Дама за стеклом

— Почему?

— Потому что объяснить зрителей обычно легче, чем дом.

Николай почувствовал раздражение раньше, чем интерес. Зарецкая снова пыталась оставить за собой последнее слово и одновременно подсунуть следствию ещё одну красивую загадку.

— Ирина Николаевна, — сказал он, — если дом захочет дать показания, мы вызовем его отдельно.

Она усмехнулась и вышла.

Несколько секунд Лебедев молчал.

— «Другой дом, письма, деньги». Откуда?

Николай повернулся к Тарасову.

Тот уже держал раскрытую папку.

— Из бумаг Александра. Точнее, из черновой записки его поверенному. Я нашёл её, когда сверял расходы Фонда с бумагами, которые должны были уйти утром. Не стал перебивать опросы.

— Показывайте.

Лист был написан рукой секретаря, но внизу стояли две короткие правки Александра. Текст не выглядел как обвинительное заключение. Это была служебная помета: вместе с пакетом по старому заводскому делу утром передать в Управление уголовного сыска материалы, полученные двадцать второго января от одного из попечителей Фонда, «касательно злоупотребления доверием при частном спиритическом представлении, связанного с И. Н. Зарецкой и последующим сбором денежных средств».

Ниже стояла фамилия юриста и помета: «проверить приложения — переписка, квитанции, показания родственницы».

Лебедев перечитал дважды.

— Это даёт мотив опасаться Александра, — сказал он. — Не даёт доступа к креслу.

— И не доказывает, что она знала о записке, — добавил Николай.

— Но вопрос Сергею теперь зададим иначе.

Князь Сергей Сергеевич пришёл через несколько минут. Его вежливость стала холоднее, чем утром. Он сел, не снимая перчаток, хотя в комнате было тепло.

Николай положил перед ним не фотографию оптической пластины, а копию расходной ведомости.

— Вчера вы сказали, что не казначей Фонда и не знаете деталей оплаты Зарецкой.

— Верно.

— Но подготовку вечера вы обсуждали.

— Как член семьи и правления Фонда.

— Техническое оформление?

— В общих чертах.

— Частные платежи?

Сергей едва заметно поднял брови.

— Что вы называете частными?

— Те, которые не прошли обычной строкой кассы Фонда.

— Если вы нашли нарушение в бухгалтерии, спросите казначея.

— Петра Алексеевича мы уже спрашиваем.

— Тогда к чему я?

Николай не ответил сразу. Тарасов положил рядом копию одной из ведомостей: «сценическое оформление и свет», сумма, фамилия подрядчика, отдельная помета о расчёте через посредника.

— Вы поручали кому-нибудь оплатить дополнительную работу Зарецкой?

— Нет.

— Лично передавали деньги?

— Нет.

— Просили добиться появления именно Варвары?

Сергей впервые изменился заметно. Не побледнел, не вздрогнул — просто перестал смотреть на ведомость и перевёл взгляд на Николая.

— Это сказала Зарецкая?

— Я спросил вас.

— Тогда отвечу: нет.

— В служебном шкафу найден оптический элемент, который мог использоваться во время сеанса.

— «Мог» — хорошее слово.

— Положение фигуры в показаниях меняется в зависимости от места зрителя.

— Люди видят по-разному.

— Голос при этом слышат даже те, кто фигуры не видел.

Сергей положил перчатки на стол.

— Николай Арсеньевич, если вы хотите сказать, что вчерашняя Дама была сценической уловкой, скажите. Меня это не удивит. Я и до вчерашнего вечера не верил в привидения.

— Но пригласили медиума.

— Благотворительные вечера состоят не только из того, во что верит хозяин.

— Александр Сергеевич узнал о приглашении Зарецкой уже при гостях?

На этот раз пауза была длиннее.

— Возможно.

— Вы не предупреждали его раньше?

— Не считал нужным.

— Почему?

— Потому что он в последние недели превращал любую деталь в повод для новой ссоры. Я хотел, чтобы вечер прошёл спокойно.

— Сеанс с образом погибшей сестры должен был этому помочь?

Сергей сжал губы.

— Ирина Николаевна уверяла, что номер будет тактичным.

— Вы обсуждали с ней Варвару заранее?

— Как тему вечера.

— Двадцать второго января?

Сергей посмотрел на него внимательно.

— Даты я не помню.

— А то, что у Александра были материалы о прежней мошеннической постановке Зарецкой, помните?

Теперь молчание стало почти ответом.

