Все светофоры зелёные. Том I. Не тот маршрут.

Возить Альбину по военным городкам, где ей могли не обеспечить необходимого обучения.

Или оставить её в Казани — рядом с бабушкой, дедушкой, врачами и специальной школой.

Оставить одну из дочерей.

Увезти другую.

Мне хочется написать, что решение нашлось сразу. Что взрослые сели за стол, всё разумно обсудили и выбрали единственно правильный путь.

Но настоящие решения так не принимаются.

Мама соглашалась утром и отказывалась вечером. Папа говорил, что нужно думать о будущем Альбины, а потом среди ночи вставал и подходил к нашим кроваткам. Бабушка обещала, что девочка всегда будет окружена заботой. Дедушка перечислял врачей, адреса и возможности.

Все говорили разумные вещи.

От этого становилось только тяжелее.

А мы с Альбиной лежали рядом и смотрели друг на друга.

Я что-то лепетала. Она не слышала моего голоса, но видела моё лицо. Когда я протягивала руку между прутьями кроватки, сестра тянулась ко мне.

Именно такими я представляю нас в тот момент: две маленькие девочки, которые ещё не знают, что взрослые уже делят для них карту страны.

В нашей комнате по-прежнему стояли две одинаковые кроватки.

Одинаковые матрасы. Одинаковые одеяла. Одинаковые игрушки над изголовьем.

Только теперь жизнь уже провела между ними первую невидимую границу.

Мы родились вместе.

Вместе заболели.

Но очень скоро одной из нас предстояло уехать вслед за военными назначениями отца.

А другой — остаться в Казани.

И взрослым нужно было решить, кому из двух девочек достанется какая дорога.

ГЛАВА 3

Одна остаётся в Казани

Есть решения, которые взрослые принимают за детей, потому что дети ещё не умеют выбирать.

А есть решения, которые взрослые принимают за детей и потом всю жизнь спрашивают себя, правильно ли они поступили.

Решение оставить Альбину в Казани было именно таким.

Оно не возникло в один вечер. Никто не положил на кухонный стол два листка, не написал на одном «взять с собой», на другом «оставить» и не подвёл черту.

Сначала родители надеялись, что слух вернётся.

Мама хлопала дверцами шкафа чуть громче обычного. Папа звенел ключами, подходя к кроватке с разных сторон. Бабушка роняла на кухне ложки и каждый раз замирала.

Я вздрагивала.

Альбина смотрела на наши лица.

Она быстро научилась замечать то, чего не замечали мы. Движение губ. Поднятые брови. Поворот головы. Руку, потянувшуюся к чашке. Тень человека, появившегося в дверях.

Если мир перестал разговаривать с ней звуками, она начала читать его глазами.

Взрослые возили сестру к врачам. Сидели в коридорах. Показывали бумаги. Ждали, что очередной специалист посмотрит заключение, нахмурится и скажет:

— Здесь ошибка.

Ошибки не находилось.

Наоборот, с каждым новым кабинетом становилось яснее: жизнь Альбины теперь потребует особого обучения, терпения и людей, которые знают, как помочь ребёнку без слуха понимать других и быть понятым.

Такие специалисты были не везде.

В Казани существовали специальная школа и интернат. Были педагоги, которые умели работать с такими детьми. Были врачи. Были родственники. Был знакомый двор, дом, две кроватки и бабушка, способная накормить человека даже в том случае, если он забежал на одну минуту и уже пообедал.

А у папы была военная служба.

Служба обладала замечательным качеством появляться именно тогда, когда семье требовалось время.

Приказ о новом назначении пришёл без всякого уважения к нашим обстоятельствам. Ему было совершенно безразлично, что в доме две маленькие девочки, что одна недавно потеряла слух, а мама ещё не научилась произносить это спокойно.

Приказ сообщал, куда явиться и когда.

Остальное считалось личным вопросом семьи.

Папа принёс бумаги домой и положил на стол.

Мама посмотрела на него:

— Далеко?

Он помолчал.

— Далеко.

— Насколько?

Папа развернул карту.

В семье военного ответ на вопрос «насколько далеко» всегда лучше давать при помощи карты.

Палец от Казани двинулся вправо. Прошёл через половину страны и остановился на Дальнем Востоке, в Хабаровском крае.

Мама долго смотрела на это расстояние.

— А школа?

— Узнаю.

На следующее утро папа начал узнавать.

В этом он был силён. Если существовало учреждение, ответственное лицо, телефон или кабинет с табличкой, отец рано или поздно до него добирался.

