Обратная вода

Он попросил отправить Овелис короткий запрос о приёме на следующее утро. Служащая дала бланк для пункта связи при выходе. Нарев начал излагать дело, дошёл до родства с Керетом, перечитал и зачеркнул. Для начала ей достаточно знать, о каком времени и о чьей подписи спрашивают. Он заполнил новый бланк и вложил первый в футляр: оставлять на столе перечёркнутое объяснение не хотелось.

В гостиницу он вернулся после полудня. Ответа не было. Нарев вынул расчётные бумаги и оставил их на полке. К Овелис следовало взять выпись, направление и чистый лист. Он добавил конверт с именем Керета, потом убрал: конверт ничего не подтверждал.

Ужин заказал раньше обычного. Пока готовили, пришёл ответ: Овелис могла принять утром, до начала своей работы. Две строки. Нарев сверил время с началом приёма в Признании. Даже с обратной дорогой он успевал до перерыва, если разговор не затянется.

Бланк для Энир лежал под расписанием. Он сел у сухого края ниши и написал: «Документы приняли. Завтра иду к человеку, который может подтвердить заверение».

Вопрос о дне возвращения стоял на обороте её сообщения. Нарев перевернул лист и дописал: «После разговора сообщу срок». Завтра ответ выйдет точнее.

Глава третья. ОВЕЛИС

Овелис принимала до начала работы. Нарев вышел с таким расчётом, чтобы после разговора успеть в Признание: выпись, направление и лист для записей лежали в футляре отдельно от остального. Расчётные бумаги он оставил в комнате. Нести их к человеку, которого собирался спросить о подписи заверителя, было незачем.

У стойки ему передали ответ Сави. Ключ нашёлся, ящик закрыли. Нарев сунул бланк под расписание и попросил хозяйку сохранить для него завтрак до возвращения. Она спросила, до которого часа. Он назвал одиннадцать, прибавил полчаса и сразу пожалел: так далеко от Признания он ещё не был, обратно придётся идти другим путём. Хозяйка записала половину двенадцатого.

Восточный канал вывел его к двум ответвлениям. На карте гостиницы они соединялись за кварталом, но у ближнего вода стояла, а в дальнем под поручнем двигалась принесённая с верхних улиц пыль. Нарев выбрал дальний. Через несколько поворотов застройка отступила от воды; появились боковые дворы, в которых можно было остановиться, не перегораживая проход, и отдельные спуски к мастерским. Здесь не пришлось ни разу ждать встречных.

Последний водный двор он нашёл по номеру на стене. Отсюда начинались два сухих поворота, указанные служащей реестра. Нарев затянул крепление футляра, выбрался на ступень и расправил ворот. До Овелис требовалось пройти между домами и пересечь короткую улицу. Если разговор затянется, восстанавливаться придётся здесь; другого водного двора на выданной схеме не было.

В переулке мальчик катил пустую раму от грузовой тележки, держа её перед собой за ось. Он пропустил Нарева у стены и снова пошёл следом, уже не пытаясь обогнать. У нужного прохода мальчик свернул в боковую дверь. Нарев сверил номер. Над входом висела дощечка с обозначением места закрепления, ниже прибили две таблички с номерами квартир. Вокруг дощечки Овелис сохранилась полоса прежней краски; обе квартирные таблички прибили поверх новой.

За проходом открылся двор. Между двумя домами оставалось место для навеса и нескольких столов; через навес вывели трубу из окна второго этажа, а его край обрезали вокруг неё и подшили полосой металла. Чтобы попасть к Овелис, пришлось обогнуть один стол. На нём стояли корпуса разобранных электродвигателей, у каждого под крепёжным болтом была зажата бирка.

Овелис была за дальним столом, спиной к проходу. Столешница охватывала её полукругом; спереди оставался вырез над местом закрепления. Она наматывала проволоку на катушку. Рукоятку станка вращала правой рукой, левой направляла провод, придерживая его через сложенный лоскут. Услышав Нарева, остановила рукоятку и закрепила конец под зажимом. Часть стола перед нею откидывалась на шарнире; Овелис отвела её вместе со станком, освободив себе место для поворота.

«Вы по выписи?»

Нарев назвал себя и показал направление.

«Получила. Положите сюда».

