Конфликты дома. Почему ссорятся самые близкие люди и как услышать друг друга

Важно отметить: сам факт «неполноты» или отклонения от традиционной структуры не делает семью автоматически неблагополучной в психологическом смысле. Многие неполные семьи функционируют гораздо здоровее, чем формально «полные», но пропитанные хроническим конфликтом. Структурная классификация — это лишь карта, а не приговор.

Семья будущего: что предсказывал Тоффлер

Футуролог Элвин Тоффлер, размышляя о том, куда движется институт семьи, предсказал бурный рост разнообразия семейных форм: бездетные браки, профессиональное родительство, пенсионеров, воспитывающих внуков как собственных детей, корпоративные семьи, коммуны, однополые союзы, полигамию — по его мнению, всё это лишь малая часть того, с чем в дальнейшем начнут экспериментировать так называемые «новаторские меньшинства».

Особенно интересна тоффлеровская идея групповой семьи — объединения нескольких взрослых и детей в единую структуру, которая, по мысли автора, служит своего рода страховкой от одиночества и отчуждения, нарастающих в современном мире: даже если один или два человека покидают такую семью, она продолжает существовать. Тоффлер также одним из первых в западной футурологии заговорил о семьях, основанных на однополых союзах — что для времени написания его книги было довольно смелым прогнозом. Российский психолог Л. Б. Шнейдер, много позже, в своей классификации семей тоже включила однополые пары, отметив, что в основе таких отношений лежит то же психофизиологическое влечение, что и в гетеросексуальных — просто направленное на партнёра своего пола.

Отдельный, почти этнографический интерес представляют формы брака, кажущиеся европейцу экзотикой, но по-своему логичные внутри своей культуры. Антрополог Паскаль Буайе описывает полиандрию — брак одной женщины с несколькими мужчинами — не как результат «возросшей власти женщин», а, напротив, как решение, к которому мужчины приходят, когда их возможности выбора партнёрши сильно ограничены: проще разделить одну жену, чем остаться совсем без семьи. Он же описывает быт западноафриканского народа сенуфо, где женатые мужчины вообще не живут вместе с жёнами: они лишь навещают их по вечерам, а всё остальное время проводят в родном доме, среди братьев и сестёр — общество сенуфо матрилокально и матрилинейно, дети принадлежат к материнской, а не отцовской родовой группе.

Чайлдфри и открытый брак

Современность добавила к этой палитре ещё две модели, которые часто вызывают споры именно потому, что бросают вызов привычным ожиданиям. Чайлдфри — не просто откладывание рождения детей «на потом», а осознанная, устойчивая идеологическая позиция: сознательное решение вообще не иметь детей. Открытый брак — модель, ставящая целью не разрушение, а, напротив, усиление подлинности отношений через расширенную свободу: принципы такого брака включают уважение к личному пространству партнёра, открытое, некритичное выражение чувств («скажи, что видишь и чувствуешь, но без критики»), гибкость ролевого поведения, право на собственный круг интересов и друзей, справедливое разделение ответственности и особое сочетание доверия — «статического», то есть базового, и «динамического», подтверждаемого повседневными поступками.

Можно относиться к этим моделям с симпатией или скепсисом — это не входит в задачу этой книги. Куда важнее другой вывод, к которому подводит весь этот обзор. Семья — не одна застывшая форма, а огромное множество работающих (и не очень работающих) конструкций. И львиная доля семейных конфликтов возникает не потому, что люди выбрали «неправильную» модель, а потому, что не выбирали её осознанно вообще — просто унаследовали от родителей, от культуры, от кино и книг какой-то неявный шаблон и искренне удивляются, когда партнёр с другим шаблоном не совпадает с их ожиданиями. Осознанный разговор о том, какую именно семью вы строите вместе — какая в ней власть, какие роли, какие границы, — стоит вести не в разгар ссоры, а заранее, желательно ещё до того, как штамп в паспорте сделает этот разговор неизбежным.