Он звонил, писал, спрашивал сослуживцев. Выяснял, есть ли в месте нового назначения специалисты, можно ли организовать занятия, куда обращаться, какие потребуются документы.

Ответы были осторожными.

Обычный детский сад — да.

Обычная школа — потом.

Специальные педагоги — неизвестно.

Интернат — далеко.

Регулярное наблюдение — затруднительно.

Слово «затруднительно» папа тоже невзлюбил. Оно означало, что прямого отказа ему не дают, но рассчитывать особенно не на что.

Мама предлагала взять обеих дочерей.

— Разберёмся на месте.

— А если не разберёмся?

— Значит, будем ездить.

— Куда?

На этот вопрос у неё ответа не было.

Можно было возить ребёнка через десятки и сотни километров. Можно было искать педагогов при каждом новом назначении. Можно было надеяться, что следующая военная точка окажется удобнее предыдущей.

Но детство не умеет ждать, пока взрослым выпадет подходящий адрес.

Альбине нужно было учиться сейчас — сначала понимать жесты, затем говорить с миром доступным ей способом, читать, писать, общаться с другими детьми.

Родители выбирали не между хорошим и плохим.

Им предстояло выбрать между двумя вариантами, каждый из которых причинял боль.

К обсуждению подключилась бабушка.

Она выслушала родителей, поправила на столе скатерть и сказала:

— Альбина останется со мной.

Не «может остаться».

Не «давайте подумаем».

Останется.

В каждой семье есть человек, который прекращает бесполезный спор одной фразой. У нас этим человеком чаще всего оказывалась бабушка.

— Мама, ты понимаешь, что это надолго? — спросила Лариса Михайловна.

— Понимаю.

— Это не на неделю.

— Я умею считать больше чем до семи.

— Ей будут нужны занятия.

— Будем заниматься.

— Нужно будет возить её.

— Будем возить.

— А если…

— Лариса, — перебила бабушка, — если ты сейчас перечислишь мне все несчастья на двадцать лет вперёд, поезд ближе не станет.

Мама замолчала.

Папа впервые за весь разговор едва заметно улыбнулся.

Бабушка посмотрела на него:

— А ты чего улыбаешься? Тебя это тоже касается. Будешь писать, звонить и приезжать.

— Так точно.

— Не «так точно», а по-человечески.

— Буду.

После этого они пили чай.

Не потому, что решение стало лёгким. Просто в нашей семье после любого серьёзного разговора ставили чайник. Возможно, взрослые верили, что кипяток способен привести мысли в порядок.

Бабушка принесла варенье, нарезала хлеб, поставила на стол конфеты. Все говорили о документах, расписании, дороге до школы, врачах и вещах.

Так проще.

Когда обсуждаешь, сколько нужно пелёнок и кто будет забирать ребёнка после занятий, можно некоторое время не говорить о том, как мама уедет с одной дочерью, оставив другую.

Не знаю, понимали ли мы с Альбиной, что происходило вокруг.

Дети чувствуют перемены раньше, чем узнают их название.

Взрослые начинают чаще открывать шкафы. На полу появляются сумки. Из комнаты в комнату переносят стопки одежды. Мама разговаривает тише. Папа проверяет документы чаще, чем обычно. Бабушка вдруг начинает приходить каждый день.

А ещё взрослые слишком бодро говорят:

— Всё будет хорошо.

Когда эту фразу повторяют много раз, ребёнок догадывается: происходит что-то серьёзное.

Папа снова взялся за сборы.

После больничной сумки ему хотелось доказать, что он способен правильно упаковать детские вещи.

Он принёс два небольших чемодана и поставил их рядом.

— Этот — Элины. Этот — Альбины.

Мама посмотрела на него:

— Альбина остаётся здесь.

— Я знаю.

— Тогда зачем ей чемодан?

Папа немного растерялся.

Он ещё не привык к мысли, что собирать нужно только одного ребёнка.

Один чемодан он убрал.

Второй остался на полу.

Мама складывала мои вещи медленно. Ползунки, распашонки, тёплую кофту, маленькие носки. Потом достала такую же кофту Альбины и положила рядом.

Бабушка осторожно переложила её обратно в шкаф.

— Эта останется.

Из шкафа на мать смотрели две одинаковые стопки детской одежды. Раньше это было удобно: всё покупалось в двух экземплярах. Теперь одинаковые вещи впервые должны были отправиться в разные стороны.

Мама взяла две игрушки — маленьких матерчатых зайцев.

Одного положила в чемодан.

Второго отдала Альбине.

