся за стол. Выдвинул ящик, достал пачку «Явы». Положил на стол — между ними. Не закурил. Положил.

— Ты похудел.

Он кивнул. Не ответил.

Сытин смотрел. Потом отвернулся — к окну. За окном — автостоянка, забор с трещиной, остовы цехов. Серый снег на асфальте.

— Ты по делу?

— По делу.

— Которое?

— Заводская. Девушка.

Сытин не удивился. Кивнул. Достал из ящика папку — тонкую, серую, без надписи. Положил на стол. Не придвинул — положил.

— Костров ведёт. Знаешь?

— Знаю.

— Не знаю, могу ли давать. Формально — нет.

Он молчал. Сытин тоже. Пять секунд. Десять. Сытин придвинул папку. Ладонь на обложке, потом убрал.

— Читай. Здесь не всё. Основное у Кострова.

Он открыл. Первая страница — постановление о возбуждении. Дата, номер, подпись. Костров С. В., следователь. Почерк мелкий, ровный, буквы узкие. Аккуратный. Без помарок.

Вторая — рапорт. Дежурный вызов, адрес, время. Тело обнаружено соседкой. Соседка — Кулагина Н. А., квартира напротив. Зашла — дверь была не заперта. Нашла в комнате. Вызвала полицию.

Третья — протокол осмотра. Он читал. Тело на полу, у кровати. Причина смерти — механическая асфиксия. Следы на шее — пальцевые, без орудия. Борьбы нет. Травмы посмертные — затылок, от падения. Время смерти — ориентировочно, между двадцатью двумя и двумя часами. Эксперт — Дроздова. Знал. Хорошая. Тщательная.

Дальше — показания соседки. Короткие, отрывочные. Не видела, не слышала. Дверь была закрыта — потом открыта. С утра слышала шаги наверху, потом тихо. Потом — тишина.

Показания соседей — три. Первый этаж, пятый, второй. Никто не видел. Никто не слышал. Дом панельный, стены тонкие, но ночью — никого.

Он листал. Сытин сидел, не мешал. Курил — у окна, в форточку. Дым уходил наружу, в снег, в серое.

На стене — фотография. Под стеклом, в рамке, на одном гвозде. Группа — человек десять, в форме. В центре — пожилой мужчина, без кепки, с усами. Слева от него — он. Воронцов. Десять лет назад. Лицо моложе, кожа плотнее, глаза — те же. Погоны майорские. Рукопожатие — пожилой держит его руку, протягивает грамоту. Он улыбается. Не широко. Полуулыбка. Но улыбается.

Он не посмотрел на фотографию. Папка лежала на столе, он читал. Сытин курил у окна.

— Лёша.

Он поднял глаза. Сытин стоял у окна, спиной к свету. Лицо — тень.

— Я помню, как ты работал. Лучший. Мягче всех. Чище всех. Я видел, как ты брал людей. Не руками — словом. Они сами приходили. Сами говорили. Ты не давил — ты вёл.

Он молчал.

— Костров — не такой.

Сытин вернулся к столу. Сел. Руки на столе, ладони вниз. Пальцы широкие, с белыми ногтями, коротко стриженными.

— Давит не как мы. Мы давили руками. Он давит головой. Умнее. Но холоднее.

Сытин помолчал. Потёр переносицу — двумя пальцами, медленно. Глаза прикрыл.

— Я его боюсь, Лёша.

Не добавил. Не объяснил. Сказал — и всё.

Он смотрел на Сытина. Сытин не смотрел на него — на стол, на свои руки. Пальцы сцеплены. Костяшки белые. Потом разомкнул. Положил ладони плоско. Стол.

Он кивнул. Вернулся к папке.

Дверь открылась. Без стука.

Человек в дверях — худой. Невысокий, но прямой, как натянутая струна. Короткая стрижка — почти под ноль, ёжик тёмный. Лицо узкое, скулы, подбородок острый. Глаза быстрые. Не бегали — скользили. Дверь, стол, Сытин, он. За секунду — всё.

Одежда простая. Рубашка белая, без галстука. Брюки тёмные. Ботинки чёрные, без каблука. Ничего на руках. Ни кольца, ни часов. Ни цепочки. Ничего, что говорило бы «посмотрите на меня». Он не хотел, чтобы смотрели.