Она убрала со свободного края плоскую коробку. Нарев открыл футляр, достал лист с заверением и объяснил, что в Признании ищут другое употребление этой подписи. Человек, чьё имя стояло внизу, раньше работал в приёмном столе рядом с её двором. У Овелис могли сохраниться бумаги того времени.

«У меня нет бумаг из того стола», сказала она.

«Совсем никаких?»

«Я туда не обращалась».

Нарев посмотрел в направление. Там было указано, что она жила здесь в нужные годы. О том, обращалась ли она в стол, никто не говорил.

«Может быть, от прежнего владельца дома? Или по работам во дворе?»

«Дом принадлежал другому. Работы тоже заказывал он».

Она подвинула выпись к себе ребром линейки. На ладонях остались следы лака.

«Покажите, что надо прочитать».

Нарев прикрыл верхнюю часть листа чистым бланком и оставил открытым заверение. Овелис наклонилась. Он прочёл фамилию вслух, разделив её на слоги так, как вчера произносил проверяющий. Овелис повторила её, переставив ударение, и ещё раз посмотрела на заверение.

«Видели такую?» спросил Нарев.

«Не помню».

Нареву оставалось спросить о соседях. Он мог записать ещё два имени и вернуться к обеду, а в Признании за это время посмотрели бы указатели дел. Но направление лежало перед ним с единственным адресом, для которого уже проверили даты, и отказываться от него после двух вопросов было рано. Овелис не обращалась в стол сама. Кто-нибудь мог приносить ей бумаги, оставлять на хранение, просить расписаться за получение; за те годы, которые она провела возле него, такие случаи должны были быть.

«А кто-нибудь из ваших знакомых обращался?»

«Вы спрашиваете, сохранила ли я бумагу, которая была не моя?»

«Могла случайно остаться».

«Не осталось».

Овелис положила на край листа маленькую коробку, чтобы его не загнуло от сквозняка, и вернулась к катушке. Нарев начал складывать направление. Теперь хотелось уйти раньше, чем она увидит чистое место, приготовленное им для ответа.

«А Керет вам кто?» спросила Овелис.

Бланк сдвинулся, когда она ставила коробку. Имя отца было открыто.

«Отец».

Она ещё раз посмотрела на имя.

«Он обмерял здания?»

«Да».

«Керет здесь был. В этом дворе».

Нарев оставил направление на столе.

«Вы его знали?»

«Он приходил. Один раз. Во всяком случае, при мне один».

«Работать?»

«Не знаю, зачем. Обмеров у меня он не делал».

Она взяла со стола катушку и повернула её отверстием к свету. Нарев ждал, что она прибавит что-нибудь: где стоял отец, с кем говорил, какую подпись оставил. Пока у него было имя и профессия. В Астве мог быть другой Керет, занимавшийся тем же. Заверителя она не помнила, зато имя отца прочитала с листа; её могли навести его вопросы о работах, хотя про обмеры он не говорил.

«Когда это было?»

«Когда у нас галерея упала. Со второго этажа, с той стороны».

Овелис указала через двор. Сейчас по стене шла труба. Ни двери, ни следов галереи Нарев отсюда не видел.

«В каком году?»

«Перед новым настилом. Старый ещё лежал под обломками».

«А год вы помните?»

Она назвала год. Нареву тогда было восемь.

Керет в тот год работал дома, на нижних складах. Нарев хорошо помнил навес у спуска, где отец оставлял мерный инструмент, приходя за ним после работы. Они возвращались вместе: Керет по настилу, Нарев по воде под ним, и у последней лестницы отец обычно просил не торопиться, потому что ещё не открыл дверь. Когда становилось холоднее, он приносил еду к воде в закрытых мисках. Один раз крышка слетела со стола и ушла между опорами; Нарев нашёл её на следующий день, с застрявшей в ручке ниткой. Крышкой пользовались ещё долго. Она оставалась у Керета в кухне, когда Нарев уже жил отдельно.

Овелис назвала год без запинки. Нарев взглянул на дату собственного рождения в выписи и пересчитал. Восемь. Ошибки в счёте не было; значит, нужно было понять, не смешала ли она обрушение с укладкой настила, не знала ли другого обмерщика с тем же именем. Обе вещи легко могли случиться за сорок лет. Если удастся разделить их сейчас, он уйдёт без лишнего разговора о том, что помнит сам: это не требовалось для проверки выписи и никого здесь не касалось.

