Ткач. Тень на стене

WENLI

Демиург. Нити и судьбы

Пролог

2014 год новой эры[1]

Одинокая лодка плыла сквозь мутные воды Алисандрийского залива. Мотор вспенивал воду, от кормы во все стороны расходилась рябь. В лодке был один-единственный пассажир — он же водитель. Высокий, худой молодой мужчина с хмурым лицом и губами, сжатыми в тонкую линию.

Его мутило. Тело прекрасно помнило, куда он возвращается. Проклятый змеиный остров. Место, давно числящееся одним из самых смертельно опасных на земле. На всех картах — даже самых отсталых государств — остров и прилегающие воды были закрашены чёрным. Будь его воля, он бы никогда сюда не вернулся. Не после того, как был заперт здесь так долго. Не после того, как чудом вырвался. Но жизнь, похоже, решила в очередной раз ему отомстить. Теперь единственным местом, где работал его дар, был смертельный остров на изнанке бытия.

Строго говоря, «смертельным» этот остров был для всех кроме него. Он не мог умереть. Если вскрытые вены и прыжок с обрыва не убедили его в этом, то убогая попытка самосожжения окончательно расставила всё по местам. И он сдался. Глупо вышло вышло, он признавал. Сначала отчаянно цепляешься за жизнь, а потом не знаешь как наконец с ней расстаться. Поучительный урок, правда, к сожалению, уже бесполезный. Когда тебя убивают, не стоит так уж сильно сопротивляться. Чему быть, того не миновать, верно? Жаль, что понял он это слишком поздно.

Сам себя он называл Мертвецом. Не из склонности к драматизму — просто точнее не скажешь. Живым его было сложно назвать после всего, что произошло. А от настоящего имени он отрёкся — оно потеряло смысл. Худшей же частью существования была боль. Она сопровождала его повсюду, преследовала, как тень. Со временем у него появился целый словарь для её описания: тупая, жгучая, пульсирующая, острая, резкая, агоническая, невыносимая, мучительная, нестерпимая… Эпитетов становилось всё больше, и он каждый раз заново удивлялся, до чего богат и беден его родной язык.

Вода за бортом постепенно приобретала характерный кислотный фиолетово-зелёный оттенок. Кожу начало жечь, несмотря на защитный костюм. Значит, он уже на изнанке. Эта боль была колючей — как ожог крапивы. Пока что. Он знал, что потом будет гораздо хуже. Мертвец сжал зубы. Эта боль — ничто по сравнению с тем, что ждёт его, если не удастся покончить со всем окончательно. А значит, он вытерпит. И это. И что угодно ещё.

Лодка ткнулась в сушу. На берегу, как и в воде копошились змеи. Они скользили по рыхлой, раскисшей почве и злобно шипели. Несколько тварей попытались броситься на него, вцепиться в жёсткую ткань костюма. Безуспешно. Костюм из какого-то чудесного высокопрочного волокна был подарком судьбы — абсолютно ненамеренным, потому что эта сука не собиралась его ничем одаривать. Но вот современный мир оказался неожиданно щедрым: заводные лодки с моторами, одежда, которую не прокусить. Без них пришлось бы куда хуже. Мертвец двинулся вглубь острова, мстительно отпинывая змеиные туши. Идти куда-то особого смысла не было, но в сердце острова росло огромное дерево — на его корнях можно было сесть хоть сколько-нибудь комфортно. Опускаться на склизкую почву и чувствовать под собой ползучих тварей категорически не хотелось.

Дерево тянуло ветви в чёрное туманное небо, на котором никогда не было солнца. Мужчина опустился на широкие корни и достал из кармана небольшую стеклянную банку. Огонь не любил здешний воздух — зажечь спичку удалось только с десятой попытки. Мертвец быстро бросил занявшийся огонёк в банку с остатками благовоний. В реальном мире аян пах приятно. Здесь, на изнанке, по воздуху расползался мерзкий гнилостный запах. Хотелось зажать нос. Но чтобы войти в транс, нужно было дышать этим. Выбора не было.

