На острове с миллиардером

Я не стала ждать продолжения этого взгляда. Развернулась и пошла к бригаде — проверять, насколько ровно они крепят новый каркас тента, оставив Корсакова стоять там, где стоял, с выражением лица человека, который только что проиграл спор, но пока ещё не готов это признать вслух.

* * *

Остаток утра прошёл в чистом, незамутнённом раздражении друг на друга — он несколько раз появлялся на террасе виллы, демонстративно с книгой, которую явно не читал, и каждый раз, когда перфоратор взвывал особенно громко, я ловила на себе его взгляд через двор, полный молчаливых, но абсолютно красноречивых проклятий.

К обеду тент был готов — новый, крепкий, без единого выгоревшего пятна. Я стояла под ним, проверяя, как падает тень, когда Корсаков снова появился — на этот раз без книги, с видом человека, который пришёл сказать что-то конкретное, а не просто позлиться на расстоянии.

— Лаврова, — сказал он.

— Корсаков.

— Завтра рабочие снова приедут?

— Послезавтра, — сказала я. — Электрика на кухне. Будет ещё громче.

Он на секунду закрыл глаза — видимо, мысленно прощаясь с надеждой на тихое лето.

— Вы делаете это специально, — сказал он, но уже без прежней остроты, скорее с каким-то мрачным смирением.

— Я делаю это потому, что мне нужно, — сказала я. — А специально я делаю только одно: не отступаю, когда кто-то говорит мне «нет» без объяснения причин.

— У меня есть причины.

— Тогда назовите хотя бы одну, — сказала я, скрестив руки на груди. — Реальную. Не «я заплатил за тишину» — это не причина, это требование. Причина — это то, почему вам так отчаянно нужна именно тишина именно сейчас.

Он молчал дольше, чем требовал простой отказ.

— Это не ваше дело, — сказал он наконец, и в голосе была не грубость — что-то более глубокое, что-то похожее на стену, выстроенную давно и очень тщательно.

— Справедливо, — сказала я, хотя внутри что-то царапнуло — не обида, а странное, неуместное любопытство, которому совершенно не было места в моём расписании. — Тогда и не ждите, что я остановлю ремонт без причины, которая перевесит мой долг перед владельцами этого отеля.

Мы стояли друг напротив друга — оба упрямые, оба злые, оба явно не собирающиеся уступать ни на сантиметр.

И где-то на периферии этой злости — там, куда я старательно не смотрела, — горело что-то совершенно другое, чему я пока отказывалась давать название.

— Это будет долгое лето, — сказал он наконец, разворачиваясь к вилле.

— У меня есть только это лето, — ответила я ему в спину. — Так что да. Будет долгим. Привыкайте.

Он не обернулся. Но остановился на секунду — ровно настолько, чтобы я успела заметить.

Потом ушёл.

А я осталась стоять под новым тентом, чувствуя себя одновременно победительницей этого конкретного раунда и человеком, который только что увидел в чужих глазах нечто, совершенно не вписывающееся в карту простого служебного конфликта.

Глава 3. Без лестницы

Звонок от Виктора Аркадьевича застал меня в разгар инвентаризации постельного белья — занятие настолько увлекательное, что я искренне обрадовалась любому поводу отвлечься. Радость продержалась ровно до момента, когда я услышала его голос.

— Марта Сергеевна, — сказал он, и в этом «Сергеевна» было столько нервной формальности, что я сразу поняла: разговор будет не из приятных. — Мне тут позвонил Андрей Михайлович. Высказал некоторые опасения по поводу шума на территории.

Я замерла с простынёй в руках.

— Он позвонил вам, — сказала я медленно, чтобы убедиться, что правильно расслышала. — Не мне. Вам.

— Ну, видимо, посчитал, что так быстрее решится, — сказал Виктор Аркадьевич извиняющимся тоном человека, который прекрасно понимает, что делает что-то не очень правильное, но всё равно собирается это сделать. — Марта Сергеевна, вы должны понимать ситуацию. Андрей Михайлович снимает виллу на очень... очень хороших для нас условиях. По сути, эта аренда сейчас покрывает половину операционных расходов отеля. Если он решит съехать раньше срока...