История из практики: чья модель главнее

Вот собирательный случай, характерный для консультирования молодых пар. Супруги — назовём их Артём и Диана — поженились через полгода после знакомства, оба из благополучных, любящих семей. Проблема обнаружилась не сразу, а примерно на второй год брака, когда родился первенец. Артём, выросший в семье, где отец безоговорочно был главой дома, а мать вела хозяйство и советовалась с ним по любому серьёзному решению, искренне ожидал, что и в его собственной семье решения — особенно крупные, вроде смены города или траты значительной суммы — будут в конечном счёте оставаться за ним, пусть после совместного обсуждения. Диана выросла в семье, где родители принимали все решения строго пополам, вплоть до того, что крупные покупки обсуждались часами, пока не находился вариант, устраивающий обоих без чьего-либо формального «последнего слова».

Ни Артём, ни Диана никогда не формулировали свои ожидания так прямо — оба искренне считали, что их модель распределения власти в семье и есть «нормальная семья», а другая просто «пока не сложилась». Конфликт вспыхнул вокруг конкретного решения — покупки квартиры в другом районе города, — но на самом деле касался куда более глубокого вопроса: кто в этой семье имеет решающий голос, если консенсуса достичь не удаётся.

Психолог, к которому обратилась пара, предложил простое упражнение: описать по отдельности, на бумаге, как выглядело распределение власти в родительской семье каждого — кто решал вопросы о деньгах, о переезде, о воспитании детей, и что происходило, если мнения расходились. Когда Артём и Диана прочитали описания друг друга вслух, оба испытали что-то вроде шока узнавания: они не спорили о конкретной квартире, они спорили о двух разных, впитанных с детства моделях семейной власти — патриархальной и эгалитарной, — которые до этого момента ни разу не были названы вслух. Дальнейшая работа пары была направлена не на то, чтобы кто-то «победил» в вопросе о власти, а на то, чтобы сознательно, а не по инерции детства выбрать и договориться о собственной, третьей модели.

Зачем нужна семья: невидимая работа, которую она делает

Есть простой диагностический вопрос, который помогает понять природу многих семейных конфликтов: а зачем, собственно, эти два человека вместе? Звучит грубо, но ответ на него редко бывает единым для обоих партнёров. Один видит в семье прежде всего эмоциональную опору, другой — экономическое партнёрство, третий — проект по выращиванию детей, четвёртый — статусный атрибут взрослой, состоявшейся жизни. И когда обнаруживается, что партнёры годами вкладывались в разные, не совпадающие цели одного и того же предприятия, конфликт становится почти неизбежным.

Функционалистский подход в социологии как раз и предлагает разобрать семью на отдельные функции — конкретные задачи, которые она выполняет. Ещё Огюст Конт, а вслед за ним Герберт Спенсер считали семью одним из важнейших структурных элементов общества именно потому, что она выполняет самоорганизующую функцию — превращает асоциального по природе человека в существо, способное к совместным, коллективным действиям. Проще говоря: семья — это первая и главная школа, в которой человек учится вообще быть с кем-то рядом.

Социолог М. С. Мацковский предложил смотреть на функции семьи сразу с четырёх сторон: что общество ожидает от семьи, что семья даёт обществу, что семья даёт отдельной личности, и что личность, в свою очередь, вкладывает в семью. Из этой четырёхсторонней схемы рождается деление функций на социальные, обращённые вовне, к обществу, и индивидуальные, обращённые внутрь, к конкретному человеку. И здесь уже виден первый источник напряжения: то, что важно для семьи «как для общества» — например, рождение и воспитание детей, — не всегда совпадает с тем, что критически важно для конкретной личности внутри этой семьи здесь и сейчас — например, эмоциональная близость или личная реализация. Когда эти два уровня расходятся, конфликт практически гарантирован.