Резонанс ударил болью — разъедающей, пронизывающей до мельчайшей клетки. Из всей боли, что он когда-либо испытывал, эта была почти худшей. К счастью, длилась она недолго — чем и заслужила утешительное «почти». Мужчина сжал челюсти и напомнил себе, ради чего всё это. Транс покажет, удалось ли ему всё изменить, или всё было в пустую. Очертания острова расплылись. Мертвец осмотрелся, пытаясь разглядеть проводника в мутном мареве. Маленький мохнатый саблезубый монстр возник словно из ниоткуда, потёрся о ноги, оставляя влажные следы, и сверкнул кроваво-алыми глазами. Здесь его проводник выглядел как чей-то ночной кошмар. Но это было к лучшему. В первый раз он до дрожи боялся встретить того человека — дорогого ему — в жутком, искажённом виде. Но изнанка не хранила образы людей. Только порождения их кошмаров. Монстр вильнул хвостом. Мертвец воспринял это как приглашение.

— Я хочу убедиться, что выбрал правильный путь, — сказал он. Собственный голос — низкий и хриплый — казался чужим и далёким. — Хочу убедиться, что на этот раз всё получится.

Проводник понятливо качнул головой. Глаза потусторонне сверкнули. Тьма сгустилась, словно приобрела фактуру, становясь плотной и осязаемой. Она обволокла его удушливым туманом, а затем рассеялась. Перед глазами возникло нечто похожее на мутное стекло. А за ним событие, способное ответить на его запрос. Взору предстало огромное помещение. Оно показалось смутно знакомым: высокие своды терялись в полумраке, темные стены — то ли камень, то ли дерево. Не разобрать. Большой овальный стол с потемневшей от времени столешницей. А за ним множество людей. Их силуэты были размыты, а лица оставались нечёткими, и рассмотреть их не получалось, как он не вглядывался. Всё смазывалось как при чудовищной близорукости. Мертвец всмотрелся изо всех сил, прислушался к репликам.

— …инициатива собрать совет поступила одновременно от меня и графа Кинерина, — говорил кто-то. Даже сквозь изнанку в голосе ощущались холод и власть. Мертвец попытался разглядеть говорившего, но различил лишь вытянутый силуэт в чёрном, стоящий у стола. Руки сложены за спиной, выправка как у истинного аристократа. — С вашего позволения, начну я. Прошу отнестись к тому, что я сообщу, предельно серьёзно.

Поначалу Мертвец решил, что проводник ошибся и показал неверное видение. Он уже собирался изменить запрос, но следующие слова заставили его замереть.

— …департамент внутренних расследований столкнулся с чрезвычайной угрозой. Неоднократно поступали сведения о возникновении различного рода аномалий. Лучшие агенты проверили их достоверность. На данный момент нет сомнений: это реальность, а не слухи.

Сердце Мертвеца забилось быстрее. Привлечь внимание к проблеме стоило немалых усилий.

Кто-то за столом дёрнулся от неожиданности, но остальные силуэты наоборот застыли, как статуи.

— …мы определённо имеем дело с надрывом, который к тому же не статичен, а хаотично расползается. — Говоривший умолк. Мертвец затаил дыхание.

По залу прокатился шелест — кто-то переговаривался вполголоса. Чей-то кулак глухо стукнул по столу.

— Это абсурд! — бросил один из мужчин. Его поддержал скептический ропот.

Реакция разочаровала. Справившись с первым удивлением, они занялись пустопорожними рассуждениями о происхождении надрывов, вместо того чтобы искать способ их устранения. Непосредственная причина стояла сейчас здесь, на изнанке, и с яростью сжимала кулаки.