— Если он съедет раньше срока, мы потеряем половину текущего бюджета, — закончила я за него. — Я понимаю математику, Виктор Аркадьевич. Я просто не понимаю, почему вместо того чтобы прийти ко мне напрямую, он решил пожаловаться вам через мою голову.

— Возможно, потому что напрямую с вами договориться не получается, — сказал владелец отеля с такой осторожностью, будто разминировал что-то.

— Хорошо, — сказала я, сжимая в руке многострадальную простыню так, что костяшки побелели. — Что конкретно он попросил?

— Сократить количество строительных работ в утренние часы. И, по возможности... — пауза, в которой я уже слышала, что дальше будет ещё хуже, — пересмотреть концепцию вечерних мероприятий на террасе. Хотя бы на первое время.

— Пересмотреть, — повторила я ровным голосом, который стоил мне немалых усилий. — То есть отменить.

— Скорректировать, — мягко поправил он.

Я закрыла глаза. Досчитала до пяти. Не помогло.

— Виктор Аркадьевич, — сказала я максимально спокойно, насколько это вообще было возможно при пульсе, который колотился где-то в районе ста двадцати ударов в минуту. — Если я сокращу строительные работы и сверну вечерние мероприятия, у нас не будет отремонтированной террасы и не будет ужинов, которые привлекают гостей. У нас будет тихий, спокойный, пустой отель — именно то состояние, в котором вы меня наняли его спасать.

Долгая пауза на том конце.

— Я понимаю вашу позицию, — сказал он наконец. — Просто... постарайтесь найти компромисс. Хорошо?

Компромисс. Любимое слово людей, которые хотят, чтобы кто-то другой взял на себя всю неприятную часть решения.

— Постараюсь, — сказала я, потому что других вариантов ответа в этом разговоре не существовало.

Положила трубку. Посмотрела на стопку постельного белья перед собой с такой ненавистью, будто это она была виновата во всём произошедшем.

Потом пошла искать Корсакова.

* * *

Нашла я его на пляже отеля — он сидел в шезлонге с книгой, которую, судя по неизменной странице, так и не читал последние двадцать минут, и выглядел при этом крайне довольным собой.

— Вы позвонили владельцу, — сказала я, останавливаясь напротив него и перекрывая ему вид на море ровно настолько, чтобы это считалось демонстративным.

Он поднял глаза от книги — медленно, с явным удовольствием от того, что его прервали именно тем разговором, которого он ожидал.

— Позвонил, — подтвердил он без малейшего намёка на раскаяние.

— Вместо того чтобы прийти ко мне.

— Я приходил к вам, — сказал он, откладывая книгу. — Дважды. Результат был одинаковый оба раза — вы продолжали делать ровно то, что считали нужным, независимо от моего мнения.

— Потому что моя работа не строится вокруг вашего мнения.

— А моя аренда строится вокруг конкретных условий, — сказал он, поднимаясь с шезлонга, чтобы оказаться со мной на одном уровне. Высокий, спокойный, с тем выражением лица, которое я уже начинала ненавидеть особой, персональной ненавистью — выражением человека, абсолютно уверенного в своей правоте. — Условия нарушаются. Я использовал доступные мне рычаги. Это не саботаж, Лаврова. Это бизнес.

— Это удар исподтишка, — сказала я, чувствуя, как голос предательски повышается. — Вы не пришли спорить со мной. Вы пошли к человеку, который зависит от ваших денег, и используете эту зависимость как оружие против меня лично.

— Я использую её для защиты собственных интересов, — сказал он холодно. — Так же, как вы используете каждую возможность продвинуть свой план, не спрашивая меня. Разница лишь в том, что у меня оказались рычаги эффективнее перфоратора.

Это было до отвратительного логично. И именно поэтому бесило сильнее всего.

— Поздравляю, — сказала я, разворачиваясь, чтобы уйти, потому что оставаться рядом ещё хотя бы минуту грозило мне сказать что-то, о чём я бы потом жалела. — Вы выиграли этот раунд. Наслаждайтесь тишиной, пока она у вас есть. Я найду другой способ сделать свою работу — без вашего одобрения, раз уж с ним так сложно.