«Это не мог быть мой отец», сказал он.

«Почему?»

«Мы жили в другом городе. Он работал там».

«Я сказала, что видела его здесь один раз».

Овелис опустила катушку в коробку с готовыми. На внутренней стороне крышки стояли две цифры. Она сверилась с биркой следующего корпуса и взяла другую заготовку.

«Он был со мной. Весь этот год».

«Этот человек сказал, что его зовут Керет. Больше я вам ничего про имя не скажу».

Нарев сам ехал сюда трое суток. Отцу пришлось бы оставить работу, устроить детей, найти перевозку; поездка заняла бы неделю или больше, и в его детстве осталась бы неделя, когда кто-то другой открывал дверь над последней лестницей. Он не помнил такой недели. Отец по вечерам разбирал свои чертежи на том же столе, за которым они ели. Нареву приходилось ждать, пока он уберёт их, и просить, чтобы на этот раз протёрли след от линейки: под ней оставались крупинки, попадавшие на дно тарелки. Вот это он помнил. А Овелис могла назвать любую неделю того года, и Нарев не знал, какую из этих тарелок, вечеров и испачканных листов ей предъявить.

«Вы уверены, что в тот год? Может быть, настил меняли раньше?»

Она посмотрела на него и ничего не ответила. Нарев повторил вопрос, уже по отдельности: когда упала галерея и когда настил заменили.

«После обрушения и заменили. Я только что сказала».

Она подтянула край коробки, который остался под его выписью. Нарев придержал лист и развернул его к ней, открыв обе строки целиком.

«Вы можете говорить о человеке с тем же именем. Мне нужно понять, что именно вы помните».

«Я и говорю, что помню».

Он вынул карандаш. Если она помнила конкретный день, нужно было получить дату; если только год, то сначала проверить год. Должно было быть разрешение на новый настил или счёт за его укладку.

«Расскажите, пожалуйста, про тот день. С самого начала».

«С начала не нужно. Галерея упала после полудня. Я была здесь».

Она указала на место под нынешним столом.

«Навеса ещё не было. Передо мной стоял шкаф, его принесло ко мне вместе с досками. Верхнюю часть разбило. Нижнюю я держала, пока не подложили брус, потому что она при каждом движении ехала дальше».

Нарев посмотрел на пространство между её столом и стеной. Под навесом было тесно даже сейчас. Когда падали доски, ей некуда было отойти. Нарев записал про шкаф, оставив ниже место для даты. Овелис заметила движение карандаша и попросила уточнить: упал не весь шкаф, а его верхняя часть. Нижнюю столкнуло с подставки, поэтому она и ехала.

«Я записал».

«Там у вас просто шкаф».

Он дописал. Бумага была повёрнута к ней, ей было видно каждое слово.

«Вас задело?»

«Руку зажало. Не тогда, когда рухнуло. Когда вытаскивали».

Нарев посмотрел на её ладонь, но она уже повернула её вниз. Лаком были испачканы обе руки; он снова взял карандаш и дождался продолжения.

Овелис перешла к нижнему ящику. В нём стояли готовые детали; их вынимали через щель по одной, и при расчёте потом спорили, сколько повреждений было от обрушения и сколько появилось, когда шкаф вытаскивали. Нарев дождался конца и спросил про человека у прохода.

Во дворе в тот день ремонтировали сток. По словам Овелис, сначала все, кто оказался рядом, пытались поднять доски сразу, пока она не попросила убрать людей от шкафа. Человек, назвавшийся Керетом, стоял у прохода. Она попросила его придержать наружную створку: из-за лежавшей поперёк доски её нельзя было открыть до стены, и она каждый раз закрывалась, мешая выносить обломки.

«Он держал, пока под неё не подсунули кусок кирпича. Здесь были незнакомые люди. Я спросила, как его зовут. Он ответил».

«Вы хорошо его видели?»

«Когда подошёл».

«А у двери?»

«Из-за шкафа дверь я не видела. Думала, он уже ушёл. Крикнула, он ответил, что ещё тут».

Нарев поднял голову к проходу. Из того места, где находилась Овелис, нижнюю часть двери закрывал его футляр на углу стола. Он убрал футляр на землю и попытался представить между ними шкаф, но Овелис сказала, что проход тогда был с другой стороны. Нарев посмотрел туда, куда она указала. Там тоже была стена; прежде чем сверять её рассказ с двором, требовалось узнать, что здесь осталось от того времени.

