Все светофоры зелёные. Том I. Не тот маршрут.

Город оставался прежним только для того ребёнка, который когда-то из него уехал.

А я возвращалась уже другой.

Перед отъездом из Венгрии наш дом снова превратился в склад. Коробки стояли вдоль стен, чемоданы лежали раскрытыми, а мама ходила по комнатам с выражением человека, которому поручили переселить целую страну.

— Это берём, — говорила она.

Отец клал вещь в коробку.

Через минуту мама меняла решение:

— Нет, это оставляем.

Отец доставал.

— Хотя подожди.

Он замирал с вещью в руках.

— Берём?

— Я думаю.

Так продолжалось несколько дней.

Отец, способный выполнять сложные служебные задачи, оказался совершенно беззащитен перед маминым «я думаю». В такие моменты он просто стоял посреди комнаты, держа то настольную лампу, то кастрюлю, то свёрнутый ковёр, и терпеливо ждал решения командования.

Свой маленький стульчик я никому не доверила.

— Он занимает место, — заметила мама.

— Он нужен.

— Ты из него уже выросла.

— Я ещё помещаюсь.

Чтобы доказать это, я села. Колени оказались почти у подбородка, но отступать было поздно.

Отец внимательно оценил положение.

— Помещается, — подтвердил он.

Мама посмотрела на нас обоих.

— Хорошо. Берём.

Так мой стульчик получил право вернуться в Казань.

Последний вечер в гарнизоне был тихим. Я обошла двор, потрогала дерево, возле которого мы устраивали штаб, посмотрела на окна друзей. В нашем нарисованном городе уже почти ничего не осталось — линии стёрлись, дома исчезли, река высохла вместе с магазином.

Дети обещали писать.

Все знали адреса своих родителей, но никто не представлял, как долго будет идти письмо и что именно следует написать человеку, с которым ещё вчера можно было просто встретиться во дворе.

— Я напишу первая, — сказала девочка с косами.

— Нет, я, — возразила я.

— Тогда пиши.

— Ты тоже пиши.

На этом мы договорились.

Некоторые обещания детства выполняются. Другие остаются в том дворе, где были даны. Но в момент прощания каждое из них звучит честно.

Утром отец вынес вещи. Мама ещё раз проверила комнаты. Я взяла стульчик.

Наш дом опустел так же быстро, как когда-то наполнился нами.

Мы уехали.

В дороге взрослые снова говорили о пустых полках. К разговору присоединялись попутчики. Один слышал, что в Москве трудно купить мясо. Другой утверждал, что где-то нет масла. Третий рассказывал о длинных очередях.

Я слушала и не понимала.

В Венгрии магазины были яркими. На полках стояли коробки, банки, бутылки и упаковки, которые хотелось рассматривать даже тогда, когда тебе ничего не собирались покупать. Сам магазин казался обещанием: заходи — и обязательно что-нибудь найдётся.

— А хлеб есть? — спросила я.

— Хлеб есть, — ответила мама.

— Молоко?

— Бывает.

— Конфеты?

— Иногда.

— Тогда полки не пустые.

Мама не стала спорить.

— Сама увидишь.

Взрослые в последнее время слишком часто предлагали мне увидеть всё самостоятельно.

Поезд приближался к Казани. Я стояла у окна и пыталась узнать город, которого почти не помнила. За стеклом тянулись дома, заборы, деревья и какие-то серые строения. После венгерского гарнизона всё казалось менее ярким, будто кто-то повернул ручку цвета и остановился на середине.

Но потом появился вокзал.

На перроне стояли бабушка и Альбина.

Сестру я узнала сразу.

Не по одежде, не по причёске и даже не по лицу, которое за эти годы изменилось. Я просто знала, что это она.

Альбина тоже увидела меня. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, словно каждая пыталась проверить: действительно ли перед ней та самая девочка с фотографий.

Потом она подняла руку.

Я подняла свою.

Это получилось почти одновременно.

Мама вышла из вагона первой и обняла Альбину так крепко, что бабушка отвернулась. Отец поставил чемодан, подошёл следом и положил ладони дочери на плечи. Его лицо оставалось сдержанным, но я уже умела замечать ту самую чуть приподнятую бровь и напряжение возле глаз.

Я стояла рядом со стульчиком и не знала, что делать.

Подбежать?

Обнять?

Сказать что-нибудь?

За годы разлуки сестра стала близким человеком, которого я почти не знала.

Альбина сама подошла ко мне.

В руках у неё был игрушечный заяц — тот самый, которого мы когда-то отправили из Комсомольска в Казань.

Я поставила стул на перрон и достала из сумки своего.

Два зайца снова встретились раньше нас.

Альбина улыбнулась.

