Повелительница Сов

«…опять унесло ветром… не дотянуться… не докормить… все погибнут…»

Это был писк. Не птичий, а звериный, но полный такого безысходного, материнского ужаса, что моё собственное сердце ёкнуло в ответ, забыв на миг о страхе высоты. Я прижалась к холодной, шершавой поверхности скалы, затаила дыхание и мысленно, изо всех сил, как бросают спасательный круг, потянулась навстречу этому отчаянию.

«Кто здесь? Где вы?»

Из узкой, тёмной расщелины неподалёку, укрытой от прямого удара ветра каменным козырьком, донёсся ответ. Слабый, измученный, пронизанный болью, голодом и бесконечной усталостью.

«Дети… мои дети… Человек? Уходи… Не тронь… Не тронь их… Умрём, но не тронь…»

Росомаха. Взрослая, сильная, но в её сознании, к которому я вдруг, нежданно-негаданно прикоснулась, бушевали яркие, болезненные образы: железные, ржавые челюсти, впившиеся в заднюю лапу, невозможность пошевелиться, дикая, изводящая боль, и два маленьких, слепых ещё комочка тёплой шерсти, жмущихся к её истощённому, горячему боку. В её отчаянии не было злобы ко мне. Только всепоглощающий, дикий, первобытный страх за потомство.

«Могу помочь, — послала я мысль, облекая её в простейшие, животные образы: покой, кусок мяса, освобождение. — Покажи, где ты?»

Через узкую щель в скалах, протиснув голову, я увидела её. Большую, могущественную зверюгу, но страшно исхудавшую, с взъерошенной, тусклой шерстью. Её задняя лапа была неестественно вывернута и зажата в безжалостных челюстях старого, покрытого рыжей коррозией капкана. Рана вокруг почернела и опухла, издавая сладковато-гнойный запах. Рядом, в углублении, уткнувшись мордочками в её бок, жались два слепых, серых детёныша, тихо поскуливая.

Разум кричал: «Проходи мимо! У тебя свои проблемы! Две недели!» Но тело уже действовало само. Я осторожно, без резких движений, вытащила из своей походной сумки солидный кусок жёсткой, как дерево, вяленой оленины — последний щедрый подарок Ивана. Бросила его в расщелину, но не прямо к ней, а на почтительное расстояние, в угол. Пока она, рыча от боли и недоверия, но повинуясь всесильному инстинкту голода, волоча за собой капкан, поползла и принялась яростно рвать мясо, я медленно, сантиметр за сантиметром, подобралась ближе. Распевала что-то без слов — бессмысленный, успокаивающий поток шипящих и мурлыкающих звуков, в которые вкладывала один образ: «спокойно, я не враг».

Мои пальцы, уже почти нечувствительные от холода, нашли холодный, зазубренный металл. Механизм капкана заклинило намертво ржавчиной и, возможно, костью. Я вставила в щель между тугими пружинами рукоять своего ножа, навалилась на него всем весом, упираясь ногами в камень. Мускулы на руках и спине наверное вздулись от напряжения, в висках застучало. Металл заскрипел, застонал и, наконец, с резким, кошмарным щелчком, отозвавшимся эхом в расщелине, — разжался.

Росомаха дёрнула лапу, издав хриплый, болезненный звук, больше похожий на стон. Она отползла глубже в логово, яростно, без остановки вылизывая окровавленную, распухшую плоть. Потом подняла тяжёлую голову и посмотрела прямо на меня. Её маленькие, чёрные, невероятно умные глаза были полны не благодарности, нет — это сложное чувство было ей незнакомо. В них читалось признание. Факт. «Ты сделала это».

И затем в моё сознание, минуя слова, чётко и ясно, как луч света в темноте, легла целая картина: узкая, почти невидимая тропка, петляющая вверх по южному скальному склону, в обход самых коварных осыпей и нависающих карнизов. И чувство… не долга, не дружбы. Простое животное: «Мой долг оплачен. Дети спасены. Путь — твой. Информация в обмен на жизнь…»

Она скрылась в глубине логова, прикрыв собой щенков, и больше не посылала ни одной мысли.

