Полная версия
Школа Благородного Мужа. Афоризмы
Школа Благородного Мужа
Афоризмы
Цзы-Чжэнь
Составитель Геннадий Воловой
Редактор Геннадий Воловой
Переводчик Жирар де Вилляр
© Цзы-Чжэнь, 2026
© Геннадий Воловой, составитель, 2026
© Жирар де Вилляр, перевод, 2026
ISBN 978-5-0071-3618-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Цзы-Чжэнь
Школа Благородного Мужа
От редактора:Всё началось с Булонского леса. Я стоял у станции метро и пытался объяснить прохожим, как мне пройти к Булонскому лесу. Французский я знал на уровне туриста — то есть почти не знал. Я произносил слова по слогам, путал артикли, улыбался извиняющейся улыбкой и, наверное, выглядел довольно жалко. Я обратился к сухонькой старушке, небольшого роста. Она меня внимательно выслушала, не перебивая, пока я подбирал французские слова, как слушают человека, который заблудился не на улице. Когда я умолк, она просто сказала
— Вы можете говорить по-русски. Я хорошо знаю язык.
Так я познакомился с удивительной женщиной, француженкой по происхождению, родившейся в начале века в России, но волей судеб оказавшейся во Франции.
Ее звали Жирар де Вилляр. Она родилась 12 марта 1911 года. Дедом её был Бруно Максимилианович Жирар де Вилляр — обрусевший француз, родившийся в Самаре, работавший на железной дороге.
В детском возрасте — ей было около девяти — Мария была вывезена в эмиграцию с волной бежавших от революции в Китай — в Харбин, а затем в Сиань. Так делали многие русские эмигранты: из Праги и Харбина тянулись нити в Шанхай, в Сиань, вглубь Китая, где можно было жить недорого и тихо. Когда она подросла, то проявила большой интерес к китайской культуре и стала давать уроки русского и французского языка. С детских лет, она была увлечена китайской литературой, в том числе по её словам, заинтересовалась китайской философией.
Именно там, в 1937 году, она посетила старый монастырь Гуанхуэ-сы в окрестностях Сиана и по разрешению настоятеля — монаха Юй-фана — переписала в свою тетрадь афоризмы и притчи некоего Цзы-Чжэня, учителя, о котором почти никто не знал. Об истории этой тетради — находка в стене дома, монастырь, пожар, копия, снятая монахом, — я рассказываю ниже, в разделе «История текста».
После войны окончания войн 1945 года, когда была изгнана японская квантунская армия, она вместе с семьей перебралась во Францию. В Париже работала в библиотеке Сорбонны, преподавала в школе французский язык. Писала на русском — повести, рассказы, очерки. Она переписывалась с Георгием Адамовичем — поэтом и критиком, одной из ключевых фигур литературной эмиграции; с Яковом Горбовым — писателем, мужем поэтессы Ирины Одоевцевой; с княгиней Зинаидой Шаховской — писательницей и историком, кавалером ордена Почётного легиона; с Михаилом Чулаки — композитором и писателем. Ни один из них, насколько мне известно, не знал о тетради 1937 года. Она держала её отдельно от своих литературных занятий. Перевод с китайского на русский, который она делала много лет никому не показывала.
Она пригласила меня к себе. В маленькой на четвертом этаже квартире было чисто и светло На полках стояли её собственные книги — тонкие, в мягких обложках, изданные в Париже на русском языке в самиздате. К сожалению редакции отказали ей в публикации, ведь книги были на русском языке, а на французском она не хотела писать принципиально — ее читатель должен знать русский язык. Так она считала. Она показала мне тетрадь в кожаном переплете 1937 года, и пухлую папку с переводом, который она делала почти полвека.
Она сказала: «Это всё, что осталось от одного китайского философа, про которого почти никто не знает. Я переводила его всю жизнь. Теперь — ваша очередь. Может быть, вы сделаете с этим что-нибудь, чего я не успела. Я боялась публиковать, так как понимала, что надо проделать большую работу, чтобы связать мысли Цзы-Чжэня с его временем и китайской философией. Я все собиралась в нее погрузиться, но так и не смогла, жизнь прошла, и у меня нет больше времени чтобы завершить работу. Я очень надеюсь, что вы сможете довести начатое до конца и опубликуете этого замечательного автора.».