Двадцать восемь. Может, тридцать. Но двадцать восемь.

Он стоял в дверях и смотрел на папку. Потом на него.

— Вы Воронцов? — спросил он. Голос ровный. Не громкий. Не тихий. Точно.

— Был.

— Был, — повторил Костров. Не усмехнулся. Не кивнул. Просто — повторил.

Вошёл. Закрыл дверь. Сел — не спросив. На стул у стены, напротив. Ноги скрестил. Руки на коленях. Сидел прямо, без напряжения. Как сидят люди, которым некуда торопиться.

— Я знаю, кто вы.

Он молчал.

— Сытин дал материалы? — Костров не смотрел на Сытина. Смотрел на него. — Ничего. Пусть. Вы всё равно найдёте меньше, чем я.

Сытин у окна не шевелился. Курил. Не вмешивался.

— Вы работаете по старой схеме, — сказал Костров. — Ноги, опрос, обход. Ходите, стучите, спрашиваете. Я работаю по новой. Данные, связи, мотив.

Голос без вызова. Без презрения. Констатация. Как прогноз погоды: сегодня снег, завтра снег, послезавтра снег.

— А мотив зачем? — спросил он.

Костров чуть наклонил голову. Не удивлённо — с интересом. Как от спортивного интереса.

— Мотив — основание. Без мотива нет преступления. Есть событие.

— Найдёте мотив — подгоните под него факт.

— Это обвинение, — сказал Костров. — Не вопрос. Вы так работали? Сначала факт, потом мотив?

— Сначала факт. Потом мотив. Если есть.

— Фактов нет, — сказал Костров. Ровно. Без раздражения. — Есть показания. А показания дают люди. Люди врут. Мотив не врёт.

Тишина. Сытин курил. Пепел в форточку. Снег за окном серый, мелкий, косой.

«Я работаю по новой». Он слышал. Не слова — интонацию. Не громкость — уверенность. Не напор — спокойствие. Тихое, ровное: «я лучше». Не сказал — прозвучало.

Он знал эту интонацию. Двадцать лет назад — та же. Тихо, ровно, без вызова. «Я лучше». Он так говорил. Не кричал — кто кричит, тот не уверен. Он был уверен.

Костров встал. Не резко — поднялся, как поднялся. Поправил рубашку — машинально, рукой, без зеркала. Посмотрел на Сытина.

— Виктор Палыч, допрос Кулагиной в три. Не забудьте.

Сытин кивнул. Костров вышел. Дверь закрылась — тихо, без щелчка. Просто закрылась.

Он сидел. Папка на столе, открытая. Страница — протокол осмотра, синяки на шее, время смерти, эксперт Дроздова. Он не читал. Смотрел на буквы, не видя.

Сытин вернулся к столу. Сел. Не курил — докурил, затушил в жестянке из-под гвоздей. Банка на подоконнике, полная окурков.

— Ну? — спросил Сытин.

Он закрыл папку. Положил руку на обложку. Серая, без надписи.

— Умный, — сказал он.

— Умный, — согласился Сытин.

— Но молодой.

Сытин не ответил. Ждал. Он знал — Сытин ждал. Двадцать лет ждал — после слов, после пауз, после мыслей. Терпеливый. Оттого и работал с ним — не перебивал.

Молодой. Не понимает, что мотив — это тоже человек. Человек придумывает мотив, чтобы объяснить поступок. А поступок часто без мотива. Просто потому что устал. Или испугался. Или не смог не сделать.

Он встал. Папку не взял. Сытин уберёт. Или нет — это его риск. Его старая дружба, его стол, его окно на остовы цехов.

— Спасибо, Виктор Палыч.

— Лёша.

Он остановился у двери. Не обернулся.

— Что?

— Будь осторожен. Он читал твои старые дела.

Пауза. Три секунды. Он стоял спиной.

— Какие дела?

— Не знаю. Он пришёл уже с этим. Спрашивал про тебя, про твои методы. Я думал — ему для работы.

— Кто дал?

— Не знаю, Лёша.

Он кивнул. Запомнил. Вышел.

Крыльцо. Две ступени вниз. Асфальт. Снег с копотью — серый, мокрый, тяжёлый. Крупинки падали на лицо, прилипали. Он не вытирал.

