Частная жизнь Елены Троянской

— Ты сочла правдоподобным, — сказала Елена, — что Гермиона знает обстоятельства моего ухода, хотя тогда была ещё ребёнком? Ради меня ты хотела поверить, что я двадцать лет просидела в Египте, потому что не могла вернуться домой без сопровождения Менелая? Так позволь исправить твоё заблуждение. В Египет ветром отнесло нас с Менелаем на обратном пути. У Фониса и Полидамны я никогда не жила, хотя именно они продавали нам продовольствие и припасы. Мы с Парисом добрались до Трои самым прямым путём; во всяком случае, путешествие мне понравилось и долгим не показалось. Я нежно его любила. Он ни за что не увёз бы меня, если бы я сама не захотела уехать. И мебели он не крал. Насколько я понимаю, кое-что действительно пропало в суматохе, но эти вещи должны быть где-то здесь, в Спарте: Парис ничего не увёз в Трою, а Фонис уж точно ничего не возвращал Менелаю, когда мы ехали домой.

— О Елена, не говори мне этого: я так надеялась на лучшее! — сказала Харита. — Смотрю на тебя и не могу поверить. У тебя такой… ты не обидишься на это слово?.. такой невинный вид! И ты сама опровергаешь историю, которая делает тебе честь, и настаиваешь, что ты… что ты именно такая, какой мы сочли тебя сначала! Совершенно тебя не понимаю. И теперь не понимаю, зачем ты вернулась домой с Менелаем.

— Или зачем он вернулся со мной, — сказала Елена. — Вот что странно. Все родственники и друзья озадачены. Я не собираюсь предлагать объяснения его поведению. Но он хотел, чтобы я вернулась; он намеревался меня убить, а потом передумал. Если хочешь глубже разобраться в его побуждениях, Харита, спроси его сама, когда он к вам зайдёт. А за себя я могу объясниться сразу. Спасибо, милая Харита, что сказала, будто у меня невинный вид. Я и есть невинна. То есть во всём, кроме любви. Судя по тому, что ты сегодня говорила, любовь ты, возможно, считаешь преступлением. Давай сойдёмся на том, что это великое несчастье — несчастье, которого не пожелал бы избежать. У нас есть все основания откровенно говорить о своих несчастьях, да и о проступках тоже, а уж тем более о страданиях, которые наши проступки и несчастья причиняют другим. Если бы я позволила тебе верить в эту жалкую историю с Египтом, я уклонилась бы от вины за все беды Трои. Я была там и была причиной всего; отрицать это значило бы отрицать себя — существовать только во лжи.

— Ради всего святого, Елена, — сказала Харита, — я сойду с ума от твоих рассуждений. Ты хочешь, чтобы весь свет знал, что беды Трои произошли из-за тебя, и хочешь, чтобы мы считали тебя столь же невинной, какой ты выглядишь. Что же ты понимаешь под невинностью?

— Харита, меня нелегко рассердить, — сказала Елена, — но сейчас мне хочется выяснить, что ты понимаешь под благопристойностью. Мы сидим в твоём саду среди бела дня; твои слуги, а возможно, и соседи видят, какое сомнительное общество ты принимаешь. Мне уйти сейчас или после того, как ты дослушаешь мою историю?

— Не обижайся, Елена, рассказывай до конца. Конечно, я хочу услышать. Надеюсь что-нибудь понять.