— Как нам всем известно, — произнёс новый голос, ленивый и надменный, — надрывы возникают, когда демиург рвёт нити, не желая принять судьбу и не в силах её изменить. Вам удалось найти виновных?

Мертвец скривился. Как мало они знали. Как много успели забыть.

— В данный момент всё вверенное мне ведомство работает над этим. Уверяю, я сделаю всё возможное, чтобы найти виновников и предать их правосудию. — Силуэт в чёрном шагнул к столу. Его движения были плавными и опасными. — Однако наказание преступников не устранит проблему. Мы должны найти способ закрыть надрыв.

Мужчина говорил спокойно и твердо, не повышая голоса. Явно привык к неукоснительному повиновению.

— Ситуация напряжённая. Очагов пока немного, но их количество растёт. И будет расти в геометрической прогрессии. Аномалии не систематичны, опасны и неуправляемы.

Глава департамента пытался увести разговор от поиска виновных к устранению проблемы. Мертвец невольно проникся к нему уважением. Несколько силуэтов за столом наклонились друг к другу, совещаясь. Один нервно барабанил пальцами по столешнице, раздражающий дробный стук слышался даже сквозь изнанку.

— И что конкретно вы предлагаете, князь Тсаровский? — спросил кто-то.

Эта фамилия заставила Мертвеца вздрогнуть. Он хорошо помнил своих палачей. Нервная дрожь пробежала по телу, но он заставил себя слушать дальше.

— У меня нет решения, — ответил Тсаровский. — Это выходит за рамки юрисдикции моего департамента. Я здесь, чтобы услышать мнение совета и официально передать дело в департамент безопасности и чрезвычайных происшествий. — Он повернулся к противоположному концу стола. — Кажется, им заведует граф Кинерин? Я надеялся, что его сведения помогут пролить свет на ситуацию.

Поднялся силуэт тучного мужчины с проплешиной. Он двигался медленно, словно бы неохотно. Споткнулся о ножку стула. Кинерин, мрачно отметил Мертвец. С ума сойти, как выродилась эта семья.

— Ну, князь… — неуверенно начал граф. Руки его дёргались. Он то ли искал опору о стол, то ли нервно комкал что-то в пальцах.

с Вы же не можете ожидать… Я, собственно… не предвидел ничего подобного… Я хотел предупредить вовсе не об этом… — Он осёкся.

Мертвецу не нужно было видеть этого человека, чтобы понять: жалкий слизняк. Но он не испытал злорадства. Лишь холод. Когда-то его волновала справедливость и месть. Теперь он хотел только покоя.

— Что же вы видели? — потребовал Тсаровский.

Силуэт в чёрном шагнул ближе к графу. Такие приемы были Мертвецу прекрасно знакомы: пытается давить.

— Зрячего… — выдавил Кинерин севшим голосом.

В зале повисла тишина. Абсолютная. Даже барабанящие пальцы замерли. Кто-то шумно втянул воздух, и этот звук показался оглушительным. Сердце Мертвеца пропустило удар. Вот оно. Именно это он и хотел увидеть. Подтверждение того, что он изменил будущее. Запустил цепочку событий, которая должна вернуть Зрячего.

Кто-то истерически хохотнул, но тут же осекся.

— Кто он? — спросил другой голос недобро. — Где?

Древние рода столетиями уничтожали всё, что могло вернуть Зрячего: знания, техники, церемонии, хроники. Даже религию превратили в инструмент пропаганды, объявив Зрение богопротивным даром. И вот теперь перед ними возникла угроза, с которой они не могли справиться самостоятельно. Кинерин неуверенно покачал головой.

— Я не знаю. Не видел его лица, не знаю имени. Он всё время был в тени. Я лишь знал, что он есть… и что он приближается. А с ним и…

Он замолчал.

— Что? — нетерпеливо спросил кто-то и требовательно ударил по столу. — Говорите же!

— Конец нашей власти, — глухо произнёл граф.