Мы виделись ещё несколько раз после того первого дня. Она рассказывала о Харбине, о Сиане, о людях, которых знала, — и каждый раз возвращалась к Цзы-Чжэню. Говорила о нём не как учёный, а как человек, который всю жизнь прожил рядом и стал частью ее жизни. Она восхищалась философскими сентенциями Цзы-Чжэня. Считала его великим философом своего времени.
Её собственные книги так и остались неизвестными русскому читателю, я привез целую библиотеку из 10 ее книг. Они так и лежат у меня, надеюсь со временем я смогу разместить их на литературных сайтах. А между тем она писала о России, о Китае, о Франции, о своей жизни, каково это — жить в чужих странах, где она, честно говоря, так и не стала своей, так и осталась француженкой с русским духом. Но это — отдельная история. Сейчас — о Цзы-Чжэне.
Мари Жирард дэ Вилляр скончалась в декабре 1991 года. Я не знал её близко и не могу объяснить, почему она выбрала именно меня. Может быть, потому, что я был первым за долгие годы, кто зашёл к ней домой и заинтересовался ее творчеством, а её. Может быть, потому, что я стоял у станции и не мог объясниться по-французски — и она решила, что человек, который не боится выглядеть глупым ради того, чтобы найти дорогу, достоин того, чтобы ему доверили чужую. Однако узнав, что я увлечен китайской и японской философией она безоговорочно решила отдать мне заветную тетрадь с переводом Цзы-Чжэня.
Я решился на публикацию только сейчас. Я долго не брался за работу, так как был занят своими произведениями. Но вот наконец дело дошло и до китайского философа. Несколько лет я подготавливал текст, связывая высказывания учителя с конфуцианством и даосизмом. Каков был исходный китайский текст, я не знал, так как работал с подстрочником на русском языке, который я художественно обработал как редактор под русского читателя.
И вот работа завершена и представлена к изданию. Читатель, возможно, задастся вопросом: где оригинал? Кто подтвердит подлинность? Я не могу ответить на эти вопросы. Я могу лишь изложить то, что знаю, и то, что мне рассказала она. Дальше — судите сами.
Тетрадь Мари Жирард дэ Вилляр 1937 года — осталась в ее личном архиве. Что с ним стало, я не знаю. Возможно он сохранился у ее племянника, который унаследовал ее имущество, хотя думаю, что все отправилось на свалку. Черновики перевода с пометками — на руках у меня как и личная переписка Жирар де Вилляр.
Геннадий Воловой Париж — Москва, 1991—2025
Введение
1. Исторический контекст
Эпоха Сражающихся царств (V—III вв. до н. э.) породила «соперничество ста школ». Странствующие мудрецы переходили от двора ко двору, предлагая правителям свои учения. Цзы-Чжэнь не вписывается в этот ряд. Он не странствовал, не искал покровительства и не основывал школы. Всё указывает на жизнь отшельника при горном храме, в стороне от культурных центров. Именно эта отстранённость позволила ему увидеть все школы сразу — не изнутри одной, а с расстояния — и построить учение, которое не повторяет ни одну, а спорит с каждой.
2. География происхождения
Храм Тянь-Чжэнь-сы («Храм Небесной Чистоты») располагался в горах Циньлин — на границе царств Цинь и Чу, в глухой окраине эпохи. Дорога к храму частично была вырублена в скале, а на последнем участке шла по деревянным мосткам, укреплённым на отвесной стене. У подножия — деревня Шии-цунь, около десяти дворов.
«Дорога к храму — это не тропа, а испытание. Кто боится высоты, не дойдёт. Кто несёт гордость, как поклажу, — сбросит её на полпути, и это будет единственная польза от дороги». (Запись Сюнь Бо, фрагмент 3.)
3. Биография Цзы-Чжэня.
Точных дат нет. Сюнь Бо, странствующий учёный из царства Цинь, посетивший храм около 320 г. до н. э., застал уже пожилого учителя. Примерные даты жизни — 380—300 гг. до н. э. Это делает его современником Мэн-цзы и Чжуан-цзы.