Я отползла назад, прислонилась к скале. Сердце колотилось, бешено вырываясь из груди. Дышать было трудно. Я смотрела на свои окровавленные (её кровью) и дрожащие от перенапряжения руки. Это было не колдовство. Не магия в привычном смысле. Это была первая, честная, почти что деловая сделка с этим миром на его жестоких, но прямых и понятных условиях.

Указанный ею путь оказался не просто спасительным — он был единственным. Он был труден, почти непроходим для неподготовленного человека, петлял и требовал невероятной выносливости, но он вёл туда, куда нужно — вверх, к южному склону. Каждый метр давался ценой содранной кожи, натруженных до спазма мышц и леденящего страха перед пропастью, зиявшей справа. Но я карабкалась. Теперь у меня была не просто цель. Была тропа. И первая, крошечная ниточка взаимопонимания с этим суровым миром. Он говорил со мной через разум своих созданий. И я, начала учиться отвечать.

Я продвигалась вверх, метр за метром, и каждый из них был отдельным договором с гравитацией, страхом и собственным телом. Путь, подсказанный росомахой, оказался хитрой системой едва заметных уступов, скрытых трещин и карнизов, обходивших самые опасные участки — рыхлые осыпи, готовые обрушиться под ногой, и гладкие, отполированные ветром плиты.

Обход не означал лёгкость. Порой приходилось буквально висеть на пальцах, ища зацепку для ноги, чувствуя, как верёвка, привязанная для страховки к одинокому выступу, натягивается и поскрипывает с угрожающим звуком.

Мысли метались, как испуганные птицы в клетке.

«Зачем я это сделала? Зачем согласилась? Из-за страха? Из-за гордости? Чтобы доказать кому-то, что я не просто «крапленая»?»

Пальцы в перчатках уже не чувствовали холода камня — они онемели, превратившись в неуклюжие крючья.

«Две недели. Больше половины уже ушло на дорогу сюда. А я даже не начала искать эту чёртову птицу…»

Ветер, завывающий в ущелье, казался насмешкой. Он приносил с собой ледяные брызги с где-то висящего ледника и запах пустоты — сырой, минеральный, абсолютно безжизненный.

И тогда, неожиданно, всплыло воспоминание. Не о Сергее, не о Москве. О двух походах в горы.

Один… Мы с подругами, полные энтузиазма, на Кавказе наняли инструктора. У нас было всё: лёгкие, дышащие мембранные куртки, треккинговые палки из карбона, навигаторы, термобельё, аптечка на все случаи жизни, даже портативный кислородный баллончик «на всякий случай». Мы шли по маркированной тропе, смеялись, фотографировали, а вечером пили грог из термосов, укутавшись в дорогие пуховки. Самым страшным был внезапный дождь, промочивший рюкзак одной из девушек. Тогда это казалось «экстримом», приключением, поводом для хэштегов. Инструктор мягко журил нас за лишний вес в рюкзаках, за неправильную шнуровку ботинок. Какой же это был детский сад по сравнению с этим!

И в Альпы. Три года назад. Корпоративный тимбилдинг «На пределе возможностей». Мы, два десятка менеджеров, должны были провести ночь в высокогорном приюте.

У нас были надувные матрасы, пуховые спальники с комфортной температурой до минус десяти, газовая горелка, на которой наш гид Валера, суровый парень с бородой, варил нам глинтвейн в огромной кастрюле. Мы сидели в тесном, пропахшем дымом и мокрой шерстью деревянном бараке, пили из железных кружек, смеялись, рассказывали страшилки.