Достал сигареты. Зажигалка — щелчок, пламя. Затяжка. Горло привычно сжалось. Выдохнул. Дым в снег, в серое, в копоть.

Стоял. Руки в карманах. Куртка тёмная, капюшон наброшен. Снег ложился на плечи, на голову, на рукава. Копоть въедалась в ткань — мелкая, чёрная, невидимая. Он не стряхивал.

Забор с трещиной — через дорогу, за автостоянкой. Бетон серый, с пятнами. Трещина сверху вниз, ровная, как шрам. За забором — остовы цехов. Рёбра из ржавого металла. Перекрытия без крыши. Труба без дыма. Снег на ржавчине серый.

Он стоял и смотрел на забор. Сигарета тлела. Кончик красный, потом серый. Пепел падал на ботинок, на асфальт. Он не стряхивал.

Достал телефон. Набрал — не думая, пальцы помнили. Мать. Котова. Номер из входящего, со вчерашнего. Гудок. Два. Три.

— Да?

— Заводская, квартира три. Дверь не заперта. Соседка напротив — Кулагина. Она нашла тело. Я схожу к ней.

— Когда?

— Завтра.

Пауза. Дыхание в трубке ровное. Потом щелчок. Она повесила.

Он убрал телефон. Затянулся. Сигарета до фильтра, горячо. Выбросил. Окурок упал в лужу у ступенек — шипение, пар. Тишина.

Спустился с крыльца. Повернул направо — мимо автостоянки, мимо забора с трещиной, мимо остовов. Ноги по асфальту, по снегу, по лужам. Шаги ровные, не быстрые. Тело знало дорогу.

Руки в карманах. Пальцы правой сжаты. Левой разжаты, болтались. Он не заметил. Шёл.

Снег ложился на плечи. Копоть въедалась в ткань. Он не стряхивал.

ГЛАВА 5. «Три раза»

Заводская — утром. Серый свет, снег на асфальте — мокрый, утоптанный. Сугробы по краям тротуара грязные, с окурками и шелухой. Пятиэтажки стояли рядами, одинаковые, панельные, швы чёрные.

Он обошёл дом по периметру. Подъездов четыре. Первый — где жила она. Второй — соседний, где видел силуэт в окне. Третий, четвёртый — дальше, за мусорными баками.

Начал с первого.

Бабка с первого этажа. Дверь открыла не сразу — цепочка, глазок, пауза. Потом щелчок, цепочка снята.

Старая. Семьдесят, может, больше. Халат, тапки, волосы седые, пучок. Кошка за ногами — серая, тощая.

— Вам чего?

— Добрый день. Я по поводу девушки с третьего этажа. Мария.

— Знаю. Убили. Дверь была открыта — я и заходила.

— Вы соседка?

— Соседка. Кулагина. Нина Аркадьевна.

Он знал. Из материалов. Но спросил — проверял.

— Вы видели кого-нибудь у неё? Последние дни?

Бабка смотрела. Глаза мутные, но не пустые. Соображала.

— Какого-то парня видела. Но всех видишь, всех не запомнишь. Тут ходят, ходят. Понаехали.

— Парень — какой? Высокий, низкий?

— Высокий. Или нет. Не знаю. Темно было. Зимой рано темнеет. Я в окно смотрела — может, он, может, другой. У нас каждый вечер кто-то ходит. Вон, газовщики приходили. И сантехник. И курьер.

— Курьер — когда?

— Не помню. Неделю назад. Или две. Я дату не записываю.

Он кивнул.

— Парень приходил вечером?

— Вечером. Но я не смотрю каждый вечер. У меня телевизор. Кошка. Мне не до того.

— Он заходил в подъезд?

— Заходил. Но я не следила. Дверь открывалась, закрывалась. Лифт гудит. Я не знаю, к кому.

— К кому-нибудь ещё приходили? В другие квартиры?

— У нас половина пустых. Второй этаж — никого. Четвёртый — бабка умерла в сентябре, квартира пустая. Пятый — студенты, но их не бывает днём. Ночью — кто их знает.

— Спасибо.

Она не закрыла дверь. Смотрела.

— Вы из полиции?

— Нет.

— А кто?

— Частный.