— Не сомневаюсь, — сказал он мне в спину с такой спокойной уверенностью, что захотелось развернуться и сказать что-нибудь резкое.

Я не развернулась. Хватит с меня одного унижения на сегодня.

* * *

Остаток дня прошёл в попытках придумать, как переформатировать план так, чтобы не нарушать хрупкое равновесие между «спасти отель» и «не довести единственного крупного арендатора до полного бегства». Получалось плохо. Каждый вариант либо требовал шума, либо требовал времени, которого у меня не было.

К десяти вечера я сдалась на сегодня и пошла проверять территорию отеля — банальный обход, который я делала каждый вечер, чтобы видеть место глазами гостя, а не только глазами человека с блокнотом.

Старый бассейн стоял пустым уже год — облупленная плитка, трещины по дну, ржавая лестница с одной стороны, демонтированная вообще с другой, потому что её признали аварийной ещё прошлой осенью. В списке моих дел значился отдельным пунктом «бассейн — решить судьбу: ремонт или засыпать».

Я подошла к краю, посветила телефоном вниз — хотела оценить масштаб трещин, чтобы примерно прикинуть стоимость ремонта.

Спустилась по сохранившейся лестнице — буквально на пару метров, чтобы рассмотреть дно вблизи. Сфотографировала трещины. Потом ещё несколько ракурсов.

Когда я повернулась, чтобы подняться обратно, лестница со скрипом отъехала от стены ровно настолько, чтобы стать совершенно бесполезной — то ли от старости, то ли просто не выдержала собственного веса под углом, под которым я её использовала.

— Так, — сказала я вслух пустому бассейну. — Это не очень хорошо.

Я попробовала встать на нижнюю ступеньку ещё раз — лестница угрожающе заскрипела и не сдвинулась с места, но и подниматься по ней дальше явно не собиралась. Стены бассейна были гладкими, без единого выступа, на который можно было бы опереться. Глубина — метра два с половиной, не смертельно, но более чем достаточно, чтобы оказаться запертой без посторонней помощи.

Я посмотрела наверх. Темно, безлюдно, основной корпус отеля метрах в пятидесяти, персонал давно разошёлся.

— Отлично, — сказала я вслух. — Просто отлично.

* * *

Минут через десять безуспешных попыток подтянуться по гладкой стене я услышала шаги.

Знакомые. Неторопливые. С той характерной паузой между шагами, которая принадлежала ровно одному человеку на этом острове.

— Лаврова? — раздался сверху голос Корсакова, в котором отчётливо звучало недоумение, смешанное с чем-то подозрительно похожим на сдерживаемое веселье.

Я подняла голову. Он стоял у края бассейна, глядя вниз с выражением лица человека, которому только что подарили лучший подарок за последние два месяца.

— Я застряла, — сказала я с максимальным достоинством, на какое была способна женщина, стоящая на дне пустого бассейна в темноте.

— Вижу, — сказал он. И, помолчав ровно столько, сколько требовалось для драматического эффекта: — Как символично.

— Корсаков.

— Нет, серьёзно, — продолжил он, явно не собираясь упускать момент. — Женщина, которая два дня подряд объясняла мне, что её ничто не остановит, застряла в дырке в земле, потому что не проверила лестницу перед спуском. Это даже поэтично.

— Вы можете помочь, а не комментировать, — сказала я сквозь зубы.

Он присел на корточки у края, рассматривая меня сверху с тем самым выражением, которое я мысленно классифицировала как «развлекаюсь на полную катушку».

— Знаете, что забавно, — сказал он. — Сегодня утром вы мне доходчиво объяснили, что моя тишина не входит в список ваших приоритетов. А сейчас, кажется, мой покой — единственное, что стоит между вами и ночёвкой на дне бассейна.

— Это шантаж, — сказала я, чувствуя, как злость накатывает новой волной, смешиваясь с унизительным осознанием собственной беспомощности.

— Это наблюдение, — невозмутимо поправил он, явно цитируя мои же слова из предыдущего разговора. — Совпадение терминологии случайно.

— Корсаков, серьёзно, — сказала я, уже без всякого достоинства в голосе. — Здесь холодно, темно, и я устала. Просто принесите верёвку или позовите Косту.