Холод за стенами был декорацией, элементом экстрима, за который компания заплатила большие деньги. Я тогда сломала ноготь, цепляясь за поручень на подъёме, и это было самой большой «травмой» дня. Ночью в спальнике было жарко, я даже расстегнула его. За окном выла настоящая метель, но она казалась такой далёкой, такой ненастоящей по сравнению с теплом нашего маленького, купленного за деньги уюта.

«Как же мы были глупы», — пронеслось сейчас в голове. Этот «экстрим» был игрой. Красивой, дорогой, но игрой с почти стопроцентной гарантией безопасности. Здесь не было гида Валеры. Не было горячего глинтвейна. Не было гарантий. Здесь был только камень, ветер и я.

Сейчас у меня была грубая верёвка, впивающаяся в ладони, простой ледоруб, который я боялась использовать, потому что не умела, и нож. Нож Ивана. Он один был лучше всего того снаряжения. Он был реальным. Он спас росомаху. И, возможно, спасёт меня. Эта мысль придала немного сил. Я не туристка. Я — участник жестокой игры на выживание, правила которой пишутся по ходу дела.

Подъём становился круче. Воздух разрежался, каждый вдох требовал усилия, в висках застучал лёгкий, навязчивый звон. Я продиралась сквозь заросли карликового, колючего можжевельника, цеплявшегося за жизнь в трещинах, и наконец, выбившись из последней, почти вертикальной расщелины, вылезла на узкий, изогнутый карниз под самым гребнем ущелья. Ветер здесь был настоящим хозяином. Он выл, рвал одежду, пытался сорвать с уступа, и мне пришлось прижаться к пригретому на солнце камню, чтобы отдышаться и осмотреться.

И вот, подняв голову, я увидела Их.

Недалеко, почти прямо надо мной, на небольшом уступе, защищённом от ветра каменным козырьком, лежало гнездо. Не аккуратная постройка, а небрежно, яростно сложенная куча толстых, обломанных веток горной сосны, перемешанных с белесыми костями, перьями и клочьями шерсти. Оно выглядело не домом, а крепостью, построенной в отчаянии. И в нём, прижавшись спиной к скале, сидела ОНА.

Кречет-альбинос. Не мифический дух гор, не благородный символ с герба. Огромная, мощная, потрёпанная жизнью птица. Размах её крыльев, даже сложенных, казался невероятным. Её белизна была не ослепительной, а грязноватой, испачканной в пыли, следах борьбы и помёте. Перья на груди взъерошены, одно на крыле неестественно торчало, сломанное. И глаза… Алые, как раскаленная до предела лава, как две капли запекшейся крови. В них не было животного безумия или слепой злобы. В них была всепоглощающая, холодная, замученная отчаянием ярость. Ярость загнанного в угол существа, которое уже потеряло всё.

Рядом с ней, вплотную к гнезду, лежал второй кречет. Самец. Его оперение было серо-сизым, красивым и строгим. Но одно крыло было вывернуто под невозможным, неестественным углом, шея изогнута. Он был мёртв. И недавно. От него ещё не пахло тленом, только разило холодом и неподвижностью.

И тут её мысли, тяжёлые, и неумолимые, как камнепад, ударили в моё сознание, не спрашивая разрешения. Это был не образ, не картинка. Это была суть, сгусток чистого чувства:

«Мой. Мёртв. Ничего нет. Ничего не нужно. Уйти. Или умереть…»

Она не бросилась на меня, не издала угрожающего крика. Она просто смотрела своими алыми глазами сквозь меня, в пустоту за спиной. Я для неё не представляла интереса. Я была просто ещё одним элементом враждебного, отнявшего всё пейзажа. Вроде ветра, камня или того чёрного, скользкого нароста на скале рядом с гнездом, от которого исходил едва уловимый, противный запах серы и гнили.