О происхождении ничего не известно. Сюнь Бо пишет: «Учитель не говорил о прошлом, как будто родился в тот день, когда пришёл в храм». Поздний комментатор Хуэй Юань (III в. н. э.) добавляет: «Некоторые называли его выходцем из царства Лу, другие — из Чу, но он сам называл себя только «тем, кто чинит мостки».
Цзы-Чжэнь не был настоятелем. Он был смотрителем: поддерживал постройки, следил за очагом, встречал гостей. Учеников в формальном смысле не было — приходившие оставались кто на день, кто на месяц, но он никого не задерживал и никого не отправлял обратно.
4. Учение Цзы-Чжэня.
Цзы-Чжэнь — не конфуцианец, хотя конфуцианство для него — фундамент. Не даос, не буддист, не легист, хотя из каждого берёт то, без чего благородный муж в нынешнем мире не выживет. Он — новатор, и новаторство его не в том, что он отвергает Учителя, а в том, что видит: мир изменился, и рецепты эпохи Конфуция недостаточны для эпохи Сражающихся царств.
Фундамент — конфуцианство.
Основа — благородный муж (цзюнь-цзы). Верность слову, справедливость, следование пути. Верность слову он называет высшей добродетелью: тот, кто обещал и отдал всё, не безумен — он верен себе. Это прямая линия от Конфуция, и Цзы-Чжэнь её укрепляет. Но здесь расходится с традицией. Конфуций верил в воспитуемость через ритуал и обращался к лучшему в человеке. Цзы-Чжэнь говорит: «Совершенных людей нет, поэтому в общении с людьми жди от них каверзы». Не цинизм — трезвость. Конфуций обращался к лучшему. Цзы-Чжэнь — к реальному.
Влияние даосизм.
Отстранение, невовлечённость, наблюдение сверху — от Лао-цзы и Чжуан-цзы. Но у даосов отстранение — цель, путь к слиянию с миром. У Цзы-Чжэня — средство: благородный муж отстраняется не от мира, а от суеты, чтобы сохранить ясность для правильного действия. Даосская невозмутимость для него — не покой, а боевой строй души.
Влияние буддизма.
Понимание желаний как источника страдания, способность видеть призрачность вещей. Но Цзы-Чжэнь спорит: «Многие полагают, что таково и должно быть сердце Будды. Но разве оно такое? Радоваться жизни и спешить делать то, что должно, — вот истинное положение доблестного мужа». Буддизм для него — не путь спасения, а инструмент очищения восприятия.
Итог.
Благородный муж стоит на конфуцианском фундаменте, держит даосский щит, смотрит буддийскими глазами. Цзы-Чжэнь чтит Учителя, но говорит прямо: «Учитель был прав для своего времени. Я прав для своего». В отличие от конфуцианской традиции, где цзюнь-цзы — идеал, достижимый через образование и ритуал, Цзы-Чжэнь говорит о благородстве как о повседневной практике: не в подвигах, а в мелочах; не в знании, а в поступке. Его благородный муж — не мудрец на троне, а человек на дороге, который каждое утро решает: не свернуть ли с пути, не поддаться ли соблазну, не уступить ли страху. И каждый раз выбирает остаться.
5. Оригинальный текст.
Оригинальный бамбуковый свиток погиб при пожаре монастыря Гуанхуэ-сы в 1938 году.
В 1949 году Мари Жирард дэ Вилляр покинула Китай и перебралась во Францию, увозя свою тетрадь. Перевод на русский язык выполнила в 1950—1980-е годы в Париже. В 1991 году передала перевод с пометками публикатору — Геннадию Воловому. Данный текст — не всё наследие Цзы-Чжэня: публикатор обещает со временем выпустить и другие части перевода, переданные ему, и которые не вошли в данную книгу, но это дело более позднего времени.
Глава первая
Конфуций — душа народа
Мир полон порчи и скверны. В нём нет места человечности. Доблестные мужи находятся в опале. Я вернулся, чтобы возродить славные традиции добра и справедливости. Мой дух с вами. Я передаю его вам наставлениями моего ученика. Вместе мы победим.