Дети как смысл семьи

Первой и, вероятно, самой очевидной функцией социологи называют репродуктивную — воспроизводство самой семьи через рождение детей. Философ Василий Розанов писал об этом с почти пугающей прямотой: без детей семья, дающая своим старшим членам лишь кров и стол, неудержимо скатывается к «грубым, внешним удовольствиям» и перестаёт быть семьёй в подлинном смысле, превращаясь в простое дружеское сожительство. С этим тезисом сегодня многие бы поспорили — целые модели семьи, о которых шла речь в предыдущей главе, включая чайлдфри и бездетные браки, прямо оспаривают идею, что дети — обязательное условие «настоящей» семьи. Но сама постановка вопроса показывает, насколько глубоко и давно репродуктивная функция вплетена в культурное представление о смысле брака — и насколько болезненным может быть конфликт, когда один партнёр хочет детей, а другой — нет, или когда один считает детей главной целью семьи, а другой — лишь одним из многих её проектов.

Тесно связанная с репродуктивной — сексуальная функция, направленная на удовлетворение соответствующих потребностей и одновременно осуществляющая своего рода социальный контроль над сексуальными отношениями внутри семьи, задавая рамку допустимого и недопустимого. Рассогласование ожиданий в этой сфере — одна из самых интимных и одновременно самых часто замалчиваемых причин семейных конфликтов, о которых партнёры порой предпочитают молчать годами, вместо того чтобы обсудить прямо.

Порядок рождения: незаметная драма детства

Особенно интересна для понимания будущих семейных сценариев концепция Альфреда Адлера о «порядке рождения» — идея о том, что позиция ребёнка среди братьев и сестёр во многом формирует его характер и, в конечном счёте, стиль будущих отношений.

Первенец, по Адлеру, получает безграничную любовь и внимание родителей — до тех пор, пока не появляется второй ребёнок. Этот момент психологи иногда называют «свержением с трона»: старший внезапно вынужден делить родительское внимание, и для него это может стать настоящей маленькой трагедией одиночества. Но именно эта борьба за утраченное первенство, отмечает Адлер, делает из старших детей хранителей семейных традиций и моральных стандартов — людей, для которых порядок и ответственность становятся способом вернуть себе значимость.

Второму ребёнку в семье уготована совсем другая роль — вечного соперника, которому постоянно приходится доказывать, что он не хуже старшего брата или сестры. Отсюда, по наблюдению Адлера, характерная для таких детей выраженная ориентация на достижения — они часто вырастают амбициозными именно потому, что с раннего детства привыкли догонять.

Младшему же, «баловню» семьи, достаётся особая позиция: с одной стороны, повышенное внимание и снисходительность, с другой — постоянное пользование вещами старших, если семья ограничена в средствах, что порой порождает собственное, отдельное чувство неполноценности. У таких детей, писал Адлер, часто развивается сильная мотивация превзойти старших — и не случайно он иронично называл младших детей потенциальными «будущими революционерами»: тех, кто с детства привык не соглашаться с уже установленным порядком.

Эта теория, при всей своей почти столетней давности, продолжает удивительно точно объяснять некоторые повторяющиеся паттерны в парах: почему старшие дети в браке порой неосознанно стремятся к контролю и порядку, почему средние дети часто оказываются лучшими переговорщиками и миротворцами в конфликте, а младшие — то самыми обаятельными, то самыми упрямыми в отстаивании собственной правоты.

Воспитание, контроль, экономика

Функция воспитания связана с привитием ребёнку первичных социальных знаний и навыков общения с людьми за пределами семьи — освоением ролей и норм взаимодействия. Именно через эту функцию семья становится первичным агентом социализации: тем местом, где человек впервые узнаёт, как вообще устроены отношения между людьми, задолго до того, как выйдет в большой мир со своими собственными представлениями о норме.