Он выпрямился, отряхнул колени — медленно, с явным удовольствием продлевая момент.

— Вы знаете, — сказал он, глядя на меня сверху с высоты своего полного, абсолютного превосходства в данной конкретной ситуации, — пожалуй, оставлю вас здесь ещё минут на пять. Подумать о жизни. О лестницах. О том, что не всё в этом мире решается одной силой воли и хорошим планом в блокноте.

— Вы издеваетесь, — сказала я, не веря собственным ушам.

— Считайте это компромиссом, — сказал он, явно наслаждаясь тем, как я ловлю собственное утреннее слово, брошенное обратно мне в лицо. — Вы хотели компромисс. Вот он: я не уйду совсем. Просто не помогу немедленно.

Он отошёл на пару шагов от края — недостаточно, чтобы скрыться из виду полностью, но достаточно, чтобы я почувствовала, насколько одинокой и взбешённой одновременно можно быть, стоя на дне пустого бассейна посреди тёплой южной ночи, в окружении человека, который явно решил, что сегодняшний день имеет полное право закончиться именно так.

— Корсаков, — сказала я уже почти умоляюще, хотя ненавидела себя за каждую секунду этого тона.

Он остановился. Обернулся — медленно, и в темноте я не могла полностью разобрать выражение его лица, но что-то в его позе изменилось, стало чуть менее насмешливым и чуть более внимательным, как будто он раздумывал, не зашла ли шутка слишком далеко.

— Минута, — сказал он наконец. — И я позову Косту. Не потому что вы попросили красиво. Потому что становится прохладно, а простуженный управляющий мне на острове ещё меньше нужен, чем шумный. Вдруг вы станете еще более невыносимой, хотя куда уж.

Он развернулся и пошёл к отелю — неторопливо, без всякой спешки, оставив меня стоять на дне бассейна одну, в темноте, кипящую от злости, в которой, помимо самой настоящей ярости, пряталось что-то ещё — мелкое, неприятное и до ужаса похожее на то самое чувство, которое я категорически запрещала себе называть вслух.

«Это будет долгое лето», — подумала я, глядя ему вслед.

Кажется, я начинала понимать, насколько долгое.

Пока Марта только знакомится со своим вредным миллиардером, хочу напомнить: «На острове с миллиардером»— часть цикла «Вредные мужчины».

Если вам нравятся герои, которые сначала ужасно раздражают, а потом заставляют сердце биться чаще, обязательно добавьте в библиотеку роман «Вредный подарок для миллиардера».❤️

Глава 4. Ночь

После истории с бассейном я не спала.

Не из-за стресса — хотя стресса хватало. Не из-за Корсакова — хотя мысль о том, как он стоял наверху и наблюдал за мной с видом человека, получившего именно тот вечер, на который рассчитывал, не то чтобы добавляла покоя. Просто в час ночи на острове было тридцать градусов, вентилятор в моём номере работал со звуком умирающего комара, и в голове крутилось то самое слово, которое Виктор Аркадьевич произнёс по телефону с такой мягкой, деликатной, абсолютно разрушительной интонацией.

Компромисс.

Я лежала на спине и смотрела в потолок, и в голове у меня, помимо фонового шума тридцати градусов и хронического недосыпа, крутилась одна мысль.

Илья тоже всегда говорил про компромисс.

* * *

Это было его любимое слово — такое же оружие, как улыбка или умение смотреть собеседнику в глаза ровно столько, сколько нужно, чтобы собеседник чувствовал себя важным. Илья умел делать из компромисса подарок — как будто он жертвует чем-то своим, идя тебе навстречу, хотя по итогу всегда оказывалось, что жертвуешь ты, просто не сразу замечаешь.

Сначала это выглядело так: «Я знаю, ты хочешь взять этот проект сама, но давай я подключусь, вдвоём быстрее». Потом: «Марта, я же не говорю отказаться от твоей идеи, просто давай немного скорректируем распределение ответственности». Потом — кредит, подписанный нами обоими, с моей квартирой в залоге, потому что «нам же нечего бояться, мы вместе».

Компромисс.