— Со мной тебе это не удастся, — сказала Елена. — Мы с тобой пережили слишком разное, и мысли у нас, вероятно, тоже будут разными. Но вот как я объясняю свою невинность. Я привыкла, что мужчины влюбляются в меня, но никогда этого не хотела и ни с одним мужчиной в жизни не кокетничала. Я просто существовала — этого было достаточно. И сама я никогда не желала любить. Выйти замуж — да; я была рада выйти за Менелая, но отчасти разделяла твоё благоразумное убеждение, что брак легче устроить и прожить в нём жизнь, чем любить. В Париса я влюбилась против воли. Это просто случилось со мной, и я не считаю себя за это ответственной. Но я могла быть искренней — по крайней мере, это зависело от моего выбора, даже если всем остальным распоряжалась судьба. Раз уж любовь со мной случилась, я прошла с ней до конца. Харита, искренность была единственной добродетелью, которую я спасла из этого безумия, и немного разума у меня тоже осталось: ума понять, что конец будет плохим, хватило. Я бросала своего ребёнка; что станет с её характером, если она вырастет одна, да ещё с таким примером перед глазами? Я была уверена, что, когда мы прибудем в Трою, троянцы отрекутся от нас с Парисом, иначе начнётся война. Но оказалось, что ничего подобного они не сделали. Они приняли меня радушно. Когда война стала складываться для них неудачно, они не раз говорили, что ради одного моего присутствия стоило всё это перенести. Харита, женщина, которая совершает дурной поступок, чувствуя, что не может поступить иначе, но при этом ожидает расплаты и готова понести наказание, словно вся вина лежит только на ней, — такая женщина, по-моему, в нравственном отношении стоит гораздо выше большинства. Думаю, по твоим меркам — и уж наверняка по моим — троянцы утратили представление о нравственных последствиях своих поступков. История Гермионы спасла бы их репутацию, но со мной она несправедлива. Я горжусь своей готовностью расплатиться за то, что другие пострадали от моего несчастья. Без этой нравственной ясности у меня не было бы душевного покоя. И я думаю, что Менелай, подобно троянцам, обнаружил путаницу в нравственных понятиях. С самого начала осады я считала, что наши победят и Менелай убьёт меня. Вместо этого он, как видишь, привёз меня домой. Можно сказать, даже боги не исполнили своего долга, не уничтожив меня; но, возможно, теперь мне предстоят изощрённые мучения из-за дочери, которой я пренебрегла и которая выросла с благопристойным и лживым воображением. Будь я здесь, я научила бы её любить правду.

— Что ж, если дело обстоит так, Елена, — сказала Харита, — я понимаю Менелая не больше, чем тебя. Я готова была поклясться, что он обезумеет от жажды мести. Он всегда был таким преданным мужем.

— Был, — сказала Елена. — Он пришёл за мной с ножом, или мечом, или чем-то таким. Я едва заметила: мне было всё равно. Я этого ожидала и не пыталась спастись. Я даже облегчила ему дело — отвела одежду от сердца, вот так.

— А, и тут он решил тебя не убивать? Бедный человек!.. Елена, ты невозможна!

— Почему невозможна, Харита? По-моему, я проста и невинна, — сказала Елена. — И, смею утверждать, гораздо нравственнее мира, в котором я старалась жить добродетельно. Если бы ты пережила то же, что я, и так же привыкла к странным оборотам жизни, ты сказала бы одно из двух: либо наши представления о справедливости не имеют никакого основания в действительности, либо наши несчастья — дело высших сил, которые используют нас для собственных целей. Любовь, например. Лучше воздеть к ней руки. Она не только прекрасна, но и страшна. Она не то, чем ты её считаешь, Харита, — не просто слово для обозначения нашего чувства.

— Я не вникала в этот предмет так глубоко, как ты, — сказала Харита. — Несомненно, вы с Парисом не раз всё это обсуждали. О Парисе ты почти ничего не сказала.

— Я его любила, — сказала Елена, — и он умер. Что ты хочешь, чтобы я о нём сказала?

— Ты ведь не против, что я спрашиваю? — сказала Харита. — Мне любопытно, какое место он занимает в твоей философии. Ты любила его настолько, что сбежала с ним, но теперь, когда он умер, ты, кажется, довольно спокойна. Елена, это придаёт тебе вид бессердечной женщины; тебе следовало бы хотя бы казаться печальной.

— Если я скажу правду, ты меня не поймёшь, — сказала Елена, — но правда в том, что любила я не Париса; я любила нечто, о чём он заставлял меня думать. Поначалу мне казалось, что я люблю его, — потом я любила и всегда буду любить то, что принимала за Париса. Сначала я его любила, потом жалела.

— Вот что мне не нравится в романтической любви, — сказала Харита, — последующее разочарование.

— А, ты о нём слышала? — спросила Елена.

— Да, — сказала Харита, — и в твоём случае разочарование должно было заставить тебя почувствовать, что ошибка была необычайно тяжёлой. Вот почему, Елена, твоя философия невинности мне мало что объясняет.

— Если это заблуждение было тяжёлой ошибкой, Харита, тогда большинство браков — роковая ошибка. Постарайся понять, почему мне было жаль Париса: я чувствовала, что и он погибает в безумии, погибает не ради меня, а ради чего-то, о чём я заставляла его мечтать, чего он никогда не найдёт, — погибает, как погибала я. Но так бывает и в браке, если начинать с любви. Не один хороший муж — погибший человек. А если уж на то пошло, Харита, что сказать о жёнах? Не моя ли очередь спросить, как твоё сердце перенесло эти годы?