Цзы-Чжэнь
Конфуций говорил: «Благородный муж думает о добродетели; низкий думает о том, как бы ему устроиться поудобнее» («Лунь юй», IV.11). Мэн-цзы добавлял: «Когда Поднебесная в хаосе, добродетельные уходят в тень, но их дух не угасает; наступит час — и они вернутся, потому что без них мир не выстоит» (II. А.6). Хань Юй, возродитель конфуцианства IX века, писал: «Я взялся восстановить то, что было утрачено, не потому что мне это выгодно, а потому что без этого мир — пуст». Цзы-Чжэнь — на той же позиции: возвращение к добродетели — не бегство от мира, а долг перед ним.
1.
Простить или не простить. Сделать шаг навстречу или промолчать. Протянуть руку или пойти своей дорогой. Вот выбор, над которым не задумывается обыкновенный человек. Вот выбор, который мучителен для доблестного мужа.
Конфуций учил: «Не делай другим того, чего не желаешь себе» («Лунь юй», XII.2) — это принцип. Но Конфуций не описывает муку выбора. Мэн-цзы добавлял: «Благородный муж отличается от обыкновенного тем, что хранит сердце; сердце — это то, что мучается, когда другие не замечают» (II. А.6). Чэн Хао, неоконфуцианец XI века, скажет: «Жэнь — это единство со всем сущим; кто познал жэнь, не может не выбирать мучительно, потому что каждый выбор — выбор за всех». Цзы-Чжэнь предвосхищает: человечность начинается там, где выбор становится болью. Обыкновенный не мучается — не потому что уверен, а потому что равнодушен.
2.
Поднимешься на гору — и увидишь начало в одной стороне и предел в другой. Между ними твоя жизнь. Как пройдёшь путь — по пустыне или в цветущих садах — зависит только от тебя. Выбирая путь, помни, что ничего хорошего само по себе не возникает, а всё плохое берётся само собой.
Конфуций говорил: «Стоя на берегу реки, Учитель сказал: всё течёт, вот так и время» («Лунь юй», IX.17). Но Конфуций — о созерцании, а Цзы-Чжэнь — о выборе: гора — точка, откуда виден весь путь. Лао-цзы учил: «Великий путь ровен, но люди любят тропинки» («Дао дэ цзин», 53) — то есть добро не требует усилия, а зло — нет. Шао Юн, философ XI века, учивший что время определяет всё, говорил: «Судьба — это узор, в котором случайность — лишь непрочитанная закономерность; закономерность в том, что зло не требует усилия, а добро — требует». Цзы-Чжэнь добавляет: асимметрия заложена в природе вещей — хорошее нужно строить, плохое приходит само.
3.
Для мудрого есть два пути существования в этом мире — путь монаха и доблестного мужа. Для первого — отстранение и самоуглубление, уединение и скромность. Для второго — лёд в огне. Это умение остаться трезвым на хмельном пиру, отодвинуть от себя жирный кусок и взять в руки сухарь. Это путь лиса между тиграми. И первый, и второй путь ведут к одной цели. Но первый подходит аскетам, а второй — обыкновенным людям, живущим среди мирских страстей.
Конфуций говорил: «Среди людей — как среди людей» («Лунь юй», XIII.19) — то есть путь в миру. Чжуан-цзы, напротив, описывал совершенного человека, который «не тонет в воде, не горит в огне» и уходит от мира (гл. I). «Хуайнань-цзы» (II в. до н. э.) пытался соединить: «Мудрец живёт в мире, но не принадлежит миру; он действует, но не привязан к действию». Цзы-Чжэнь идёт дальше: оба пути ведут к одной цели, но путь «льда в огне» — для тех, кто живёт в миру. Это практический синтез, которого ни Конфуций, ни Чжуан-цзы, ни составители «Хуайнань-цзы» не предлагали. «Лис между тиграми» — образ, которого нет в классических текстах.
4.
Быть готовым к неприятным неожиданностям. Не винить других и не сожалеть об упущенном — вот в чём сила духа доблестного мужа. Всё происходящее он воспринимает как неизбежное. Он деятелен, когда можно, и созерцателен, когда невозможно.