Мне потом рассказывали, что заяц Альбины долго лежал возле её подушки. Мой путешествовал вместе со мной по военным гарнизонам, терял ухо, однажды оказался в коробке с обувью и пережил несколько переездов.

Возможно, именно тогда наши игрушки начали жить так же, как мы.

Один заяц остался в Казани.

Другой отправился через всю страну.

Перед отъездом родители ещё раз поехали смотреть место, где Альбине предстояло учиться.

Здание было обычным. Коридор, окна, детские рисунки, ряды маленьких стульев. Мама ожидала увидеть что-то пугающее, но увидела детей.

Они играли.

Спорили.

Смеялись.

Разговаривали руками, лицами, движениями.

Мир не закончился. Он просто оказался устроен иначе.

Педагог показала родителям, как привлекать внимание ребёнка, как находиться в поле его зрения, как не отворачиваться во время разговора. Объяснила, что потребуется терпение и постоянство.

Папе слово «постоянство» понравилось больше, чем «затруднительно».

— Что требуется от семьи? — спросил он.

Это снова был его главный вопрос.

Педагог начала перечислять.

Отец записывал.

Мама смотрела на детей.

Одна девочка сидела у окна и аккуратно складывала цветные кубики. Мальчик напротив пытался забрать красный, но девочка так выразительно посмотрела на него, что необходимость в звуках действительно отпала.

Мама впервые за долгое время улыбнулась.

Она поняла важную вещь: тишина не означает пустоту.

У Альбины будет язык. Будут друзья. Будут учителя. Будет жизнь, которую она сможет строить сама.

Понимание не отменило боль.

Но сделало решение возможным.

Дома мама стала учиться говорить с дочерью по-новому. Она садилась напротив, чтобы Альбина видела лицо. Показывала предметы. Повторяла движения. Радовалась каждому ответному жесту.

Я участвовала в занятиях без приглашения.

Если мама поднимала ложку, я пыталась отобрать её.

Если показывала игрушку Альбине, я тянулась первой.

Если просила меня посидеть спокойно, я воспринимала это как предложение немедленно куда-нибудь поползти.

По словам бабушки, именно тогда стало ясно: из двух близнецов одна будет внимательно наблюдать за миром, а вторая постарается принять в нём самое деятельное участие.

Думаю, нетрудно догадаться, кто из нас кем оказался.

Альбина следила за лицами.

Я — за открытыми дверями.

Она могла долго рассматривать одну игрушку.

Мне требовалось узнать, что находится за диваном, под столом и внутри папиной служебной папки.

Однажды отец обнаружил, что важный лист украшен отпечатком моей ладони и следами детского питания.

— Ознакомилась с документом, — сказала бабушка.

— Судя по всему, согласовала, — ответил папа.

Это был один из последних вечеров, когда мы все находились в одной квартире и ещё могли притворяться, что ничего не изменилось.

Потом наступил день отъезда.

На вокзал приехали заранее. Папа иначе не умел. Если поезд отправлялся в определённое время, наша семья должна была оказаться на платформе с таким запасом, будто существовала вероятность, что состав передумает и уйдёт раньше.

Рядом стояли чемоданы.

Мама держала меня.

Бабушка — Альбину.

Отец проверял билеты, документы и багаж, хотя уже проверял их дома, в машине и у входа на вокзал.

— Всё на месте, — сказала мама.

— Проверяю.

— Ты пять раз проверил.

— Значит, сейчас шестой.

Вокруг шли люди. Громко объявляли поезда. Скрипели тележки. Кто-то звал провожающих. Кто-то смеялся. Кто-то плакал, не скрываясь.

Для Альбины вокзал выглядел иначе.

Она не слышала объявлений и стука колёс, но видела движение. Пар над составом. Машущие руки. Быстрые шаги. Мамино лицо.

Сестра тянулась к ней.

Мама наклонилась и поцеловала Альбину. Потом ещё раз. Поправила шапочку. Провела рукой по щеке.

— Я скоро приеду.

Фраза была взрослой и разумной.

Слово «скоро» — нет.

Для маленького ребёнка оно ничего не означает.

Отец взял Альбину на руки. Держал долго. Потом передал бабушке и отвернулся к вагону, будто вспомнил о багаже.

Наверное, ему было необходимо сделать хотя бы что-нибудь практическое.

Мужчина может сколько угодно быть военным, но это не помогает, когда нужно оставить на платформе собственную дочь.

Когда объявили посадку, бабушка подняла ладонь.

Альбина повторила её движение.

Мама помахала в ответ.