В этот миг всё задание герцога — «доказать взаимодействие», «принести перо», а уж тем более «приручить» это огромное, изломанное горем существо — показалось не просто сложным. Оно показалось верхом циничного, абсурдного безумия. Как можно «приручить» саму скорбь? Как можно требовать от неё покорности, когда единственное, что её держит здесь — это невозможность оставить тело того, кто был для нее всем?

Я стояла, вжавшись в скалу, и чувствовала, как моя миссия рассыпается в прах перед лицом этого простого, животного, абсолютного горя. Матвей послал меня не к птице. Он послал меня к воплощенной потере. Куда большей нежели моя потеря Сергея. Тот жив здоров и думаю даже по своему счастлив, а тут… Я не знала, что можно сказать такому существу.

День угас быстро, словно его заткнула чёрная пробка ночи. Выбираться вниз по отвесной стене в темноте было чистым самоубийством. Единственным местом, где можно было переждать до утра, оказался узкий карниз неподалёку от рокового гнезда. Он был чуть ниже и скрыт от прямого ветра нависающим каменным выступом, похожим на сломанный клык.

«Ночь. Камень. Метель», — устало прошелестела в голове мысль Букли, доносившаяся снизу, с подножья, где она с Шрамом ждали моего возвращения. «Холодно. Голодно. Страшно».

«Знаю», — мысленно ответила я, стараясь, чтобы ответ донёсся до них как тёплая волна, а не паника. Связь на таком расстоянии была тонкой, как паутинка, но я чувствовала их тревогу — острую, птичью, не знающую сомнений, только действие. Но действовать было нечем.

Я согнала с карниза острые камни, разровняла площадку насколько могла, затем расстелила свою безрукавку из оленьей шкуры мехом внутрь — большего утеплителя у меня не было. Сверху накинула плащ, подаренный в замке — грубый, из плотной, почти непромокаемой ткани. Ледоруб воткнула в расщелину, привязала к нему одним концом верёвку, другим обмоталась вокруг пояса — примитивная страховка от падения во сне.

Холод подбирался не снаружи, а изнутри. Он просачивался сквозь подошвы сапог, пробирался под одежду, заставлял зубы выбивать частую, мелкую дробь. Я достала последний сухарь — твёрдый, как камень, и принялась методично его жевать, заставляя челюсти работать, чтобы отвлечься. Запила глотком ледяной воды из фляги. Вкуса не было. Только функциональность выживания.

ГЛАВА 5

Сон настиг меня внезапно, провалом в чёрную яму истощения.

Я стою посреди бесконечного, пустого поля. Небо свинцовое, низкое. Под ногами — не земля, а сплошная сеть тонких, почти невидимых трещин, будто высохшая глина. Я слышу их. Они поют. Нет, они стонут. Тонкий, высокий, невыносимый гул боли, исходящий из каждой щели. Я пытаюсь идти, но с каждым шагом трещины расходится шире, из них сочится не кровь, а чёрная, тягучая смола, пахнущая серой и гнилью. Она обжигает края ран этого мира. Я хочу их заткнуть, залить, исцелить, но у меня в руках ничего нет. Только пустота.

И тогда сверху, бесшумно, опускаются две огромные белые тени. Букля и Шрам. Они не садятся мне на плечи. Они начинают летать над трещинами, и там, где проходит тень их крыльев, чёрная смола на миг затихает, трещина будто затягивается плёнкой из инея. Но это лишь иллюзия. Временное явление. Они не могут исцелить. Они могут только… указывать.

Шрам летит к одной, особенно широкой трещине, из которой валит густой, тёмный дым, и смотрит на меня. Его мысленный голос беззвучно кричит: «Здесь! Начинай здесь!» А Букля, мелькая, как белый мотылёк, носится над сетью мелких, тонких разломов, шепча: «Свяжи! Свяжи их! Светом!»