— Не думаю, что я могла бы говорить о столь сокровенном, Елена, даже с тобой. К тому же мне нечего рассказывать. Мы с мужем были совершенно верны друг другу.

— Но могли бы и не быть, — сказала Елена, — окажись в доме красивая служанка. А что до тебя самой, Харита, ты хочешь сказать, что всё ещё переживаешь расцвет любовных иллюзий, или считаешь себя добродетельной потому, что тебе всегда удавалось любить других мужчин ещё немного меньше, чем собственного мужа?

— Не говори так, Елена, это больно. Признаюсь, я старомодна. Мне нравятся прежние отношения между мужчинами и женщинами.

— Адрасте тоже, — сказала Елена. — Кажется, она встретила знакомого в конце твоего сада. Он уже четверть часа беседует с ней весьма доверительно, чтобы не сказать нежно.

— Боги милостивые! — воскликнула Харита. — Это же мой Дамастор! Вот, я тебе говорила, Елена, я тебе говорила!

VII

Гермиона была дочерью Елены, но отцом её был Менелай. От него она унаследовала тёмные волосы, чёрные глаза и ту же царственную осанку. Она держалась как человек, который знает себе цену. Елена была царицей от рождения, Гермиона — по наследству. Сама она не была красива, но напоминала о красоте, а характер имела превосходный. Мир, полагала она, можно привести в порядок умом и решительностью. Она была готова внести свою долю. Теперь она стояла перед Еленой — высокая, стройная, вполне непринуждённая — и недоумевала, зачем мать её позвала.

— Гермиона, я обнаружила, что здесь, в Спарте, обо мне ходят какие-то сплетни. Возможно, ты сумеешь их объяснить.

— Какие именно, мама?

— Значит, ты о них слышала. Мне необходимо по возможности узнать их источник, чтобы положить им конец. Сплетни всегда досадны и обычно совершенно излишни.

— Иногда, мама, они неизбежны.

— Никогда, — сказала Елена. — Я встречала людей, которые так считали, но не разделяю их взгляда. Впрочем, нас этот вопрос едва ли касается. Я хочу разобраться в историях, где предстаю в довольно неприглядном свете. Когда ты впервые о них услышала?

— Я предпочла бы забыть о них, а не обсуждать, мама.

— Сначала мы с ними покончим, а потом забудем, — сказала Елена. — Поскольку историй несколько, какую ты услышала первой и когда?

— Есть легенда, — сказала Гермиона, — будто ты бросила мужа и бежала с Парисом в Трою. Я впервые услышала её сразу после твоего отъезда.

— Но это не сплетня, — сказала Елена, — это правда.

— Если это не сплетня, то я не знаю, что такое сплетни.

— Вижу, что не знаешь, — сказала мать. — В сплетне всегда есть какая-то ложь, что-то злонамеренное и порочащее. По-моему, сплетня — это, например, история, которую я вчера услышала от Хариты. Она говорит, что в Трое меня вообще не было. Парис увёз меня против воли, а заодно и кое-какую ценную мебель. Ветер отнёс нас в Египет… Ты знаешь эту нелепую сказку? Вот это я и называю сплетней. Что мне было делать в Египте? И разве я уехала бы с Парисом, будь он вором?

— Мебель пропала, — сказала Гермиона, — и ты должна признать, мама, что естественнее всего было обвинить Париса, раз уж он… ну, раз он сделал то, что сделал.

— Что же он сделал? — спросила Елена. — Ты тогда была младенцем; мне хотелось бы послушать, как ты расскажешь об этом случае. Возможно, именно тебе сплетня обязана своей злонамеренностью. Парис меня не похищал, как ты собиралась сказать: я вполне согласна была уехать. Но если бы он меня похитил, мне хотелось бы думать, что на мебель у него уже не осталось бы внимания.

Гермиона промолчала.

— Ну? — сказала Елена.

— Мама, это ужасный предмет, я предпочла бы его не касаться, — сказала Гермиона. — Девушке не следует обсуждать такое со своей матерью.

— Что именно? — спросила Елена.

— Характер человека, который… который тебя соблазнил, — сказала Гермиона.

— Никто меня не соблазнял, и твоего мнения о Парисе я не спрашивала. Когда он видел тебя в последний раз, тебе был год. Я хочу узнать то, что ты, возможно, можешь мне сказать: откуда взялись эти сплетни?