Я, по семейному преданию, решила, что все машут исключительно мне, и тоже принялась размахивать обеими руками.

Бабушка потом рассказывала, что именно это спасло их от слёз. Я сидела у мамы на руках, торжественно прощалась со всей платформой и выглядела как маленький начальник вокзала, лично разрешивший поезду отправляться.

Дверь вагона закрылась.

Папа поставил чемодан под сиденье. Мама села у окна, не снимая пальто, и прижала меня к себе.

За стеклом бабушка держала Альбину.

Две девочки смотрели друг на друга, пока между ними медленно двигалась платформа.

Потом вокзал закончился.

Начались дома.

Потом деревья.

Потом дорога.

В тот день наши судьбы впервые разошлись не в мыслях взрослых, не на карте и не в медицинских бумагах.

Одна дорога осталась в Казани.

Другая уходила на восток.

Я не помню тот поезд. Не помню маминых рук, лица Альбины за стеклом и стука колёс.

Но иногда память живёт не в голове.

Она остаётся в необъяснимом желании позвонить близкому человеку, даже если разговаривать особенно не о чем. В тревоге перед отъездом. В привычке оглядываться на перроне. В убеждении, что прощаться нужно как следует, потому что никогда не знаешь, сколько продлится дорога.

Альбина осталась в Казани не потому, что её любили меньше.

Наоборот.

Иногда любовь означает взять ребёнка с собой.

А иногда — оставить его там, где ему смогут помочь, и уехать, зная, что часть тебя остаётся рядом с его кроваткой.

В купе папа достал документы.

Сверху лежал лист с новым назначением.

Мама посмотрела на него:

— Долго ехать?

— Долго.

— Что там?

Отец взглянул в окно, за которым уже исчезала Казань.

— Дальний Восток.

На чемодане была прикреплена небольшая багажная бирка.

На ней стояло первое название моей новой жизни:

Комсомольск-на-Амуре.

ГЛАВА 4

Дальневосточные адреса

Слово «Комсомольск-на-Амуре» я впервые увидела на картонной бирке, привязанной к нашему чемодану.

Оно было длинным, строгим и совершенно непонятным. В нём почему-то слышались и поезд, и мороз, и чей-то приказ немедленно застегнуть пальто. Я ещё не знала, что такое расстояние, поэтому не испугалась. Расстояние пугает взрослых. Дети измеряют мир иначе.

Если рядом мама — значит, недалеко.

Если папа держит за руку — значит, дорогу он знает.

Если в чемодане лежит твоя кукла — значит, это уже почти дом.

Гораздо труднее было понять другое: почему Альбина осталась в Казани, а я еду дальше.

В первые дни пути я несколько раз спрашивала об этом маму. Она отвечала терпеливо, но каждый раз немного по-разному. Наверное, искала слова, которые мог понять ребёнок.

— Ей нужно учиться, — объясняла мама.

— А мне не нужно?

— Тебе тоже нужно. Но в другой школе.

— Почему в другой?

Мама поправляла мне воротник, смотрела в окно и говорила:

— Потому что вы разные.

Этот ответ казался мне неправильным. Мы с Альбиной появились на свет почти одновременно. У нас были одинаковые игрушечные зайцы, одинаковые носы и одна бабушка на двоих. Какие же мы разные?

Я ещё не понимала, что семья иногда принимает трудное решение не потому, что любит кого-то меньше, а потому, что старается дать каждому именно то, что ему необходимо.

Отец объяснял проще:

— Альбина остаётся у бабушки. А ты едешь с нами.

— Надолго?

— Посмотрим.

Это папино «посмотрим» впоследствии оказалось удивительно вместительным словом. В него помещались тысячи километров, несколько квартир, новые школы, новые соседи, коробки с посудой, военные городки и половина географии огромной страны.

Отец вообще умел отвечать так, чтобы ответ звучал окончательно, хотя ничего окончательного в нём не было.

Мы ехали очень долго. За окном менялись станции, лица, голоса и пирожки. Последние особенно убедительно доказывали, что страна большая: на каждой остановке они выглядели по-разному, но мама всё равно относилась к ним с одинаковым недоверием.

— Не трогай, — говорила она.

— Почему?

— Холодные.

— А если согреть?

— Всё равно не трогай.

Папа иногда покупал их тайком. Не для себя, конечно. Для проведения взрослого исследования качества придорожного питания. Исследование обычно завершалось тем, что он быстро съедал пирожок у окна, а потом долго жевал с таким невозмутимым лицом, будто проверял боевую готовность железной дороги.

Я всё видела, но не выдавала его.