Лебедев спокойно сказал:

— Сергей Сергеевич, это не вопрос о ваших чувствах к госпоже Зарецкой. Нас интересует, сообщали ли вы ей, что ваш брат намерен передать материалы полиции.

— Я мог сказать, что Александр недоволен её репутацией.

— «Мог»?

— Я не помню точной формулировки.

Николай почувствовал знакомое раздражение: Сергей снова не лгал там, где можно было сузить вопрос до безопасной формы.

— Хорошо. Тогда пока записываем так: вы обсуждали с Зарецкой тему вечера и могли предупредить её о недовольстве Александра, но отрицаете частную оплату и просьбу организовать появление именно Варвары.

— Записывайте.

— И ещё. Вы видели найденную пластину раньше?

Николай показал фотографию футляра.

Сергей посмотрел и ответил сразу:

— Нет.

— К служебному шкафу подходили?

— За последние годы — десятки раз. Вчера — не помню.

— До приезда Зарецкой осматривали место будущего сеанса?

— Да. Я говорил утром: был в галерее перед приёмом.

— Один?

— Несколько минут.

— Шкаф открывали?

— Не помню.

— К лечебному креслу подходили?

Лицо Сергея стало холоднее.

— Нет.

Николай отметил ответ. Его нельзя было смешивать с сеансом, как бы удобно ни складывались подозрения.

После ухода князя Тарасов выдохнул.

— У него каждое «не помню» дороже моего месячного жалованья.

— Не начинайте оценивать ответы по цене костюма, — сказал Лебедев.

— Я по интонации.

— Тем более.

Николай собрал планы свидетелей.

— Нам нужен ещё один проход по гостиной. Без людей. И Мельниковские точки.

Они вернулись в зал. Тарасов поставил карточки на места свидетелей, а техник по просьбе Николая принёс фотографию найденной пластины. Сам предмет уже упаковали и унесли.

Николай несколько раз прошёл от центральных кресел к боковой стене. На этот раз он не пытался представить женщину. Он смотрел на линии: откуда видно одну и ту же старую панель, где отражение могло наложиться на реальную глубину галереи, где портьера отсекала часть обзора.

Мельниковские точки съёмки оказались особенно полезны. На двух пластинах постановочная фигура относительно рам действительно сдвигалась так, как ожидалось при изменении позиции фотографа. Для обычного человека внутри галереи сдвиг был бы иным: он оставался бы привязан к полу и растениям.

— Пока только геометрия, — сказал Николай.

Тарасов стоял на месте пожилого попечителя.

— Отсюда её почти не собрать. Видна половина старой рамы и кусок растений.

— А голос?

— Если бы я не знал, куда смотреть, решил бы, что он прямо в комнате.

Николай повернулся.

— Вы слышите что-нибудь сейчас?

Тарасов сначала не понял, затем прислушался. Из служебной части донёсся мужской голос, приглушённый стеной.

— Слуги.

— Вот. Помещение само разносит звук. Значит, слова свидетелей «голос шёл от фигуры» без проверки ничего не стоят.

Лебедев стоял у дверей библиотеки.

— До полного технического осмотра формулируем осторожно: показания согласуются с ограниченной зоной визуального эффекта и более широкой зоной слышимости.

— Согласен.

Николай помолчал и добавил:

— И постановочная фигура фиксируется на фотопластине.

— Это тоже факт.

— А кадр после неё — отдельно.

Лебедев посмотрел на него.

— Вы возвращаетесь к двоению?

— Я не знаю, к чему возвращаюсь. Поэтому и оставляю отдельно.

— Так и сделаем.

В двадцать минут девятого дом снова напомнил о времени. На лестнице загорелись вечерние лампы, слуги закрыли внутренние ставни в боковых комнатах, из столовой донёсся звон посуды. Николай поймал себя на том, что уже давно не замечает усталости не потому, что она прошла, а потому, что стала постоянной. Плечи тянуло, во рту пересохло, но мысли оставались чистыми: именно сейчас коллективная история о единой Даме распадалась на измеримые куски.

Он вернулся в кабинет секретаря.

Тарасов сидел на краю стола, окружённый счетами, и переписывал номера документов в маленькую служебную книжку.

— Что есть?

— Больше, чем час назад, меньше, чем хочется.

— Хороший полицейский ответ.

— Учусь.

Тарасов подвинул две бумаги.