Зал взорвался. Голоса слились в возмущенный неразборчивый гул.

Мертвец простонал. После такого заявления совет сделает всё, чтобы уничтожить любого, кто попытается вернуть Зрячего. Такой подлянки от Полотна Судеб он не ожидал. Полотно было полуразумно. Обладало подобием воли. Ненавидело его. И было изощрённым в возмездии. Он надеялся, что инстинкт самосохранения и жажда жизни возьмут верх и оно если уж не поможет, то хотя бы не станет мешать. Но это… Это было всё равно что выстрелить себе в колени, чтобы при падении повалить противника. От былой радости остался лишь горький привкус.

Значит, Зрячий появится. И на него объявят охоту. Найти и уничтожить Зрячего — одного, без поддержки и наставников, неопытного и не обученного — легче, чем кажется. Кому как не ему было это знать?

А значит, ему нужны союзники.

— Что с этим Тсаровским? — спросил Мертвец. Он легонько пнул проводника, который заскучал и вцепился зубами в ботинок. — Покажи мне, кто он такой.

Монстр разжал челюсти и вильнул хвостом. Зал совета исчез. Перед глазами замелькали образы прошлого этого человека. Сквозь мутный заслон изнанки удавалось уловить немногое: жестокая, властная мать. Деспотичный отец. А вот дядя… Дядя был его настоящей семьёй. Пока его не убили. Горячая юношеская влюблённость в безродную девчонку. Угрозы родителей. Попытки побега — тот еще бунтарь. Брак по расчёту, но и любимая женщина тоже рядом. Образы смазались. Чёрная смерть. Огромная, океаническая боль. Нельзя получить всё.

Мертвец не чувствовал жалости. Боль этого человека была ничем по сравнению с его собственной.

— Хватит, — оборвал он.

Проводник вопросительно уставился на него жуткими алыми глазами.

— Покажи мне кандидата. Самого вероятного.

Когда-то сотни входили в испытание, чтобы лишь один обрёл дар. Но нужно быть реалистом — ввести в испытание даже нескольких кандидатов сейчас невыполнимая задача.

Придётся поставить всё на одного.

Перед глазами снова замелькали образы. Мертвец выругался сквозь зубы. Она же еще совсем ребенок. И ждать придется долго. Десять лет. Десять лет кропотливой работы, лжи и манипуляций. Десять лет боли. Десять лет вынужденных убийств. Десять лет балансировать на грани: подтолкнуть девчонку к испытанию и не дать совету понять, что происходит. Не дать им найти её раньше времени. Каждый день жить с мыслью, что один просчёт — и всё придётся начинать сначала. Хуже. Что всё может быть зря. Всё может рухнуть. И он никогда не обретёт покой.

Мертвец медленно выдохнул. Что ж. У него впереди много работы. Для начала он подберётся к Тсаровскому. Близко настолько, насколько это возможно. Станет тем, кому тот доверяет. На кого полагается. К кому прислушивается. Задача не из простых. Но у него впереди десять лет. Достаточно времени, чтобы найти решение. Мертвец поднялся с корней, стряхнул пепел от благовоний. Пора возвращаться.

Всё только начинается.

______________________________________________________________________________________________________

[1] Новая эра ведет отсчет с момента, когда князь Демис сверг своего брата тирана Тавеса и занял трон. Для этого, согласно легенде, он купил браслет с такой судьбой у демиурга. Демиурги тогда назывались ткачами, жили обособленным племенем в Рицийском княжестве и сторонились политики. Всё, чем они занимались, — предотвращали природные катаклизмы и стихийные бедствия. Сев на престол, Демис пригласил мудрейших и способнейших мужей из них возглавить его совет. Риция под руководством демиургов во главе со Зрячим пришла к невиданному доселе расцвету. Она поглотила воинственные варварские племена в округе и заняла весь Виррийский континент, переименовавшись в Виррийскую Империю, коей и остается по сей день. С собой ткачи принесли свою веру, с их приходом в совет Риция оставила многобожие и по всей стране воздвигли храмы Всеокому — их единственному божеству, а жрецов сменили их мудрецы.