Я тоже.

Потом мы обнялись.

Никаких особенных слов не понадобилось.

Мама была права: очень многое можно понять не только ушами.

Дома я долго рассматривала Альбину.

Она была похожа на меня и не похожа одновременно. В повороте головы, улыбке, движениях рук проступало что-то родное. Но у неё была своя жизнь, свои привычки и свой способ разговаривать с миром.

Она показывала мне комнату, вещи, фотографии, школьные принадлежности. Говорила жестами, выражением лица, движением губ. Что-то я понимала сразу. Что-то — только после повторения. Иногда вмешивались мама или бабушка.

Мне хотелось освоить всё за один вечер.

— Научи меня, — попросила я.

Альбина показала несколько простых жестов.

Я повторила.

Она покачала головой и исправила положение моих пальцев.

Со второй попытки тоже получилось не совсем правильно.

На третьей сестра рассмеялась.

Смеялась она беззвучно, но так выразительно, что мне стало смешно вместе с ней.

— Что я сказала? — спросила я.

Альбина снова показала мой жест, а потом изобразила что-то настолько нелепое, что засмеялись уже все.

Так началось наше новое знакомство.

Мы были близнецами, но теперь родству требовалось время, чтобы снова стать дружбой.

Первые дни в Казани наполнились родственниками, разговорами и вопросами. Все хотели узнать, как мы жили за границей.

— Там правда всё есть? — спрашивали взрослые.

— Что — всё?

— В магазинах.

Я вспоминала ряды упаковок.

— Наверное.

— А колбаса?

— Есть.

— Разная?

— Разная.

После каждого моего ответа взрослые переглядывались так, будто я рассказывала о другой планете.

Кто-то просил описать магазины. Кто-то спрашивал об одежде. Кому-то было интересно, что едят венгры. Я отвечала как могла, но постепенно начала чувствовать себя путешественником, вернувшимся из страны, где по улицам ходят колбаса и шоколад.

— А бананы видела? — спросила соседка.

— Видела.

— Настоящие?

Я не знала, какими бывают ненастоящие бананы.

— Жёлтые.

Соседка вздохнула.

— Вот жизнь.

Я посмотрела на маму, но она сделала вид, что занята чашками.

Через несколько дней мы пошли в магазин.

Я ждала этого похода. Хотелось наконец проверить рассказы взрослых и доказать, что они преувеличивали. Полки не могут быть пустыми. Это противоречило самому смыслу магазина.

У входа стояли люди.

Внутри тоже стояли люди.

Некоторые ничего не покупали — просто спрашивали, не привезли ли что-нибудь. Продавщица отвечала устало, даже не поднимая головы.

Я прошла вдоль прилавков.

На одной полке лежали тетради. На другой стояли несколько одинаковых банок. В дальнем углу нашлось хозяйственное мыло. Пространства между товарами было гораздо больше, чем самих товаров.

Я заглянула за прилавок.

— Ты что ищешь? — спросила мама.

— Остальное.

— Какое остальное?

— Всё, что ещё не выставили.

Мама взяла меня за руку.

— Больше ничего нет.

Я посмотрела на продавщицу. Потом снова на полки.

— А зачем магазин открыли?

Продавщица впервые подняла голову.

Несколько человек в очереди улыбнулись.

— Чтобы ты пришла и спросила, — сказала пожилая женщина за нами.

Все засмеялись, даже мама.

Я не поняла, что смешного. Вопрос был совершенно серьёзным.

Пустой магазин производил странное впечатление. В нём сохранялось всё, что должно быть: прилавки, весы, касса, продавцы, покупатели. Не хватало только главного.

Он был похож на театр, в котором подняли занавес, включили свет, рассадили зрителей, но забыли пригласить актёров.

— Может, в другом есть? — спросила я, когда мы вышли.

— Посмотрим.

Мы пошли в другой.

Там картина оказалась примерно такой же.

В третьем магазине люди стояли в очереди.

Это сразу вселяло надежду. Если есть очередь, значит, что-то дают.

— Что продают? — спросила мама у женщины.

— Пока не знаем.

— А очередь зачем?

— Сказали, что привезут.

Люди ждали товар, названия которого ещё никто не знал.

Мне это показалось удивительным.

— А если привезут то, что нам не нужно?

Женщина посмотрела на меня с доброй усталостью.

— Девочка, сейчас нам всё нужно.

Это был первый урок новой экономики.

Мы встали в очередь.

Периодически кто-нибудь уходил выяснять новости и возвращался с противоречивыми сведениями.

— Масло будет.

— Какое масло?

— Может, сливочное.

Через пять минут другой человек сообщал:

— Не масло. Сосиски.

Потом появлялась версия о сахаре.