Функция первичного социального контроля, по мысли Мацковского, заключается в моральной регламентации поведения членов семьи — в формировании и поддержании тех самых незримых, но ощутимых санкций за недолжное поведение, которые действуют внутри семьи задолго до любого внешнего, государственного закона. Именно здесь, кстати, закладывается социальная ответственность в обе стороны: родителей перед детьми и детей перед родителями — асимметрия, которая с возрастом закономерно меняет направление.

Экономическая функция обеспечивает материальную сторону жизни семьи — от первичных, витальных потребностей до поддержания достойного качества жизни, включая заботу о несовершеннолетних и нетрудоспособных членах. С ней тесно связана функция передачи по наследству частной собственности: если раньше аристократы передавали детям титулы и статус, то сегодня эта функция вполне жива и в самой обычной российской семье — вопрос о том, кому достанется квартира, дача или машина, остаётся одним из самых напряжённых и конфликтных сюжетов внутрисемейных, а особенно межпоколенческих отношений.

Быт, статус, досуг и то, чего не хватает чаще всего

Хозяйственно-бытовая функция кажется приземлённой — поддержание санитарно-гигиенических условий, уход за детьми и пожилыми родственниками, — но именно она создаёт ту самую повседневную, незаметную атмосферу комфорта, отсутствие которой ощущается острее всего. Именно вокруг быта — кто моет посуду, кто выносит мусор, кто планирует покупки — разворачивается огромная доля мелких, но выматывающих семейных конфликтов, которые сами по себе кажутся ничтожными, но накапливаются в ощущение хронической несправедливости.

Функция предоставления социального статуса связывает семью с более широкой социальной иерархией — через брак и семейное положение человек так или иначе позиционируется в обществе, удовлетворяет потребность в социальном продвижении. Досуговая функция отвечает за организацию совместного отдыха и взаимное обогащение интересов — казалось бы, второстепенная вещь, но именно нехватка совместного, качественного досуга нередко становится первым тревожным звонком отчуждения в паре, задолго до открытого конфликта.

Отечественный исследователь В. Т. Лисовский обращал особое внимание на защитную функцию семьи — ту роль «скорлупы», которая во все времена защищала своих членов от жизненных невзгод. Он же подметил традиционное, во многом культурно заданное распределение этой защиты: терпимость, нежность, забота о воспитании детей исторически ассоциировались с материнским началом, а забота о материальном обеспечении, готовность «подставить плечо» в трудную минуту — с мужским. Сегодня эта жёсткая гендерная привязка функций во многом размыта и оспаривается — и именно это размывание традиционных ролей, о котором подробнее пойдёт речь в следующей главе, само по себе стало одним из мощнейших источников современных семейных конфликтов.

И, наконец, две функции, которые легче всего не заметить, пока они не начнут давать сбой. Нормативно-ценностная функция — это то, как семья формирует у человека саму восприимчивость к базовым ценностям: добру, правде, вере. Первое понимание того, что такое добро, ребёнок получает не из книг, а из отношений между близкими людьми. А коммуникативная функция — казалось бы, самая простая, ведь что может быть естественнее разговора между родными, — на деле остаётся, пожалуй, самым дефицитным ресурсом современной семьи. Именно разговор — не бытовые распоряжения, не дежурные вопросы «как дела», а настоящее, равноправное общение — формирует личность ребёнка и поддерживает связь между взрослыми партнёрами. И когда этот разговор истончается до формальностей, семья начинает выполнять все остальные функции — экономическую, хозяйственную, статусную — механически, по инерции, теряя при этом главное, ради чего, собственно, всё затевалось.

Полезное упражнение для любой пары: честно, вслух перечислить, какие из этих функций для каждого из вас сейчас важнее всего, а какие оказались заброшены. Очень часто именно в этом коротком списке — не в характере партнёра, не в его «плохом поведении» — обнаруживается настоящая причина затянувшегося раздражения друг на друга.