Когда проект начал тонуть, Илья скорректировал распределение ответственности ещё раз. Тихо, аккуратно, в нескольких переговорах, о которых я не знала, потому что слишком была занята тем, что тонула вместе с проектом.

Самое странное было не то, что он это сделал. Люди делают такие вещи — она знала, что мир устроен именно так, ещё до Ильи. Самое странное было то, что я не видела этого три года. Три года смотрела на человека каждый день, разговаривала с ним, спала рядом, строила с ним что-то — и не видела.

Это значило либо что я была дурой. Либо что он был очень хорош.

Оба варианта не нравились.

Поэтому теперь, когда кто-то умный и спокойный начинал говорить про компромисс — что-то в районе солнечного сплетения делало короткое характерное движение. Не страх. Скорее память тела о том, чем заканчиваются компромиссы с людьми, которые знают, чего хотят, лучше, чем ты.

Я встала в час ночи, оделась и пошла работать.

* * *

На острове ночью хорошо. Это единственная вещь, в которой я была готова с ним согласиться — с Корсаковым, с его тишиной, со всей его концепцией побега от людей. Ночью здесь действительно иначе: темнота не городская, a плотная, южная, с запахом сосны и моря одновременно, и звуки другие — только волны и цикады, и небо такое, какого в городе не бывает.

Я не собиралась этим наслаждаться. У меня был план — расстановка мебели на террасе, которую я откладывала два дня, потому что днём было слишком жарко работать физически, а ещё потому что — и вот это я себе честно признала только в час ночи, когда никто не слушал — я не хотела делать это у него на глазах.

Не потому что боялась.

Потому что он смотрел. Всегда — смотрел. С того момента как я приехала, этот человек наблюдал за мной с таким вниманием, будто я была задачей, которую он пока не решил, но уже понял, какого рода. И что-то в этом взгляде — спокойном, без злобы, абсолютно уверенном — задевало меня сильнее, чем звонок владельцу. Сильнее, чем история с бассейном. Сильнее, чем я готова была признать при свидетелях.

Так что в час ночи я надела короткий сарафан — единственное, в чём не было жарко совсем, — убрала волосы, взяла планшет и рулетку и пошла двигать мебель в темноте как нормальный человек.

* * *

Терраса выглядела иначе ночью. Лучше, честно говоря — мягче, без дневного резкого света, который безжалостно показывал каждое облупившееся место, каждый выгоревший пятачок. Ночью она была просто тёмной, и море внизу было тёмным, и где-то там, за водой, мигал один далёкий огонь — лодка или маяк, не разобрать.

Я сверилась с планом. Начала с лёгкого — плетёные кресла, небольшие столики на двоих. Это шло быстро.

Потом добралась до центрального стола.

Большой, деревянный, массивный до смешного — такие столы ставят в рестораны, которые хотят сказать «мы здесь навсегда». Этот, судя по весу, действительно собирался быть здесь навсегда и мнение управляющей его не интересовало.

Я уперлась с одного торца. Толкнула.

Ничего.

Попробовала тянуть за другой.

Ножки держались за плитку с личными претензиями.

Я зашла сбоку, попробовала сдвинуть по диагонали — теоретически самый выгодный угол — и стол наконец пошёл. Сантиметр. Потом ещё. Я поднажала, почувствовала, как плитка под подошвой неожиданно скользкая — ночная влага, роса, никто не думает об этом днём, — и в один момент поняла, что теряю баланс.

Не упала — устояла, схватившись за стол обеими руками. Но стол качнулся в обратную сторону и ножка приземлилась точно мне на мизинец.

Я сказала вслух всё, что думала. Коротко, ёмко и ни на грамм не профессионально.

— Вы в порядке?

Голос раздался от входа на террасу — низкий, ровный, без единой лишней интонации. Именно тот голос, который в данный конкретный момент я меньше всего хотела слышать.

Корсаков стоял у арки — в тёмной футболке, домашних штанах, волосы растрёпаны, как будто лёг, но не спал. В руке кружка. Смотрел на меня с выражением лица человека, который только что вышел за кофе и неожиданно обнаружил, что ночь стала значительно интереснее.

— В полном порядке, — сказала я сквозь зубы, отпуская стол и выпрямляясь с видом человека, у которого всё идёт строго по плану.