Но у меня нет света. Только пустота внутри, та самая, что привела меня сюда, в этот мир. И я понимаю, что это и есть инструмент. Я опускаюсь на колени перед большой трещиной, заглядываю в чёрную пульсирующую пустоту и… не пытаюсь её заполнить. Я просто слушаю. Вслушиваюсь в её гул. И в этот миг гул меняется. Из тоски в нём проступает… вопрос…

Проснулась от собственного стука зубами. Рассвета ещё не было, но чёрная тьма чуть посерела, обретая форму свинцового свода. Тело одеревенело, каждое движение отдавалось тупой болью в мышцах и суставах. Но в голове, поверх физического мучения, остался отзвук сна. Неясный, но важный. «Слушать. Не заполнять. Слушать…»

Осторожно повернула голову в сторону гнезда, скрытого теперь в предрассветных сумерках. Громоздкая белая тень на нём не шелохнулась. Она была всё так же неподвижна, как и её мёртвый самец, становился частью мертвого холодного камня. Но теперь, сквозь леденящий ужас задания, пробивалась крошечная, хрупкая догадка.

Может быть, герцог и Матвей ждали не «приручения». Может быть, они ждали чего-то другого, чего сами не понимали. А может, и не ждали ничего, отправляя меня на заклание. Но у меня не было выбора. Утром нужно было что-то делать. И этот странный сон о трещинах и пустоте, облетающих их белых крыльях, казался теперь единственной призрачной нитью, за которую можно было ухватиться в кромешной тьме.

Я присела на корточки, вжимаясь спиной в холодный камень, не пытаясь подойти ни на шаг ближе. Закрыв глаза, я просто… слушала. Не ушами, а той самой внутренней пустотой, о которой говорил мой сон. Я пропускала через себя её боль — не как свою, а как реку, мимо которой идешь, чувствуя её холод и мощное, бурное течение. Это была не жалость. Это было признание. Простые чувства. Без условностей.

И услышав едва ощутимый отклик, я послала мысль. Не образ покорности или подчинения, не ложные обещания еды или безопасности. Я собрала в пучок свои собственные обрывки потерь и отправила ей. Картину белой совы — Шрама, который много зим назад, так же нашёл свою первую пару мёртвой в снегу после ледяного дождя, и сидел рядом три дня, не двигаясь, пока голод не заставил его взлететь. Картину той пустоты, которая остаётся после ухода близкого — она не заполняется, никогда. Но вокруг неё, словно мох вокруг валуна, медленно, неумолимо начинает прорастать жизнь. Не замещая потерю, а просто… окружая её чем-то иным.

Кречет замер. Её красный, горящий взгляд впился в меня, потеряв тусклую пелену безразличия. Она не расправляла крылья для атаки, не щелкала клювом. Она просто смотрела, и в её взгляде читался шок.

«Ты… знаешь Боль? Настоящую? Ту, что выжигает изнутри?»

«Знаю», — послала я ответ, не уточняя. Пусть она думает о потерянной паре. Я имела в виду всё: разбитую жизнь на Земле, разлом внутри меня, тоску по дому, страх быть сожженной на костре. Это тоже была боль. Менее острая, но своя.

«Зачем пришла? Забрать моё перо? Забрать меня, как они всех забирают?» — мысль была тяжелой, как обломок скалы.

«Нет. Чтобы узнать. Почему он погиб. И чтобы ты… не была одна. Хотя бы сейчас. Пока я здесь».

Я просидела с ней несколько долгих часов. Не двигалась, не пыталась установить более тесный контакт. Мы просто делили пространство — узкий карниз, пронизывающий ветер, хрустальный холод и тяжёлую тишину, в которой звенела наша общая, но такая разная тоска.

Солнце прошло по небу дугой, и тени стали длиннее. И когда светило начало клониться к закату, окрашивая снежные вершины в кроваво-золотой цвет, она вдруг резко, всем телом, встрепенулась. Пыль и обломки перьев слетели с неё облачком.