Часть 1. До

Заглянем в лицо трагедии. Увидим ее морщины,

ее горбоносый профиль, подбородок мужчины.

Услышим ее контральто с нотками чертовщины:

хриплая ария следствия громче, чем писк причины.

Здравствуй, трагедия! Давно тебя не видали.

Привет, оборотная сторона медали.

Рассмотрим подробно твои детали."

Иосиф Бродский "Портрет трагедии"

Глава 1

Эта история похожа на паутину, которую плел слепой обдолбанный паук с шизофренией. Сейчас понимаю, что в некотором смысле так оно и было.

Но, прежде чем начну, давайте сразу обозначим на берегу: если вы искали безупречного героя, в которого можно сразу влюбиться, — то это точно не я. Я далеко не идеален, и эта история изобилует эпизодами, которых я по прежнему стыжусь. В некотором смысле эта история о том, как я, разгребая последствия своих ошибок, каким-то образом стал ответственным за разгребание чужих. И нет, у меня вовсе нет синдрома бога.

Честно говоря, пытаясь понять, как я вообще докатился до жизни такой, и внятно пересказать, что случилось, я даже не знаю, с какого конца начать. Пожалуй, для меня всё началось в ту ночь, когда Хён — мой старший брат — решил проверить, правдивы ли его видения. Мне тогда было лет десять, но я до сих пор помню те события до мельчайших деталей. Это произошло в конце августа. Помню запах скошенной травы, который щекотал ноздри вперемешку с запахом долгожданной ночной свежести, наконец наступившей после невыносимо жаркого дня. Помню, как мне чуть-чуть жали кроссовки и это действовало мне на нервы. Помню, каким огромным и зловещим было то дерево, на котором мы торчали с Хёном уже битый час, потому что он выбрал это нашим пунктом наблюдения. Хотя наблюдение — это громко сказано. Фонарей в этом захолустье не было, а узкая полоска месяца в чёрном небе совсем не давала света. По правде говоря, было темно, как в заднице незрячего[2], и мне было, мягко говоря, не по себе. На самом деле я был почти в ужасе.

— Хён, мне страшно. Давай уйдём! — занудил я, пытаясь разглядеть во тьме хотя бы силуэт брата.

Гордиться нечем: я был капризным десятилеткой, нудить было так же свойственно мне, как дразнить Милли — мою младшую сестрёнку. Мы с Хёном сидели на ветке этого дурацкого дерева, напряженно вглядываясь в темноту. Когда мы сбежали из дома, было далеко за полночь, а десять лет — это как раз тот возраст, когда еще боишься темноты, но уже стыдишься этого.

— Тир, кончай ныть, как малолетка, — услышал я раздраженный шепот Хёна, а через мгновение мне прилетел и подзатыльник. — Ты сам мне не поверил. Теперь убедишься.

— Я передумал. Я тебе верю. Пошли домой, а? — хоть я и был мелким, но изо всех сил старался казаться взрослым.

— Ладно, пошли, — обманчиво легко согласился брат. — Заодно расскажем маме, кто на самом деле выпустил пауков в доме.

Это была весёлая игра моего собственного изобретения. «Паучьи прятки» удались бы на славу, если бы только пожилая домработница — тетушка Ирида — не свалилась в обморок, застав нескольких паучков у себя в постели. Я хотел свалить всё на четырехлетнюю Милли. Родители обожали её и никогда не наказывали, но великодушный Хён взял вину на себя и сказал, что это была его затея.

Ему было уже тринадцать, и теперь его не наказывали, как в детстве, а просто читали нравоучения. Хён говорил, что это ещё хуже, но я был не согласен.