— Слышно было до виллы, — заметил он, кивнув в сторону своего жилища.

— Это было тихо.

— По меркам дня — да.

Он подошёл ближе — не спрашивая, не объявляя намерений, просто подошёл, как подходят к чему-то, что вызывает профессиональный интерес. Посмотрел на стол. На разметку мелом. На мой план, лежащий на соседнем столике.

— Сорок сантиметров влево, — сказал он. Не вопрос.

— Сорок два, — поправила я автоматически. — Иначе проход слишком узкий.

Он поставил кружку на перила, зашёл с противоположного конца стола и взялся за него двумя руками.

— Я не просила, — сказала я немедленно.

— Я знаю, — сказал он, как будто это было абсолютно нейтральной информацией, никак не влияющей на то, что он делает. — Толкайте.

* * *

Мы двигали стол.

Вдвоём он пошёл легко — четыре секунды, и ножки встали ровно на разметке. Я выпрямилась, проверила по линии. Идеально.

И не отошла.

Он тоже не отошёл.

Расстояние было — угол стола между нами, может полметра воздуха, может меньше, ночью сложно определять расстояния точно. Достаточно близко, чтобы чувствовать тепло — его или воздуха вокруг него, тридцать градусов, разница несущественная. Он был выше меня на голову, и я не привыкла смотреть на людей снизу вверх — не потому что маленькая, а потому что обычно успевала поставить себя так, чтобы плоскость была ровной.

Сейчас не успела.

Он смотрел на меня — не с привычным холодным анализом и не с тем насмешливым удовольствием, с которым наблюдал за мной в бассейне. Иначе. Внимательнее. Как смотрят, когда что-то до этого не сходилось — а потом сошлось, и теперь рассматривают с другого угла.

— Вы ночью работаете, — сказал он наконец, — потому что я позвонил владельцу.

— Я ночью работаю, — сказала я, — потому что днём жарко двигать мебель.

— Это тоже правда, — сказал он. — Но не вся.

Я посмотрела на него. Он не отвёл взгляд.

— Вы перешли на ночной режим, чтобы не пересекаться со мной, — сказал он просто, без обвинения в голосе, как говорят про факты погоды. — Чтобы убрать поле, на котором я мог снова сделать ход первым.

— Или просто потому что в три утра никто не звонит владельцам, — сказала я.

— Это тоже, — согласился он. — Но вы спрячетесь хоть в бассейн — это мы уже видели — лишь бы не показать, что вас задело.

Задело. Слово как укол — точный, в нужное место, без лишней силы.

— Меня не задело, — сказала я.

— Вас задело не то, что я позвонил владельцу, — сказал он, будто не слышал. — Вас задело то, что это сработало. Что нашёлся способ замедлить вас, которого вы не предусмотрели. — Пауза. — Вы не привыкли, когда что-то идёт не по плану.

— Все привыкают к тому, что что-то идёт не по плану, — сказала я с нажимом. — Это называется жизнь.

— Нет, — сказал он, и в его голосе появилось что-то другое — не холоднее, а медленнее, как будто он выбирал слова не для удара, а потому что думал. — Не все реагируют на это переходом в ночную смену, тремя часами расстановки мебели в одиночестве и взглядом человека, которому важнее сделать всё самому, чем позволить кому-то помочь.

Тишина.

Снизу море. Цикады. Тридцать градусов, которые никуда не делись с наступлением ночи.

— Откуда вы знаете про три часа, — сказала я.

— Потому что я тоже не сплю, — сказал он. — И моя вилла выходит на террасу. Мы это уже обсуждали.

Что-то в этом было неожиданно откровенным — то, что он это сказал. То, что он вообще стоял здесь, в час с чем-то ночи, вместо того чтобы лежать в своей вилле и наслаждаться тишиной, которую он так методично отстаивал последние три дня.

Я не стала думать об этом вслух.

— Вы правы, — сказала я вместо этого, и сказала это ровно, без кавычек, без интонации капитуляции. — Я не люблю когда что-то идёт не по плану. Особенно когда это происходит из-за человека, который использует финансовый рычаг вместо прямого разговора.