Она встала во весь свой исполинский рост, расправила одно, здоровое крыло — второе, сломанное, висело плетью. Резко щёлкнув могучим клювом, вырвала из своего белоснежного, испачканного боевой грязью оперения — одно перо. Длинное, идеально сформированное маховое перо, сверкающее в косых лучах чистым, фарфоровым белым цветом. Она не бросила его в мою сторону. Просто открыла клюв, и перо, плавно покружившись, упало к моим ногам, на серый безжизненный камень.

«Возьми. Докажи им, что ты говорила с Призраком Ущелий. Так они меня зовут. И уходи. Пока я… пока я не передумала. Пока боль не вернулась и не сделала меня снова слепой. Завтра… завтра, возможно, я снова буду готова смотреть на небо. А не только на камни, где лежит он…»

Я медленно, почти благоговейно, наклонилась и подняла перо. Оно было удивительно лёгким и в то же время прочным, упругим. И оно было тёплым — не от солнца, а от тепла её тела, частицей которого было секунду назад.

— Спасибо, — прошептала я вслух, не в силах сдержать дрожи в голосе.

«Благодарствую», — поправил меня её мысленный голос, и в его тяжелой тональности впервые прозвучал лёгкий, едва уловимый оттенок чего-то, похожего на горькую, усталую усмешку. «Теперь иди, человек, который слушает. И пусть твоя пустота не поглотит тебя раньше времени…»

Я кивнула, не зная, поняла ли она этот жест. Собрала своё скудное снаряжение.

Спуск в наступающих сумерках был не из легких. Теперь я в теории знала, куда ставить ногу, какие выступы выдержат вес. Однако страх никуда не делся — он висел холодным комом под ложечкой, — но его оттенок изменился. Он стал трезвее, острее. Не «умру сейчас», а «жаль, не успеть до темноты». Тени сгущались с неестественной для равнин скоростью, заполняя ущелья синей, густой чернильной мглой.

Внутри, сквозь этот прагматизм, теплился странный уголёк — не триумфа, нет, печального облегчения. Я не приручила её. Встретилась. И этого, было достаточно. Перо, зажатое за пазухой, у сердца, было не трофеем, а пропуском. И долговой распиской перед этим миром, который только что открыл мне одну из своих самых болезненных, самых честных тайн.

Мысли путались, набегая волнами.

«Я сделала это. У меня есть доказательство». Облегчение.

«Но что оно доказывает? Что я могу сидеть и молчать рядом с чужой тоской? Разве этого ждал герцог?» Сомнение.

«Две недели. Сколько осталось? Пять дней? Шесть? Надо успеть добраться до проводника. А если он уехал? Если он не будет ждать?» Паника.

«А лошадь? Бедная, лохматая пегая кляча. Я привязала её к кривому деревцу. Есть ли там трава? Вода? Я даже не позаботилась… Не сдохла ли она? Не сорвался ли на неё камень? Или не напал ли волк?» Чувство вины, иррациональное, но острое. Она была единственным живым существом внизу, которое зависело от моего возвращения.

«А Призрак Ущелий… Она осталась одна. С мёртвым любимым. С опустевшим гнездом. С тем чёрным налётом на скале, от которого так скверно пахло. И оно напоминало ту жижу из сна. Завтра она снова будет готова летать? Или завтра боль нахлынет с новой силой, и она просто бросится в пропасть, последовав за ним?» Тяжёлая, чужая тоска, которую я теперь носила в себе, как глухое эхо.

Я не успела… Полная тьма настигла меня, когда до относительно пологого склона оставался ещё добрый час пути. Лазить по скалам на ощупь — верная смерть. Пришлось искать очередное убежище. На этот раз повезло меньше — лишь небольшая, неглубокая расщелина в скале, в которую можно было втиснуться, как в каменную щель. Никакого карниза, никакой защиты от ветра, который теперь гудел в ущелье, как в гигантской трубе, выдувая из души и тела последние крохи тепла.