«И сказал, что он обмерщик?»

«У него был пенал для реек. Он сперва поставил его у прохода, а когда начали выносить доски, отнёс к стене».

«Вы видели рейки?»

«Пенал я видела».

Нарев положил карандаш. По крайней мере, профессию она не слышала от самого человека. Пенал мог принадлежать работнику другого рода, его могли попросить подержать, в нём вообще могло быть что угодно. Но имя она тоже услышала; нельзя было просто убрать его из рассказа, потому что без имени рассказ становился удобнее.

«Как он выглядел?»

«Молодой. Без шапки. Волосы короткие».

Керету тогда был тридцать один год. Так можно было описать и его, и многих людей на сухой стороне Наревова участка.

«Что-нибудь ещё?»

Овелис покачала головой.

«Вы сорок лет помните человека, который придержал дверь?»

Она перестала подбирать проволоку к следующей катушке.

«Я помню, как держала шкаф. Если вам про это не нужно, не записывайте».

Нарев посмотрел на лист. Шкаф уже был записан. Рядом стояло «Керет» и стрелка к проходу. Получалось, что он сам только что назвал отцом человека из её воспоминания, хотя пришёл объяснить, что это другой. Он зачеркнул имя и написал выше: «назвался Керетом».

Овелис следила за карандашом.

«Я не говорю, что вы придумали».

«Я этого и не спрашивала».

Он спросил, откуда она знала, что пенал принадлежал именно этому человеку, и услышал, что тот принёс его с собой. Спросил, уходили ли они вместе с работниками. Овелис не видела, как он ушёл. Назвать кого-нибудь из работников она сейчас не могла. Он дошёл до конца приготовленного листа и обнаружил, что чистого места, оставленного утром для ответа о подписи, хватило только на её «не помню», а всё остальное было про отца.

«Я не могу отнести это в Признание в таком виде», сказал Нарев.

«А мне что сделать?»

Она ждала. Нарев посмотрел на зачёркнутое имя. Можно было попросить её повторить рассказ служащему, но именно этого он не хотел: в папке появится показание о Керете, и ему придётся объяснять человеку за столом то, чего он не мог объяснить здесь. Можно было вовсе не сообщать об этом разговоре. Овелис искали по заверителю; о заверителе она не вспомнила ничего. Однако на его листе уже стоял год.

Он взял выпись за нижний угол и вытащил из-под коробки. Подать её Овелис ещё раз не имело смысла. В ней была дата рождения Нарева. Чтобы подтвердить работу отца на нижних складах, пришлось бы писать домой, искать другие бумаги, просить Несу посмотреть, что осталось у неё. Без даты он не знал даже, что просить у Несы. Проверить весь год? Она спросит, какие бумаги ему нужны, и придётся снова объяснять про женщину, которая видела пенал и запомнила имя.

Но отец был дома. Нарев снова видел отцовскую линейку, оставленную поверх чертежа, и дужку закрытой миски, которую Керет опускал ему к воде. От этого нельзя было просто отказаться. Сначала требовалась дата. Она могла ошибиться годом, а могла помнить всё правильно, кроме имени; до проверки Нарев не собирался писать в Признание, что здесь видели его отца.

«Дата обрушения где-нибудь записана?» спросил он.

Овелис подтянула станок обратно. На этот раз Нареву пришлось убрать локоть, чтобы пропустить край стола.

«Ремонт оплачивали владельцы. Дату можно посмотреть в их бумагах».

«У вас есть?»

«У меня есть запись по тому, что разбилось. Коробки стояли в шкафу. За часть мне заплатили».

«Можно её увидеть?»

«Сейчас нет».

Она пропустила конец проволоки в отверстие заготовки, проверила крепление и только после этого объяснила, что старые книги лежат в закрытом шкафу у другой стены. Самую нижнюю полку она перебрать может, до верхней не достаёт. Помощник придёт завтра к вечеру и снимет книги.

Нарев предложил достать их сам.

«Вы не знаете, какие».

«Вы скажете».

«Я не помню корешок. Придётся просматривать».