Я насупился и собирался что-то возразить, но в этот момент вспышка огня вспорола тьму, а следом появились чёрные клубы дыма, в которых ночное небо приобрело мутно-серый оттенок.

— Горит! — завопил я.

— Я же говорил! — брат тоже перестал шептать, в его голосе торжество смешивалось с ужасом. — Бежим! — скомандовал Хён, перебираясь на ветку ниже. — Нужно разбудить людей в доме, иначе они все погибнут.

Он ловко спускался по дереву, а мне вдруг стало по-настоящему страшно. Я осторожно переступил на соседнюю ветку. Нога едва не соскользнула.

— Тирилл, ты скоро?! — нервно спросил Нильхен.

— Ты беги, я догоню, — сказал я, переступая на следующую ветку.

Хруп. Ветка надломилась. Я попытался за что-то уцепиться, неловко взмахнув руками, но не успел и полетел вниз, ломая ветки на пути к земле. Удар был таким сильным, что я взвыл. Послышался хруст, а следом по левой ноге растеклась невыносимая боль. Я захлёбывался криком и слезами, едва различая силуэт брата, нависший надо мной и в ужасе повторяющий:

— Тир, я сейчас... Я позвоню в скорую... — мне показалось, что Хён прерывисто дышит, и я испугался, что он начнёт задыхаться, как во время приступа. — И в пожарную... Разбужу людей и вернусь, хорошо? Потерпи пожалуйста!

От боли, я даже не смог ничего ответить, только стонал и глотал слёзы. Я не знал точно, сколько не было Хёна. Наверное, минут десять, но для меня они тянулись как часы. Я слышал, как переполошились люди на улице, слышал шум, крики, плач. Слышал звук сирен и треск пламени. Потом наконец вернулся брат, чумазый от копоти, с заплаканным лицом.

Всё дальнейшее было, как в тумане. Врачи, носилки, чьи-то причитания и слёзы и, наконец, — забытье.

***

Следующее, что я помню, как очнулся в больнице от тихого шелеста смутно знакомых голосов. Кто-то переговаривался совсем рядом.

— Давно это началось? — требовательно спросил женский голос, и я наконец узнал его. Мама здесь.

— Полгода назад, — голос Хёна был таким глухим, что я еле расслышал слова.

— Почему ты ничего не сказал?

— Не хотел, чтобы вы беспокоились. Или подумали, что я ненормальный, — бесцветно пробубнил брат.

— Это очень серьезно, Хён, — голос матери был строгим и грустным. — Тебе повезло, что Тирилл просто сломал ногу. Он мог умереть.

— Но это случайность! — воскликнул Хён. — Он просто упал с дерева.

— Это не случайность, — горько сказала мама. — Он пострадал, потому что был там, где не должен был быть. Потому что ты привёл его туда. Я должна была...

— Мам... — я с трудом разлепил глаза.

Мама вздохнула и осеклась, так и не договорив.

— Поговорим позже, — сказала она Хену, подошла ко мне и нежно провела ладонью по моему лбу. — Что малыш? — ласково спросила она.

На ней были простые темные брюки и молочно-белая блузка. Светлые волосы были забраны в неряшливый пучок, будто она собрала их второпях, на лице застыло тревожно-усталое выражение лица, а в глубине каре-зеленых глаз, которые унаследовал и я, плескался страх.

— Те люди... в горящем доме... они живы? — спросил я. Мама кивнула. — Тогда не ругай Хёна. Он всех спас. Он хотел помочь.

Мама тяжело вздохнула, но ничего не возразила. А потом я услышал, как всхлипнул Хён за спиной у матери, а следом хлопнула дверь.