— Если ты настаиваешь, чтобы мы объяснились, — сказала Гермиона, — думаю, тебе не следует отклонять разговор от его естественного хода. Я не хотела ничего говорить, но, раз уж мы об этом заговорили, речь идёт о Парисе. Разумеется, когда он уехал, у меня не было о нём никакого мнения, зато теперь есть. Я о нём невысокого мнения. Он умер — и всё такое, но его поведение казалось мне и по-прежнему кажется возмутительным.

— По-моему, он не мог поступить иначе, — сказала Елена. — Ты согласишься, что у меня было больше возможностей понять его. Но дело не в этом. Откуда взялась такая история? Ты знаешь?

— Раз уж ты непременно хочешь выяснить, — сказала Гермиона, — все эти истории я выдумала сама.

— Именно это я и поняла со слов Хариты, — сказала Елена. — Рада, что у тебя хватило откровенности признаться. О Гермиона, как ты могла так лгать? Можешь не отвечать: это следствие того, что я тебя оставила. Тебя некому было воспитывать.

— Ты делаешь мне больно! — воскликнула Гермиона. — И жестокими словами, и тем, как спокойно ты их произносишь! Я стараюсь исполнять свой долг, называю тебя матерью, но мы друг другу чужие. Будь в тебе хоть что-нибудь человеческое, ты поняла бы, почему я делала всё, что могла, чтобы спасти твоё имя, сохранить хоть самую безумную надежду на ошибку, поддержать хоть немного доброго мнения о тебе к твоему возвращению — если бы ты вернулась. Не смотри на меня так: ты не имеешь права! Если бы моя дочь говорила мне такую правду, какую я говорю тебе, мне было бы стыдно — я не могла бы сидеть такой сияющей и безмятежной!

Елена оставалась сияющей и безмятежной.

— Благопристойность, основанная на лжи, — сказала она. — Вот что подсказала тебе любовь ко мне. Я уже видела такие попытки, Гермиона. Ты очень похожа на отца. И на мою сестру тоже, с прискорбием замечаю. Кстати, ты виделась с Орестом в моё отсутствие?

— Время от времени, — сказала Гермиона, — то есть не очень часто.

— А если бы и часто? — спросила Елена. — Ведь это не было бы преступлением?

Гермиона промолчала.

— Можешь не краснеть, — сказала Елена. — С тобой пока ещё говорит не твоя дочь, а всего лишь мать, которая смущает тебя своей склонностью к искренности. Вообще-то я не сомневаюсь, что с двоюродным братом ты виделась часто.

Гермиона промолчала.

— В этом нечего стыдиться, — продолжала мать. — Мы когда-то собирались выдать тебя за него, и, полагаю, ты ему нравишься. Я спросила лишь затем, чтобы немного лучше разобраться в твоём характере. В том, что касалось меня, тебе недостало мужества, но это я могла бы простить: ты молода, а мой случай необычен. Однако мужества говорить правду о собственной безупречной жизни у тебя должно хватать. Ты думала, что эти необыкновенные истории улучшат мою репутацию; скажи, что может выиграть твоя от недостатка откровенности?

— Наверное, Орест бывал здесь часто, — сказала Гермиона, — но мне так не кажется. Возможно, потому, что я его люблю, как и он меня. Мне следовало раньше тебе сказать, но я думала, что он тебе не нравится.

— Он мне не нравится, — сказала Елена, — но я и не собираюсь за него замуж. А ты? Видишь, в какое затруднительное положение ты себя поставила. Если бы ты хотела выйти за него, но отказалась из-за моего неодобрения, я знала бы, что ты ценишь моё мнение, — и что влюблена не до конца. Но если ты всё равно выйдешь за него, а уважение к моему мнению проявляешь лишь тем, что скрываешь свои намерения, то мне это не льстит и счастья в твоём браке я не предвижу. В браке, как нигде, нужно мужество следовать своим убеждениям, по крайней мере вначале.

— Ты так меня обижаешь, — воскликнула Гермиона, — что мне хочется высказаться достаточно прямо, чтобы даже ты осталась довольна! Не знаю, мужество ли это следовать своим убеждениям или просто злость, но мне не нравится ни твоя храбрость, ни человек, с которым ты сбежала, ни твои представления о сплетнях! Я всё ещё почему-то хочу — сама не знаю почему — оградить тебя от вещей неприятных, но неизбежных. Я не так стара, как ты, но и очень молодой себя не чувствую. Я выросла, наблюдая за тем, что ты называешь своей необычной судьбой, и без малейшего стыда признаю, что я старомоднее тебя. Мне нравится благопристойность, которой ты, кажется, боишься; я хочу любимого, с которым смогу жить спокойно и которому буду верна; в моём доме будет порядок. Жалею, что пыталась спасти твою репутацию, раз ты предпочитаешь обратное, но большого вреда я не причинила: никто из твоих друзей по-настоящему мне не верил. Я поступала так из чувства долга; любить тебя мне не за что, благодарить тоже. Ты никогда не сделала меня счастливой, никогда никого не сделала счастливым, даже тех, кто тебя любил: ни моего отца, ни Париса, никого. Парис должен был понимать… Он был дурак, что увёз тебя.