Он посмотрел на часы. С момента выхода из воды прошло восемнадцать минут. Можно было дойти обратно до двора, восстановиться и вернуться. На разговор в Признании тогда оставалось меньше времени, но если получить точную дату сейчас, повторный визит к Овелис не понадобится.

«Я могу вернуться через полчаса».

«У меня сегодня работа. К половине девятого придут за готовыми, эти надо закончить к вечеру».

Она показала на корпуса, которые он обошёл у входа. У одного крышка ещё была затянута всеми болтами.

Нарев мог заплатить за время, но не знал, сколько предложить и можно ли вообще предлагать. Она согласилась принять его до работы, он пришёл с одним листом и за десять минут заставил её рассказывать про шкаф и зажатую руку. Чтобы разговор сдвинулся дальше, ей требовалось отложить оплаченные заказы и открыть книги, которыми она не пользовалась несколько десятилетий. На утренний запрос о подписи она уже ответила.

«Послезавтра утром», сказала Овелис. «Книги мне снимут. Я посмотрю».

«Мне важно ещё понять, этого ли человека вы видели».

«Я поняла».

«Дата сама по себе не подтвердит имя».

Овелис положила лоскут на левую ладонь и зажала в нём проволоку.

«Может, вспомню ещё что-нибудь. Сегодня я вам уже рассказала».

Он спросил, можно ли прийти в то же время. Она согласилась и начала поворачивать рукоятку. Нарев подождал, пока катушка сделает несколько оборотов: хотелось вернуться к подписи заверителя, удостовериться, что этот вопрос действительно исчерпан. Но выпись лежала перед ним незакрытая, нижние строки она прочитала дважды и сказала, что не помнит. Он убрал её в футляр вместе с направлением.

На обратном пути сухая часть показалась длиннее. Под навесом он стоял в тени, а здесь верх стены уже пропускал солнце на проход. Нарев нёс футляр в руке, чтобы ремень не давил под воротом. У лестницы водного двора он задержался только для того, чтобы переложить лист с записями глубже, под жёсткую крышку.

В воде он опустился до плеч и дождался, пока дыхательные складки расправятся под тканью. Было рано возвращаться в гостиницу. До Признания он всё ещё успевал, но что именно нести проверяющему, кроме сообщения, что у Овелис нет другой подписи? О человеке во дворе она заговорила сама; Нарев мог этого вообще не записывать. Однако записал.

Послезавтра был пятый день. Если Овелис найдёт запись утром, он успеет до перерыва вернуться в Признание и спросить, что дали указатели; на шестой останется расчётная контора.

Он вынул карандаш и добавил внизу: «Проверить дату». Имя отца стояло на листе дважды, зачёркнутое и с оговоркой. Нарев подождал, пока высохнут последние буквы, и убрал лист под жёсткую крышку.

Глава четвёртая. МЕЖДУ

Нарев взял футляр к завтраку и поставил на сухой край стола, как в предыдущие дни. Внутри лежали записи разговора с Овелис. Он собирался перечитать их, пока принесут еду, но хозяйка гостиницы сразу поставила перед ним тарелку, а футляр попросила убрать: дальше по столу передавали посуду.

Он подвесил его на ремне к поясу. Есть пришлось боком, чтобы футляр не бился о край опоры. Можно было оставить бумаги в комнате. Вчера они понадобились ему утром, сегодня Овелис не принимала, в Признании ещё смотрели указатели, и до следующего разговора ему нечего было туда нести.

Еда была горячая. Нарев съел несколько ложек и отодвинул тарелку остывать. Напротив освобождали места: постояльцы поднимали посуду на край, выбирались в проход, поправляли крепления сумок. Через несколько минут с его стороны стола остался только он. Хозяйка спросила, убрать ли тарелку. Нарев придвинул её обратно.

На стойке его ждало сообщение Энир. Она спрашивала, как прошёл разговор, о котором он написал. Ниже добавила, что накануне снова забыла купить еду и ужинала у сестры; там собрались люди с её работы, разойтись успели после последнего рейса, домой добиралась через верхний проход. Нарев дошёл до этой строки и хотел написать, что вечером удобнее ходить нижним, но вспомнил: нижний ей не нравился из-за ступеней у выхода. Он уже предлагал. Она уже объясняла.