История из практики: семья, где все функции работали, кроме одной

Вот собирательный случай, иллюстрирующий, как избирательно семья может «выпадать» из отдельной функции, оставаясь благополучной во всём остальном. Супруги — назовём их Павел и Ирина — на первый взгляд были образцовой парой: крепкий бюджет, ухоженный дом, двое хорошо успевающих в школе детей, дружные отношения с обеими бабушками. Тем не менее Ирина обратилась к психологу с жалобой на глубокое, непроходящее чувство одиночества внутри собственного брака.

При разборе оказалось, что практически все функции семьи, о которых шла речь в этой главе, у пары работали безупречно: экономическая, хозяйственно-бытовая, воспитательная, функция социального статуса — по всем этим пунктам ни у Павла, ни у Ирины претензий друг к другу не было. Провисала одна-единственная функция — коммуникативная. Павел и Ирина за пятнадцать лет брака выработали чёткое, эффективное распределение обязанностей и практически перестали по-настоящему разговаривать друг с другом — не по бытовым вопросам, а о себе, о своих переживаниях, о том, что каждого из них по-настоящему волнует или тревожит.

Психологу пришлось объяснить паре то, что для них самих оказалось неожиданным открытием: семья способна прекрасно функционировать как хозяйственно-экономическая и воспитательная единица, оставаясь при этом эмоционально почти нежилой. Ирина не была неблагодарной — она искренне ценила надёжность и заботу Павла. Но именно дефицит коммуникативной функции, единственной из всего перечня, годами накапливался в фоновое ощущение одиночества, которое в какой-то момент стало невозможно игнорировать. Работа пары строилась вокруг простого, но непривычного для них ритуала — двадцати минут в день, специально выделенных не на обсуждение расписания детей или бюджета, а на разговор о том, как прошёл день с точки зрения чувств, а не событий.

Он и она: откуда берётся гендерный конфликт

«Борьба полов представляет собой не только грандиозный фон для исторических событий, но и каждый брак превращается в поле битвы», — писала психоаналитик Карен Хорни. Формулировка резкая, но за ней стоит наблюдение, знакомое, пожалуй, каждому, кто хоть раз состоял в отношениях: значительная часть семейных конфликтов имеет общий фундамент, лежащий не в характере конкретного мужа или конкретной жены, а в самой природе различий между мужчиной и женщиной — биологических, психологических и, что важнее всего, культурных.

Пол, который дан, и гендер, который выучен

Стоит с самого начала развести два понятия, которые в быту постоянно путают. Пол — это комплекс телесных, репродуктивных, поведенческих и социальных признаков, определяющих человека как мужчину или женщину. Он детерминирован иерархической системой механизмов — от генетики до психологического выбора партнёра. Внутри этого понятия отдельно выделяют психологический пол — характеристику личности с точки зрения маскулинности и фемининности, то есть совокупности признаков, которые генетически заданы, но формируются именно под влиянием социальных факторов.

Психолог Л. Б. Шнейдер описывает, как рано у ребёнка формируется представление о собственном поле: уже к полутора годам малыш знает свою половую принадлежность, к трём-четырём годам начинает различать пол окружающих — часто, впрочем, ориентируясь на случайные внешние признаки вроде длины волос или одежды, — и только к шести-семи годам окончательно осознаёт необратимость своей половой принадлежности. Именно с этого момента дети по собственной инициативе начинают выбирать разные игры и разных партнёров по играм в зависимости от пола.

Половая идентичность — это то, как человек сам определяет свою половую принадлежность, переживает и осознаёт собственную маскулинность или фемининность. А половая роль — это уже не внутреннее переживание, а внешняя модель поведения: комплекс ожиданий и стереотипов, которые общество адресует мужчинам и женщинам. Человек осваивает эту роль — в том числе принятые в культуре нормы сексуального поведения и взаимоотношений между полами — в процессе половой социализации, то есть постепенного, растянутого на всё детство обучения.