***

Из больницы меня выписали через три недели. За это время лето закончилось: листья только начинали желтеть, но температура упала и зарядили дожди — да не какие-нибудь теплые, а промозглые. Хотя осень обычно приходила поздно в этот маленький город, я тогда подумал, уныло косясь на ногу в гипсе, что, наверное, сломать ногу к осени не так досадно, как в разгар лета. Отец припарковал машину у дома и помог мне выйти. Всю поездку он был непривычно молчалив и задумчив, и это вызывало смутное беспокойство. Нет, степенность и спокойствие были ему свойственны, но меня он обычно не игнорировал. В детстве мы с ним неплохо ладили. Вообще-то я его обожал. Как можно догадаться, я был непоседливым ребенком, и мама всегда болезненно воспринимала мои царапины и синяки. А отец был невозмутимым, как скала, но при этом... чутким, что ли. Он работал учителем истории в старших классах местной школы, но обязательно уделял время нам с братом. Теплые карие глаза, темные в рыжину волосы и ни с чем несравнимая улыбка, немного грустная и понимающая, будто он всегда знал о тебе больше, чем ты предполагал. Таким я запомнил его из своего детства. И потом, каждый раз когда я скучал по отцу, перед глазами вставал именно этот образ.

Стоит признать, с Хёном у него уже тогда было гораздо больше общего. Они вообще были похожи. Хёну передалось и отцовское спокойствие, и любовь к истории, и даже внешность — цвет волос и глаз. А я пошел в кого-то из родственников — то ли в деда маминой линии, то ли в бабку по папиной, — но на родителей не похож совсем, только глаза мамины. Иногда я даже немного ревновал Хена к отцу, но так, без драмы.

Когда мы вышли из машины, я дернул отца за руку:

— Раз у меня нога сломана, я теперь в школу ходить не буду?

Сам знал, что сморозил глупость, но хотелось привлечь его внимание и вызвать какую-то реакцию, чтобы он усмехнулся или посмотрел укоризненно, или сказал что-то вроде: «Конечно, можешь сидеть целыми днями с Милли, то-то мама обрадуется. А курс шестого класса можно и в следующем году освоить!» Однако он настолько ушел в себя, что даже не расслышал меня, просто помог забраться на крыльцо. В гнетущей тишине под моросящим дождем оно, казалось, скрипело сильнее обычного.

Городок, в котором мы жили, назывался Крячи. Он находился где-то на задворках огромной Виррийской империи, в тысячах километров от столицы. Еще совсем недавно он был поселком и разросся до города лишь пару десятков лет назад, поэтому еще не успел привыкнуть к своему новому статусу. Многие жители до сих пор имели в хозяйстве коров с курицами и участок с грядками возле дома. До сих пор на весь город приходилось всего лишь два жилых комплекса с многоэтажками, в одном из которых жили военные, направленные в это захолустье по службе, а другой построили для ведущих инженеров единственного местного завода, служившего основным источником дохода для большинства жителей. Остальная же часть города состояла из разношёрстных домов — одних побогаче, других совсем скромных, а некоторых до того старых, что наполовину ушли под землю. Наш двухэтажный дом, старый, но добротный, был чем-то средним между богатыми особняками местных то ли воров, то ли бизнесменов, а может, тех и других в одном лице, и непримечательными домами работяг, которые жили в Крячах поколениями и вели относительно зажиточную по местным меркам жизнь. Деревянный, выкрашенный в белый, с зелеными карнизами и наличниками на окнах и коричневой черепичной крышей, он казался уютным и загадочным одновременно. Я до сих пор помню его в деталях, хотя прошло уже много лет. Как скрипело то крыльцо, как пахла краска, смешиваясь с запахом черемухи возле дома, когда отец обновлял весной белый цвет, как мне всегда жутко хотелось провести рукой по окрашенным доскам, чтобы убедиться, что краска еще не высохла. Тогда я был счастлив и, разумеется, многого не понимал. Не знал, насколько маленьким и невзрачным был мой родной город. Не думал, как чувствовали себя мои родители, живя в нем уже более десяти лет. Я был ребенком, и весь мой мир состоял из этого дома, школы, игр во дворе и проказ со старшим братом.