— Частный, — повторила она. Не удивлённо. Без выражения. Закрыла дверь. Цепочка щёлкнула.

Ларёк — на углу Заводской и Садовой. Стеклянный, с вывеской «Продукты». Снаружи решётка, наполовину открытая. Прилавок железный, крашеный. Сигареты, жвачка, зажигалки, шоколадки.

Продавщица — немолодая, в ватнике, поверх фартук. Лицо красное, обветренное. Руки крупные, в ссадинах.

— Сигареты, — сказал он. — «Яву».

Она достала. Положила на прилавок. Он протянул деньги. Она дала сдачу. Он не убирал.

— Вы тут каждый день?

— Каждый. Кроме воскресенья.

— Девушка с третьего этажа — Мария, двадцать три — покупала здесь?

Продавщица посмотрела. Не насторожённо — оценивающе.

— Покупала. Жвачку, иногда воду. По утрам. Рано — к восьми. У неё, видать, учёба.

— Печенье покупала?

— Может. Не помню. У меня народу — полтораста в день. Я не записываю.

— Мужчины — кто-нибудь спрашивал про неё?

— Нет. Мужчины сигареты покупают и уходят. Разговоры — это не ко мне.

Он кивнул. Положил сдачу на прилавок.

— Кто-нибудь приходил, кого не видели раньше? Не местный?

Продавщица задумалась. Потёрла нос — тыльной стороной ладони, привычно.

— Приходил, — сказала она. — Высокий. Без шапки. Покупал сигареты. Не наши — не местные. Не видел раньше.

— Когда?

— Не помню. Дней пять назад. Или неделю. Вечером — часов семь. Может, шесть. Темно уже.

— Какие сигареты?

— Не помню. Парламент? Или «Честер». Не помню.

— Тёмная куртка?

— Может. Я на лицо смотрю, не на куртки. Лицо обычное. Молодой. Или не молодой — не скажу. Без шапки, лысый или стриженный.

— Высокий — это какой?

Продавщица показала рукой — на уровне своего лба. Метр восемьдесят, может, больше.

— Спасибо.

Она кивнула. Убрала сдачу в ящик. Позвала следующего — студента с рюкзаком.

Таксист — на стоянке, за углом. Стоянка асфальтовая площадка, три машины. Две «Волги», одна иномарка — серая, грязная. Таксист сидел в «Волге», газета на руле. Не читал — спал. Или дремал. Постучал в стекло. Таксист дёрнулся, открыл глаза.

— Спишь?

— Отдыхаю. Что надо?

— Поговорить. Про Заводскую.

Таксист — лет сорок пять. Лицо круглое, небритое. Кепка, куртка на синтетике. Руки на руле — крупные, с перстнем на мизинце.

— Мент?

— Нет.

— А кто?

— Частный детектив. Расследую убийство на Заводской. Девушка, двадцать три.

Таксист помолчал. Перстень крутнул на пальце, медленно.

— Чего от меня?

— Вывозили кого-нибудь на Заводскую? Вечером, последнюю неделю.

— Я не записываю. Куда повез — туда повез. Мне всё равно.

— Девушку — молодую, двадцать три, светлые волосы?

— Может. А может, нет. Молодых много. Волос светлых, тёмных. Я на затылок смотрю, не на волосы.

— Мужчину — высокого, без шапки?

Таксист посмотрел внимательнее. Глаза сузились.

— Высокий, без шапки. Откуда вы знаете?

— Я не знаю. Я спрашиваю.

— Был. Дней пять назад. Или неделю. Садился здесь — на стоянке. Просил на Заводскую. Подъезд — второй или третий. Не помню.

— Что он сделал?

— Ничего. Сел. Доехал. Вышел. Заплатил. Не разговаривал.

— Как выехал?

— Не видел. Я уехал. Заказ — на Южный. Опоздал почти — из-за него.

— Рост?

— Высокий. Выше меня. — Таксист встал, показал. Метр восемьдесят два, может, восемьдесят пять. — Лысый. Или стриженный. Я не разглядывал. Вечер, фонарь, лицо не видно.

— Куртка?

— Тёмная. Может, синяя. Может, чёрная. Не помню.

— Он нервничал?

— Нет. Спокойный. Сел, поехал, вышел. Обычно. Как все.