Конфуций говорил: «Услышав о правильном пути — иди по нему, даже если впереди гибель» («Лунь юй», VIII.13). Но Конфуций — о решимости, а Цзы-Чжэнь — о гибкости: деятелен — когда можно, созерцателен — когда нельзя. Гуань-цзы (VII в. до н. э.) учил: «Мудрый правитель не борется с обстоятельствами — он использует их; вода не сопротивляется камню, она обтекает его». Лао-цзы добавлял: «Вода не спорит — и потому побеждает» («Дао дэ цзин», 8). Ван Янмин, мыслитель XVI века, скажет: «Знать, что нельзя изменить, и не тревожиться — не слабость, а мудрость; но знать, что можно изменить, и не действовать — слабость». Цзы-Чжэнь синтезирует: сила духа — не в напоре, а в умении чередовать действие и созерцание.
5.
Опередить друга в его просьбе, не дать ему возможности просить нужное — вот вежливость, которую должен проявить добрый муж.
Конфуций говорил: «Благородный муж помогает людям в добрых делах» («Лунь юй», XII.24). Но Конфуций — о помощи, а Цзы-Чжэнь — об опережении: истинная вежливость — не ответить на просьбу, а сделать так, чтобы просьбы не возникло. Мэн-цзы учил: «Правитель видит страдания народа раньше, чем народ жалуется» (I.А.7). Янь-цзы, мастер дипломатии VI века, действовал именно так — предвосхищал просьбу правителя, прежде чем тот успевал её высказать. «Хуайнань-цзы» добавляла: «Высшая щедрость — не дать, когда просят, а дать до того, как подумают попросить». Цзы-Чжэнь переносит это с государства на дружбу: лучший друг — тот, кто не ждёт просьбы.
6.
Несовершенство разобьётся о совершенство. Доблестному мужу нечего себя корить за содеянное. В любой ситуации он остаётся чист, потому что следует правилам, потому что заключил в своё сердце справедливость и милосердие.
Конфуций говорил: «Сдерживать себя и возвращаться к ритуалу» («Лунь юй», XII.1). Но Конфуций — о усилии, а Цзы-Чжэнь — о результате: если сердце заключило в себя справедливость — нечего корить. «Справедливость и милосердие» (и и жэнь) — два конфуцианских термина в одной формуле. Мэн-цзы учил: «У всех есть сердце, не переносящее страданий других; кто взрастил его, тот чист» (II. А.6). Ван Янмин скажет: «Единство знания и действия — вот суть; знающий, но не действующий, не знает; действующий по справедливости — чист, потому что действие и есть чистота». Цзы-Чжэнь предвосхищает: чистота — не состояние, а следствие правильного действия.
7.
Учиться и ничего не познать — такое учение трудно назвать полезным. Бежать и свернуть в сторону — такое поведение не назовёшь целеустремлённостью. Общаться и не научиться ладить с людьми — такое не назовёшь гибкостью. Усваивать знания, которые принесут пользу, ставить значимые цели и быть гибким — вот способ достичь благополучия в мире людей.
Конфуций говорил: «Учиться, не размышляя, — пустая трата; размышлять, не учась, — опасно» («Лунь юй», II.15). Но Конфуций — о двух опасностях, а Цзы-Чжэнь — о трёх: учение без результата, бегство без цели, общение без гибкости. Сюнь-цзы учил: «Учиться — значит выпрямлять себя; учение без выпрямления — напрасный труд» (гл. «Об учении»). Чжу Си, систематизатор неоконфуцианства XII века, добавлял: «Исследуй принцип во всех вещах — и постепенно прояснится; но исследование без цели — пыль в глазах». Цзы-Чжэнь — практичнее: знание должно приносить пользу, цель должна быть значимой, общение — гибким. Три фундамента — три условия благополучия.
8.
Человек видит цель, но не видит себя в стремлении к ней. Он слышит звон колокола, но не слышит звон цикад. Он стремится к любви, но принижает любящего. Если бы он мог видеть себя со стороны, то за многие поступки ему бы стало стыдно. Вот почему древние говорили: познай себя.