Очередь волновалась, но не расходилась. Каждому подходил любой вариант.

Наконец к магазину подъехала машина. Люди оживились и одновременно шагнули ближе к двери.

Привезли мороженое.

Когда раскрыли большую картонную коробку, по магазину поплыл холодный сливочный запах пломбира. Я узнала его сразу — хотя прежде никогда не думала, что мороженое может пахнуть на целое помещение.

Все заговорили громче.

Продавщица начала доставать стаканчики.

Мороженое было простым, без яркой иностранной упаковки, без орехов, шоколадных полосок и длинного названия. Обычный белый пломбир.

Но люди смотрели на него как на праздник.

Мама купила нам по одному.

Я вышла на улицу, сняла бумажную крышечку и попробовала.

Пломбир был холодным, сладким и удивительно вкусным.

— Ну как? — спросила мама.

Я подумала.

— Лучше, чем пустые полки.

Она рассмеялась.

Рядом Альбина ела своё мороженое и довольно кивала. В этот момент мы были совершенно одинаковыми.

Постепенно я начала понимать правила.

Если возле магазина стояла машина, нужно было узнать, что привезли.

Если люди быстро шли в одну сторону, следовало посмотреть, куда именно.

Если кто-то произносил: «Выбросили», речь шла вовсе не о мусоре.

В Венгрии слово «магазин» означало место, куда приходят за нужным товаром.

В Казани магазин стал местом, куда нужно было прийти вовремя.

Разница была существенной.

У взрослых имелась целая система наблюдения. Соседки обменивались сведениями через балконы, окна и случайные встречи во дворе.

— В соседнем квартале масло дают!

— Где?

— Возле остановки!

— Давно?

— Только привезли!

После этого женщины исчезали из двора с такой скоростью, какой не показали бы на школьных соревнованиях.

Мама тоже научилась реагировать мгновенно. Она могла готовить обед, услышать нужную новость, выключить плиту, взять сумку и через минуту оказаться у двери.

Отец относился к происходящему как к сложной служебной обстановке.

Он изучал списки, запоминал адреса и выяснял, что можно достать через знакомых. Но даже его способность решать задачи иногда терпела поражение.

Однажды мама отправила его за маслом.

Он вернулся через два часа с тремя банками морской капусты.

— А масло? — спросила она.

— Закончилось.

— Зачем капуста?

— Была.

Это слово становилось достаточным основанием для покупки.

Мама посмотрела на банки.

— И что мне с ней делать?

Отец снял пальто.

— Здесь нужен специальный рецепт.

Я прыснула от смеха.

Он тоже улыбнулся.

Три банки долго стояли в шкафу. Никто не хотел их есть, но выбросить продукт, который удалось купить в очереди, было невозможно. Морская капуста превратилась в семейный резерв на случай, если исчезнет вообще всё остальное.

Не исчезло.

Люди приспосабливались.

Делились.

Менялись.

Одни знали, где достать мясо. Другие помогали с крупой. Третьи приносили хлеб пожилой соседке. Если кому-то удавалось купить больше, часть обязательно уходила родным.

Пустые полки не сделали жизнь пустой.

Наоборот, между людьми возникло множество невидимых нитей. Каждый что-то искал не только для себя. Иногда очередь держали сразу для нескольких семей. Сумки передавали соседям. Новости распространялись быстрее официальных объявлений.

Бабушка говорила:

— Проживём.

И произносила это так уверенно, будто уже прожила все возможные трудности и не собиралась сдаваться перед отсутствием колбасы.

Дома пахло супом, свежим хлебом и жареной картошкой. На кухне по-прежнему собиралась семья. Отец рассказывал что-нибудь со службы. Мама распределяла покупки. Мы с Альбиной учились быть сёстрами не по фотографиям, а каждый день.

Она показывала мне новые жесты.

Я рассказывала ей о гарнизоне, детях и кино. Говорила медленнее, старалась быть понятной, добавляла движения рук. Если не получалось, рисовала.

Особенно трудно было изобразить целую роту.

Альбина терпеливо ждала, пока на бумаге появятся десятки одинаковых человечков.

Потом показала на мой стульчик и вопросительно подняла брови.

Я кивнула.

Да, он тоже вернулся.

Стульчик поставили в угол комнаты. Для кино он был уже мал, но расстаться с ним я не могла. На нём лежали книги, одежда и иногда один из игрушечных зайцев.

Он напоминал о прежнем мире.

А новый постепенно становился привычным.

Серые улицы переставали казаться серыми. Я снова узнавала город. Запоминала дороги, магазины, остановки и лица соседей. Казань не была хуже Венгрии — она была другой. И требовала других навыков.

Главным из них оказалось умение ждать.