Он взял бланк для ответа и сел у свободной полки. Вчера поговорил. Нужно прийти ещё раз. В двух строках это бы уместилось, только Энир спрашивала, как прошло, и Нарев начал с подписи на выписи. Получилось несколько предложений о человеке, который когда-то заверял бумаги в Астве, а о самом разговоре ещё ничего не было. Дальше пришлось бы вводить Овелис, двор, год обрушения и объяснять, почему они заговорили о Керете, хотя Нарев спрашивал совсем другое.

Он перечитал написанное. Энир пришлось бы отвечать на это письмо, возможно, спрашивать то же, что он вчера спрашивал у Овелис. Если бы Нарев рассказал ей вечером за едой, она могла бы остановить его там, где перестала понимать, и он объяснил бы иначе.

Он попробовал прочесть без названий учреждений. Стало хуже: один человек заверил, другой не может проверить, третьего нужно спросить, а четвёртый умер. Пришлось бы нумеровать людей. Нарев улыбнулся, представив, что отправит Энир такой лист, и перевернул бланк чистой стороной кверху. Она спрашивала про разговор. Оставалось написать, что поговорили, ничего пока не подтвердилось, ждёт уточнения. Но тогда выйдет, что он несколько дней занят одной подписью, а сюда привезли целую папку и деньги давно готовы к выдаче. Он сложил бланк пополам и убрал вместе с её сообщением.

Хозяйка протянула чистый лист. Нарев сказал, что ответит позднее.

«Сегодня опять в Признание?»

«Следующий приём завтра».

Она кивнула и убрала лист в пачку. Нарев поднял футляр, собираясь выйти, но вернулся в комнату. Бумаги полежат здесь хотя бы до вечера.

Без ремня под рукой двигаться было легче. У гостиничного ответвления Нарев взял к открытой воде. До этого он всё время сворачивал к административному каналу; теперь прошёл прямо и оказался под длинным зданием, стоявшим на поперечных опорах. В промежутках между ними было светло, а вдоль стены тянулась полоса тени, в которой не приходилось щуриться. Нарев выбрал её и некоторое время двигался возле стены, стараясь не выйти на грузовой ход.

За зданием вода стала прохладнее. Он опустился ниже, позволил рукам идти вдоль тела. Здесь хватало места для полного движения, ничего не нужно было придерживать у живота, обносить вокруг соседского локтя или подтягивать перед очередной створкой. Нарев добрался до дальней опоры и вернулся с другой стороны. По обратному пути его несло быстрее; у стены пришлось затормозить ладонями, прежде чем повернуть.

Солнечные полосы от промежутков в настиле лежали на опорах. Нарев вытянулся возле одной из них, подняв лицо над водой. С верхней галереи его, вероятно, можно было принять за ожидающего посадки. Он убрал руку с поручня и позволил себе сместиться в сторону. Здесь его никто не окликнет с берега по поводу решётки, которую давно пора поднять; инструменты остались дома, да и участок не его. Нарев перевернулся, пропустил над спиной встречный поток и вернулся к опоре. За ворот попало что-то мелкое. Он достал пальцем обрывок нитки и снова устроился на солнце.

Он прошёл так ещё раз. Дома в свободный день он иногда уходил дальше, чем собирался, и возвращался другим рукавом, уже голодный, с неприятной необходимостью искать еду там, где ничего не оставалось к вечеру. Здесь он только что позавтракал. Можно было держаться стены до следующего выхода, увидеть, где она заканчивается, а если выход окажется сухим, развернуться. Нарев подплыл к опоре и увидел за ней знакомый мостик терминала.

От гостиницы, оказывается, можно было дойти сюда без длинного обхода, которым он пользовался в день приезда. На мостике переносили закрытые ящики. Пассажирский переход был поднят; у нижнего поручня дожидались двое, рядом с ними держалась на воде сетка с вещами. Нарев обогнул их, вышел из-под мостика и остановился у боковой лестницы.

Здесь заказывали места. Записывались у окна над ступенями, в очереди стояло трое. Место у него было. Менять ничего не требовалось. Нарев подождал, пока очередь сойдёт, и повернул обратно.

Он остался в воде, пока переносили последние ящики. Через открывшийся промежуток было видно внутренний отсек транспорта. Там проверяли крепления опор; человек с коротким инструментом двигался от одной к другой, нажимал на каждую и отмечал проверенное мелом. Нарев поймал себя на том, что ждёт проверки дальнего ряда. Он отвернулся и пошёл обратно под здание.