Лао-цзы говорил: «Познай других — мудрость; познай себя — просветление» («Дао дэ цзин», 33). Но Лао-цзы — о познании как принципе, а Цзы-Чжэнь — о стыде: самопознание начинается не с любопытства, а со стыда за свои поступки. Лу Цзююань, оппонент Чжу Си, скажет: «Истина не во внешних вещах, а в сердце; кто не заглянул в сердце, не знает ничего, даже если прочитал десять тысяч книг». Чжуан-цзы добавлял: «Мудрец видит себя в каждом зеркале; глупец видит только других» (гл. II). «Звон колокола и звон цикад» — контраст большого и малого, человеческого и природного, близкий к образности «Шицзин». Цзы-Чжэнь: познай себя — не через внешний анализ, а через внутренний стыд.
9.
Низкий не возвращает долг. Обыкновенный человек смотрит, что скажут люди, и испытывает терзания. Доблестный муж отдаёт взятое без тени сомнения и благодарит за оказанную услугу.
Трёхступенчатая градация: низкий — обыкновенный — доблестный. Конфуций различал: «Благородный муж знает долг, низкий знает выгоду» («Лунь юй», IV.16). Но Конфуций — о знании, а Цзы-Чжэнь — о действии: низкий — не возвращает, обыкновенный — возвращает, но мучается, доблестный — возвращает с благодарностью. Мэн-цзы учил: «Долг не зависит от того, заслуживает ли человек; долг — перед собой, а не перед ним» (II. А.6). Сюнь-цзы добавлял: «Низкий не возвращает, потому что не чувствует долга; обыкновенный возвращает, потому что боится суда; доблестный возвращает, потому что не может иначе» (гл. «О злой природе»). Третий шаг — выше конфуцианского: не просто долг, а благодарность.
10.
Любимая женщина, стакан вина, открытое окно в сад — что ещё надо в жизни для полного счастья? Если желаешь большего — это уже не счастье, а печаль.
Лао-цзы говорил: «Знать достаток — значит быть богатым; кто не знает достатка, тот беден при сокровищах» («Дао дэ цзин», 33). Бай Цзюйи, поэт IX века, писал: «Чашка вина, лютня, книга — и я не променяю это на царство; кто желает большего, тот не счастлив, а голоден». Гэ Хун в «Баопу-цзы» учил: «Довольство — корень долголетия; кто не знает довольства, тот не живёт, а гонится за жизнью». Цзы-Чжэнь — острее: он не отрицает большее, он предупреждает — большее уже не счастье. Три вещи — женщина, вино, окно в сад — и граница, за которой счастье становится печалью.
11.
Стремление возвыситься над другим — вот что делает человека гордым. Богатство в сундуке — вот что делает его жадным. Зависть к чужому успеху — вот что делает его тщеславным. Благородный муж не ставит себя выше других. Он не собирает в сундуках богатство всего мира. Он не стремится обладать славой. Ему не нужно признание в мире людей. Он свободен и безмятежен.
Лао-цзы говорил: «Не выставляй себя — и потому заметен; не оправдывай себя — и потому проявлен» («Дао дэ цзин», 22). Гэ Хун в «Баопу-цзы» писал: «Жадность — корень смерти; довольство — корень долголетия; кто копит больше, чем нужно, копит свою гибель». Конфуций учил: «Благородный муж знает долг; низкий знает выгоду» («Лунь юй», IV.16). Цзы-Чжэнь — о трёх причинах порока — гордость, жадность, тщеславие — и о трёх отказах. Свобода — не в наличии, а в отсутствии: не ставит, не собирает, не стремится. И в этом — безмятежность.
12.
Человек завидует тому, чего не имеет, а что имеет — не ценит. Благородный муж ничему не завидует и ценит то, что имеет.
Лао-цзы говорил: «Знать меру — не познать позора; знать предел — не знать опасности» («Дао дэ цзин», 44). Конфуций учил: «Благородный муж спокоен и безмятежен; низкий всегда в тревоге» («Лунь юй», XII.10). Бай Цзюйи писал: «Чужой рис сладок, пока не попробуешь свой; свой — пресный, пока не потеряешь». Цзы-Чжэнь — о двойной ошибке восприятия: зависть к отсутствующему и обесценивание имеющего. Две ошибки — один корень: неумение видеть.
13.
Страсти управляют человеком. Может ли он говорить, что он управляет судьбой? Тайные желания толкают его на преступления. Может ли он говорить, что не знал, что творит зло?