— Как все?

— Как все, — повторил. Без выражения.

Он кивнул. Достал сигарету. Протянул таксисту. Таксист взял. Закурили.

— Спасибо.

— Да не за что.

Он ушёл. Таксист смотрел вслед — пять секунд, не больше. Потом сел в машину. Газета на руль. Глаза закрыл.

Камеры. Он обошёл Заводскую — оба конца, оба ряда домов.

Городские камеры — две. На столбах, на кронштейнах, направлены на перекрёсток. Первая не работает. Кожух треснутый, линза мутная, провод оборван. Вторая работает, но мёртвая: объектив загорожен — ветка выросла, никто не спиливал.

Частная — одна. На магазине.

Магазин — «Продукты 24». Не тот, где ларёк. Другой, через дорогу, побольше. Хозяин — средних лет, в очках, мятый свитер. Сидел за прилавком, курил, смотрел телевизор.

— Камера у вас работает?

— Работает. На въезде. Для кого?

— Мне нужен кусок записи. Последняя неделя. Вечер — с шести до двенадцати.

— Вы кто?

— Частный детектив.

— Полиция была. Забрали копию. Вы — после них.

— Мне нужна своя. Своя копия.

— Полиция разрешила?

— Полиция забрала. Вы можете дать копию. Или я приду с постановлением. Через неделю.

Хозяин подумал. Потёр переносицу — очки съехали. Поправил.

— Через неделю не надо. Смотрите сейчас. Копию не дам. Столько смотреть — время. Но можете на мониторе. Там две недели. Если найдёте что — скажете, вырежу.

Он согласился.

Комната за прилавком. Монитор маленький, чёрный, на столе. Клавиатура, мышь. Хозяин набрал пароль, открыл папку, нашёл дату — неделю назад. Нажал «play».

Камера на углу, над козырьком. Объектив на вход в первый подъезд. Часть тротуара, часть подъезда, часть соседнего. Качество плохое. Пиксели, зерно, цвета серые. Но движение видно.

Вечер. Шестнадцать сорок. Девушка входит в кадр — слева. Сумка через плечо, куртка джинсовая, с меховым воротником. Идёт быстро, как бежит, но не бежит. Шаги частые. У подъезда достаёт ключи, открывает, входит. Дверь закрывается. Время — шестнадцать сорок три.

Он смотрел. Перемотал вперёд.

Сорок минут. Семнадцать двадцать три. Мужской силуэт. Справа — из-за угла. Идёт ровно, не быстро, не медленно. Капюшон на голове, но не натянут, виден силуэт головы. Без шапки. Тёмная куртка — до середины бедра. Руки в карманах. Подходит к подъезду. Дверь открывается. Заходит. Не оглядывается.

Время — семнадцать двадцать пять.

Перемотка. Час. Два. Девятнадцать двадцать. Силуэт выходит. Тот же — рост, куртка, походка. Быстро. Не оглядывается. Идёт направо, за угол. Исчезает.

Он отмотал назад. Посмотрел снова. Силуэт спиной, лицо ни разу. Капюшон мешает. Но рост есть. Походка есть. Широкий шаг, плечи прямые, без сутулости. Не крадётся. Идёт, как идёт. Не прячется.

Перемотка — следующий день. Просмотрел с шестнадцати до полуночи. Девушка пришла в семь. Мужчина — нет. Пустой вечер.

Третий день. Девушка в пять. Мужчина в восемнадцать десять. Та же куртка, тот же рост. Вышел в двадцать один. Тот же темп. Не оглядывается.

Четвёртый день пусто. Пятый — девушка пришла. Мужчины нет.

Шестой — девушка пришла в четыре. Мужчины не было. Пустой вечер.

Седьмой день — день убийства. Он знал. Перемотал. Девушка в шестнадцать сорок. Мужчина в семнадцать. Тот же силуэт. Тот же шаг. Вышел в девятнадцать сорок.

Три визита. Три вечера. Третий — день убийства. Тот же человек.

Он достал телефон. Сфотографировал экран — три кадра. Мужчина спиной, в профиль нет. Полный рост на одном. Второй половина, обрезан. Третий лучше, но пиксели. Лицо мутное, неразличимое. Нос, подбородок — может быть. Глаза нет.