Доела последние крошки сухаря, сделала последний глоток воды. Желудок, получив мизерную подачку, заурчал с новой силой. Голод из фонового ощущения превращался в навязчивую, тянущую боль. Я закуталась в плащ и шкуру, вжалась в камень, стараясь представить, что это не скала, а тёплая печь в избе Ивана. Не помогло.

И тогда, в этой ледяной, голодной и бесконечно одинокой щели, мне снова что-то привиделось. Не сон на грани потери сознания, а словно яркая вспышка на внутреннем веке.

Я видела поле. То самое, из прошлого сна, испещренные трещинами. Но теперь в его центре, на месте самой широкой расщелины, стояло дерево. Молодое, кривоватое, но живое. Яблоня. С его тонких веток капал не чёрный смолистый сок, а чистая, прозрачная смола, которая, падая на трещины, не запечатывала их, а… меняла. Края разлома переставали быть острыми, обожжёнными. Они покрывались тонким зелёным мхом, из которого выглядывали мелкие, белые цветы.

У корней дерева, обнявшись, спали две фигуры — взрослая и маленькая. От них исходило такое мирное тепло, что хотелось плакать от трогательности момента. А в небе над полем кружила не белая сова, а огромная, серая хищная птица. Не кречет. Что-то древнее, большее. И её тень, падая на землю, не несла прохлады, а как будто заштриховывала самые глубокие, самые тёмные раны, давая время затянуться, передышку.

Видение испарилось так же внезапно, как появилось. Оставив после себя не понимание, а странную, смутную надежду. И новую тревогу. Кто эти люди под деревом? Что за древняя птица? И причём тут яблоня? Было ощущение, будто я подсмотрела кусочек чужого, далёкого будущего, в котором у мира есть шанс. Но это будущее казалось таким хрупким, таким немыслимо далёким от этой холодной щели, голода и смертельного задания.

«Выжить, — прошептала я в темноту, прижимая к груди мягкое перо. — Сначала надо выжить и донести это. Всё остальное… всё остальное будет потом. Если будет…»

Где-то высоко над головой, в царстве звёзд и льда, оставалась гигантская одинокая птица со сломанным крылом и разбитым сердцем. А внизу, в кромешной тьме, ждала, возможно, уже мёртвая, лошадь. А между ними — я, застрявшая в каменной щели, с пророческим видением, которое не давало ни пищи, ни тепла, только непонятную, тяжелую ношу ответственности. Завтра будет решающий день. Или последний.

Дальнейший спуск дался быстрее, но не проще. Тело помнило путь вверх, мышцы, налитые свинцовой усталостью, безумно болели и я опасалась, как бы не подвели. Страх теперь был приглушённым. На душе было странно — пусто и светло одновременно, будто после долгого плача. Поймут ли они это в замке, что именно произошло, там, наверху? Или им нужно было именно подчинение?

Я торопилась, подсчитывая в уме дни. К своему удивлению, вернулась к месту условленной встречи у подножия ущелья на день раньше срока. Проводник, угрюмый пограничник, увидев меня целой, невредимой и — самое главное — с длинным белым пером, торчащим из-за пазухи, не смог скрыть искреннего, почти суеверного удивления. Его каменное лицо дрогнуло.

— Жива, — констатировал он, и это прозвучало как высшая похвала.

Больше ни слова. Но когда он подал мне воду из своей фляги, его жест был чуть менее резким, чем по пути сюда.

Обратный путь до замка пролетел в тяжёлом, но уже не враждебном молчании. Я почти не спала, прислушиваясь к ночному лесу, к далекому, утешительному уханью Букли, которая наконец-то могла лететь относительно неподалеку, а не ждать внизу. Лошадь, моя бедная пегая кляча, оказалась жива, хоть и похудела. Вид у неё был обиженный, но, кажется, она меня простила после мешка овса, «случайно» оставленного проводником.