Опыты ироничного гуманизма. Статьи и эссе

Что касается публично-правовых изысканий Канта, то этой части его рассуждений нам придётся уделить гораздо меньше внимания, чем его пониманию частного права. Дело в том, что Кант фактически подменяет учение о публичном праве, как таковом, учением о государстве.

Прежде всего, кажется не вполне удачным само определение публичного права, предложенное мыслителем. Кант, как известно, понимает под публичным правом «совокупность законов, нуждающихся в обнародовании для того, чтобы создать правовое состояние». Прежде всего, обращает на себя внимание, что в этом определении недостаточно качественно подчёркивается специфика публичного права, так как очевидно, что и опубликование частно-правовых законов способствует поддержанию правового состояния. Однако, по существу следует заметить, что для того, чтобы опубликование законов было возможным в принципе, ему уже должно предшествовать наличное правовое состояние. О прочем мы распространяться не будем. Канта часто критиковали за его определение государства (которое Б. Н. Чичерин, например, считал одновременно и слишком широким и слишком узким), за демагогический характер положений, касающийся свойств гражданина и гражданских свобод. Известно и то, что пресловутый кантовский либерализм, в конечном счёте, сводится к очередной вариации государственного тоталитаризма, известной до него в редакциях Гоббса и Руссо.

Заключая наши рассуждения, мы настаиваем на нежелательности построения современной правовой идеологии на основе кантовского правового учения — конструкции совершенно искусственной, в основе которой лежат крайний субъективизм и плохое знание правовой материи. Сама история показала нам слабость правовых школ, созданных в рамках неокантианства. Ни концепция Штаммлера, ни неокантианское направление обновлённого естественного права, при всём вызванном ими общественном интересе, не смогли стать подлинно действенными правовыми идеологии. Успех неокантианца Кельзена в данном случае не должен приниматься в расчёт, поскольку его учение явилось не правовой идеологией, а качественным очерком правовой догматики и юридической техники. Вдобавок, Кельзен использовал, главным образом, методологию Канта, элементы его гносеологии, но не частности его правовой концепции.

Да и сама постановка вопроса о необходимости построения современной правовой идеологии на основе учения Канта несколько настораживает. В ней явно чувствуется ностальгия по интеллектуальному авторитету, по трудам классиков очередного «…изма», ссылка на которые избавляла бы от необходимости аргументировать собственные рассуждения. Мы убеждены в том, что правовая идеология должна основываться на реалиях сегодняшнего дня, а не на попытках искусственно «привязать» к этим реалиям какую-нибудь концепцию дня позавчерашнего, насколько бы блестящим не был интеллект, её создавший.

Постсоветская бюрократия как зазеркалье советской бюрократии (2008 г.)

Появление постсоветской бюрократии было отличным от появления бюрократии советской. Та появилась в результате Октябрьской революции и заменила собой старую бюрократию (если не считать относительно небольшого числа совершенно необходимых старых специалистов). В случае с «нашей» бюрократией, кадровой ломки не наблюдалось. Утром 22 августа 1991 года советские бюрократы неожиданно для самих себя стали постсоветскими.