Гермиона несколько удивилась собственному негодованию и пылу, но в целом осталась ими довольна. Она чувствовала, что наступил важный момент. Елена, как ни странно, тоже казалась довольной.

— Теперь ты говоришь правду, — сказала она. — Слава богу, ты начинаешь, хотя и с самой низшей ступени, с которой мы так часто начинаем: с неприятных слов о других. Но я предпочитаю слышать это, а не твои глупые выдумки. Всё верно: тебе не за что меня любить и не за что благодарить. Что до Париса, я часто спрашивала себя, почему он меня любил. Подозреваю, по той же причине, по какой твой отец не убил меня в ту ночь в Трое. Я говорила Парису ровно то, что сейчас сказала ты: я никого не сделала счастливым. Я говорила ему и о том, что ни один мужчина не сделал счастливой меня; что обещанное вечное блаженство окажется лишь мгновением, кратким и неуловимым; что наша страсть принесёт несчастье, а ему, вероятно, смерть. Он знал, на что идёт, и, не могу сказать, что по глупости, выбрал нашу любовь. А возможно, выбора и не было. Но твой отец уж наверняка знал всё худшее, когда пришёл ко мне с мечом в руке и намерением убить. Он имел на это полное право, и я думала, что он меня убьёт. А может быть, и не думала.

Гермиону досадовало, что мать не сердится. Казалось, теперь ей следовало что-то сказать, но она не могла собраться с мыслями и вдруг почувствовала себя совершенно обессиленной. Она уже довольно долго стояла; теперь села на ложе рядом с матерью.

— В фактах ты права, — продолжала Елена, — но кое-чего в них ты ещё слишком молода, чтобы понять. Я должна была сделать тебя счастливой: свой ребёнок должен быть счастлив. Но не возлюбленный; здесь я никаких обязательств не признаю. Если бы мы только заранее знали и принимали всё, что из этого следует: счастье — последнее, чего стоит просить у любви! Божественное постижение жизни — да, пробуждение к миру вокруг и к собственной душе, но не счастье. Гермиона, мне хотелось бы уже сейчас научить тебя тому, что любимый мужчина или любимая женщина — лишь повод для мечты. Чем сильнее любовь, как мы говорим, тем яснее и достовернее кажется видение. Сделать влюблённого в тебя человека совершенно счастливым — противоречие в самом определении: если он действительно любит, он увидит в тебе гораздо больше, чем ты есть, а когда окажется, что ты меньше того, что он видит, он будет несчастен.

— Тебе не кажется, что твой случай особенный? — спросила Гермиона. — Для тебя любовь, возможно, и есть такое ненадёжное мучение, но для других людей, насколько я могла наблюдать здесь, это вполне обычное, надёжное счастье. По крайней мере, они не говорят, как ты, выглядят довольными и поздравляют молодых, решивших пожениться.

— Милое дитя, — сказала Елена, — мой случай особенный, как и у всякого, кто познал любовь. Но кое-какой общей мудростью на этот счёт я поделилась бы с тобой, если бы могла. Пытаться бесполезно. Когда влюбишься, тебе придётся всё узнать самой.

— Я влюблена, — сказала Гермиона. — В Ореста.

— Да, дитя, влюблена, но не глубоко. Полагаю, он пока ещё ни разу тебя не разочаровал.

— Ни разу!

— Начальная пора, — сказала Елена. — Прежде чем разочароваться, надо создать иллюзию.

— На сплетни я теперь смотрю по-новому, — сказала Гермиона, — и постараюсь понять твоё представление о любви. Можно задать тебе личный вопрос? Полагаю, эта теория должна относиться и к тебе, а не только к мужчинам, которые тебя любили. Для тебя любовь тоже всегда была ошибкой?

— Никогда не ошибкой, — сказала Елена. — Всегда иллюзией.

— Значит, когда ты бежала с Парисом, любила ты, в сущности, не Париса, как выяснилось потом?