Мифы о различиях, которые не выдерживают проверки

Отечественный психолог И. С. Кон в своё время собрал длинный перечень распространённых утверждений о различиях между мальчиками и девочками — и подверг их критическому анализу. В списке значились и относительно устойчивые находки (например, некоторое превосходство девочек в вербальных способностях, а мальчиков — в визуально-пространственных), и утверждения, которые при ближайшем рассмотрении оказались попросту необоснованными: что девочки «социальнее» и внушаемее мальчиков, что у них ниже самооценка, что девочки справляются только с простыми, рутинными задачами, а мальчики — со сложными познавательными процессами, что женский когнитивный стиль менее «аналитичен», чем мужской.

Этот критический разбор важен не сам по себе, а как урок методологической осторожности. Огромная часть бытовых представлений о «типично мужском» и «типично женском» поведении — это не факты психологии, а укоренившиеся культурные стереотипы, которые наука при ближайшем рассмотрении не подтверждает. И тем не менее именно эти непроверенные стереотипы то и дело всплывают в семейных ссорах в виде обобщений: «ты, как все женщины…», «вы, мужчины, вечно…» — обобщений, которые не столько описывают партнёра, сколько заранее обесценивают его личный, конкретный опыт.

Гендерный порядок и его иерархия

Гендер, в отличие от пола, — понятие социологическое: оно описывает не анатомические, а социальные и социально-психологические различия между мужчинами и женщинами, то, как культура предписывает им вести себя, выглядеть, говорить. Гендерная социализация начинается буквально с рождения и осуществляется через семью и средства массовой информации: ребёнок с первых дней жизни усваивает и интернализирует нормы и ожидания, связанные с его полом.

Социолог Энтони Гидденс обращает внимание на важную вещь: в обществе существует определённый гендерный порядок — иерархия, в которой маскулинность традиционно стоит во главе, а фемининность занимает подчинённое положение. Но, подчёркивает Гидденс, эта иерархия вовсе не статична: пол и гендер социально сконструированы, а значит, люди способны менять свои гендерные ориентации, а сам порядок — со временем трансформироваться.

Именно эта трансформация, разворачивающаяся прямо на наших глазах, и порождает то, что исследователи называют гендерным кризисом. Он проявляется сразу на нескольких уровнях. Во-первых, на институциональном — традиционные опоры мужской власти, такие как семья и государство, постепенно расшатываются под воздействием законов о разводе, о домашнем насилии, а также экономических факторов. Во-вторых, это кризис сексуальности — безраздельное господство гетеросексуальной нормы слабеет, а женская сексуальность и сексуальность сексуальных меньшинств всё заметнее влияют на само представление о мужественности. В-третьих, это кризис формирования интересов: права замужних женщин, движение за права сексуальных меньшинств, рост антисексистских взглядов среди самих мужчин — всё это воспринимается традиционным гендерным порядком как угроза.

Кризис мужественности

Отдельного внимания заслуживает то, что можно назвать кризисом мужественности — процессом эрозии традиционных представлений о том, что значит «быть мужчиной». Изменения на рынке труда, рост безработицы разрушают классический идеал мужчины-кормильца: женщины сегодня объективно меньше нуждаются в мужчине для поддержания собственного социального и экономического статуса. В результате многие мужчины начинают сомневаться в собственной значимости и самооценке — том самом ощущении «полезности», которое веками было центральным столпом мужской идентичности.

Медиа при этом транслируют два противоречащих друг другу образа: с одной стороны — сильный, агрессивный, почти карикатурный «Рембо», с другой — новый культурный тип «сдержанной мужественности», для которого характерны участие в воспитании детей, нежность, забота о семье. Этот «чувственный мужчина», как его иногда называют, во многом формируется как культурный ответ на феминистские требования последних десятилетий. При этом, что важно, факторы культуры и социальной инерции по-прежнему удерживают большинство мужчин в рамках гетеросексуальной нуклеарной семьи как основной модели — резких, революционных сдвигов в этой сфере, вопреки распространённому ощущению «слома традиций», пока не происходит.