У нас с отцом довольно рано возник союз, построенный на двух важных принципах: он показывал мне мир, а я не рассказывала маме лишнего.

Мама, разумеется, всё равно обо всём знала.

Комсомольск встретил нас воздухом, в котором было слишком много зимы. Даже если по календарю зима ещё не начиналась, она словно уже стояла где-то за углом, заранее проверяла окна и примерялась к дверным щелям.

На вокзале отец быстро собрал наши вещи, пересчитал сумки и нас с мамой. Чемоданов было больше, чем членов семьи, поэтому пересчёт выглядел разумно.

— Все на месте, — сообщил он.

— Кто все? — спросила мама.

— Все.

— А маленькая сумка?

Отец замер.

Потом повернулся и быстрым шагом пошёл обратно.

Так я узнала, что даже человек, способный уверенно руководить взрослыми мужчинами, иногда проигрывает маленькой коричневой сумке.

Наше новое жильё пахло свежей краской, холодными стенами и чужой жизнью, которая только что отсюда выехала. Комнаты казались пустыми, хотя посредине стояли чемоданы и я.

Мама открыла окно, тут же закрыла его и сказала:

— Проветрено.

Отец проверил замки, краны, батареи и подоконники. Потом зачем-то постучал по стене.

— Хороший дом, — заключил он.

— Ты это по звуку понял? — спросила мама.

— Конечно.

Мне тоже захотелось понимать дома по звуку. Я подошла к другой стене и постучала кулаком.

За стеной немедленно постучали в ответ.

Я отскочила.

— Папа!

Он прислушался.

— Соседи, — сказал спокойно.

— Хорошие?

— Посмотрим.

Так в нашей семье появилось ещё одно применение этому слову.

Переезды обладают удивительным свойством: сначала взрослые торжественно называют новое место домом, а затем несколько недель спрашивают друг у друга, в какой коробке лежат ложки.

Отец подписывал коробки чётким почерком:

«ПОСУДА». «КНИГИ». «ЗИМНЕЕ». «РАЗНОЕ».

Последняя коробка была самой большой и, кажется, самой важной. В ней находилось всё, что не сумело вовремя доказать, что оно посуда, книги или зимнее.

Мама открывала «РАЗНОЕ» по нескольку раз в день.

— Где нитки?

— В разном, — отвечал отец.

— Где будильник?

— В разном.

— Где твои документы?

После этого он сам подходил к коробке и начинал искать.

Я сидела рядом и наблюдала, как из неё по очереди появлялись настольная лампа, расчёска, отвёртка, открытки, одна тапочка, запасные пуговицы и игрушечный заяц Альбины.

Увидев его, я сразу перестала смеяться.

Мой заяц лежал на кровати. Второго бабушка положила в чемодан случайно или намеренно — не знаю. Взрослые иногда совершают добрые поступки и делают вид, что просто ошиблись.

Я прижала игрушку к себе.

— Это Альбинин.

Мама опустилась рядом.

— Сохранишь для неё?

Я кивнула.

Некоторое время оба зайца жили на моей кровати. На ночь я укладывала их по разным сторонам подушки, а сама помещалась между ними. Мне казалось, что так наша с Альбиной общая детская комната продолжается, только стала очень узкой и умеет ездить по стране.

Позднее один из зайцев вернулся в Казань — в посылке вместе с конфетами, моим рисунком и письмом, которое написала мама. От себя я добавила несколько неровных кружков и дом с огромной трубой.

— Что это? — спросил отец.

— Наш город.

— А труба почему такая большая?

— Чтобы Альбина сразу увидела.

Он не стал объяснять, что расстояние между нами не преодолевается высотой нарисованной трубы.

— Правильно, — сказал папа. — Так надёжнее.

В Комсомольске я впервые поняла, что отец умеет находить дорогу в любом месте. Он мог выйти из незнакомого двора и без сомнений повернуть именно туда, куда было нужно. Мог определить по небу, скоро ли пойдёт снег. Мог починить дверцу шкафа, детский велосипед и застёжку на моём ботинке.

Если что-то не удавалось починить сразу, он внимательно осматривал предмет и произносил:

— Здесь нужен инструмент.

Эта фраза спасала мужскую репутацию в самых разных обстоятельствах.

Однажды у моей куклы отвалилась рука. Я принесла её отцу, уверенная, что для человека, который знает все дороги, такая задача будет пустяком.

Он долго изучал повреждение.

— Здесь нужен инструмент.

— Какой?

— Специальный.

— А у тебя есть?

— Пока нет.