— Можно сказать и так: не настоящего Париса.

— Но ты признаешь, что у тебя не было того оправдания, которое ты даёшь мне, — неопытности, — сказала Гермиона. — Ты уже любила моего отца и, полагаю, обнаружила, что он тоже не то, чего ты хотела. Тебе не следовало обманываться во второй раз.

— Я вышла за твоего отца замуж, — сказала Елена, — но никогда не говорила, что любила его. Впрочем, чтобы не потрясти тебя и не представить себя в ложном свете, скажу: я всегда была привязана к Менелаю, а муж он безупречный. И всё же твой довод не попадал бы в цель, даже если бы я питала к нему страсть. Тогда мне пришлось бы признать, что любовь к Менелаю принесла такое же разочарование, как любовь к Парису; но, возможно, иллюзия, связанная с Парисом, была мне дороже. Влюбляешься именно в иллюзию. И сколько бы раз это ни случалось, как бы хорошо ты ни знала, чем всё кончится, ещё одной иллюзии всегда рада: ведь лишь пока она длится, нам открывается видение самих себя такими, какими мы могли бы быть в лучшем своём воплощении. В этом смысле, как я понимаю, любовь — болезнь, и неизлечимая.

— Тогда, — сказала Гермиона, — если человек однажды вызвал в тебе это божественное видение самой себя, можно было бы сохранить счастье, больше никогда с ним не встречаясь?

— Глубокое прозрение, — сказала Елена, — но такая мудрость была бы нечеловеческой.

— Ещё один вопрос, мама: отец думает так же, как ты?

— Сомневаюсь, но никогда нельзя знать наверняка, — сказала Елена. — Твой отец давно уже не излагал мне сколько-нибудь подробно своих взглядов на любовь.

— Уверена, он бы с тобой не согласился, — сказала Гермиона, — и я тоже не согласна. Твоя хвала правде придаёт мне смелости сказать: я не думаю, что все мои знакомые, кроме тебя, ошибаются и что их кажущееся счастье — иллюзия. Для себя я хочу того счастья, которое, по моему убеждению, у них действительно есть. Никогда не пойму, как ты, такая красивая и умная, с мужем, которого сама выбрала из стольких прекрасных женихов, могла погубить себя ради этого человека из Азии. Я пыталась представить, что творилось у тебя в голове, когда ты с ним бежала, но не могу.

— Да, в этом отношении, — сказала Елена, — ты потерпела довольно заметную неудачу. Возвращаюсь к сплетням, которые ты распространяла. Ты сказала Харите, что я уехала, потому что ничего не могла поделать: Парис увёз меня силой.

— Это казалось самым добрым объяснением.

— А, значит, был выбор? От чего я избавлена? Какие были другие?

— Ах, мама, какой в этом смысл? — сказала Гермиона. — Я призналась насчёт историй и, раз они тебе не нравятся, сожалею. Своим допросом ты только сердишь меня. Я старалась поступить правильно, а ты заставляешь меня чувствовать себя низкой.

— Если ты старалась поступить правильно, у тебя нет причин чувствовать себя низкой, — сказала Елена. — Но подозреваю, что тебе и тогда было не по себе. Я считаю тебя слишком умной, чтобы предположить, будто ты верила, что знаешь, о чём говоришь.

— Я знала, что делаю: я лгала ради тебя и ради всех нас. Я могла придумать не одну ложь и старалась выбрать лучшую. Первая мысль не годилась — я взяла её из старинной поэзии: там так часто бывает, что боги чарами обманывают влюблённого, он не знает, кого заключает в объятия, а потом пелена спадает с глаз и он понимает, что его провели. Сначала я была в таком отчаянии, что хотела сказать: Афродита тебя заколдовала, ты думала, что это Менелай, а оказался Парис. Не улыбайся: на эту затасканную поэзию я потратила немного времени. Ещё можно было сказать, что ты ушла с Парисом добровольно, но это было настолько явно бесчестно, что никакими объяснениями оправдать нельзя. К тому же именно так все и думали. Я поняла: остаётся только сказать, что Парис увёз тебя силой.

— Очень странно, если вспомнить, что я только что говорила тебе о любви, — сказала Елена, — но твоя первая мысль — вовсе не затасканная поэзия. Расскажи ты эту историю, я никогда не назвала бы её сплетней, потому что это правда. Парис не мог похитить меня против воли. В каком-то смысле я ушла сама. Но в самом глубоком смысле та история была бы правдой: это были чары.