Первая была простой расчётной распиской: некий посредник подтверждал получение суммы «за дополнительное техническое обеспечение частного номера». Имя Зарецкой в строке назначения не стояло, но фамилия посредника совпадала с человеком, которого раньше использовало её агентство. Вторая бумага была копией платёжного документа с номером частного счёта, без указания владельца на этой странице.

— Откуда?

— В пакете подрядчика. Их бухгалтер оставил копии секретарю Фонда, потому что хотел закрыть расчёты сразу после вечера. Основной договор обычный, а вот это подшито отдельно.

— Почему?

— Видимо, чтобы не проводить через общую смету. Или потому что посредник не входил в официальный договор.

Лебедев взял бумагу.

— Владелец счёта?

— Сегодня не узнаем. Банк закрыт, официальный запрос уйдёт завтра через канцелярию, ответ раньше понедельника я бы не ждал. Но человека из расписки можно искать сейчас.

— Ищите, — сказал Николай. — Без разговоров о том, кого мы подозреваем.

— Я умею.

— Все умеют, пока не хотят получить ответ быстрее.

Тарасов поднял руки.

— Только адрес, место работы, кто передал бумагу.

— Именно.

Николай снова посмотрел на служебную записку Александра о материалах Зарецкой.

К вечеру у следствия появился по Зарецкой настоящий мотив: не абстрактная боязнь дурной славы, а конкретная угроза, что на следующий день Александр передаст полиции бумаги о прежнем мошенничестве. Рядом появилась и другая линия — скрытая оплата вчерашней постановки. Но ни одна из них не отвечала на вопрос о кассете.

И это было важно сохранить.

Он открыл записную книжку на новом развороте.

Слева написал:

«Положение видимой фигуры меняется с точкой наблюдения; найден съёмный оптический элемент».

Ниже:

«Кадр около 22:42: человеческой фигуры нет; на старой серебряной панели — слабое локальное двоение. Причина не установлена».

Справа:

«Постановочный оптический эффект — вероятно. Голос проверять отдельно».

Последнюю строку он оставил пустой.

Лебедев прочитал через его плечо.

— Зарецкую не добавите?

— Пока она связана с сеансом, мотивом и ложью. С кассетой — нет.

— Сергея?

— По нему есть мотив, участие в подготовке вечера и его собственные слова, что до приёма он бывал в галерее один. Оплату ещё проверяем. С кассетой связи пока нет.

— Так точнее, — сказал Лебедев.

Тарасов вернулся из коридора с телефонной запиской.

— Сторож подрядчика нашёл управляющего. Посредник из расписки существует. Завтра утром будет в городе, адрес дали.

— Быстро, — сказал Николай.

— Он живёт на Петроградской стороне и любит деньги. Такие люди обычно находятся легче идеалистов.

— Михаил Ильич.

— Молчу.

Но улыбка осталась.

Николай взял записку.

На ней были фамилия посредника, адрес и номер расчётной бумаги. Ниже Тарасов приписал номер частного платёжного документа, с которого пришла сумма.

Лебедев посмотрел на часы.

— Без пяти девять. На сегодня достаточно.

— Для свидетелей — да.

— Для вас тоже.

Николай хотел сказать, что у них ещё есть фотографии, но понял, что уже третий раз перечитывает одну и ту же строку в записке Тарасова.

Он закрыл книжку.

Из-за стены донёсся приглушённый бой часов. В гостиной гасили лишние лампы; после дня опросов дом возвращался к тишине. На столе оставались планы свидетелей, фотографии и расчётные бумаги — вещи, которые можно было сравнивать, измерять и проверять.

Большую часть Дамы можно было начинать измерять.

Но разобранный на свет, стекло и деньги сеанс ещё не объяснял смерти. От этой ясности легче не становилось: самое опасное было принять соседство двух тайн за доказательство того, что у них один источник.

Николай остановился у двери и ещё раз посмотрел на фотографию старой панели. Слабый двойной контур был почти смешон рядом с белой фигурой на предыдущих кадрах — техническая соринка, не более.

И всё же он не выбросил снимок в сторону объяснённого.

Тарасов протянул ему копию расчётной расписки.

— Это заберёте?

— В дело.

— А номер частного платежа?

Николай посмотрел на цифры.

— Отдельно. Завтра проверим, кому он принадлежит.

Тарасов убрал оригинал в папку.

На обложке уже стояла новая помета: «Расходы вечера. Частный расчёт».

И впервые за весь день у следствия появилась финансовая линия, которую можно было довести до конкретного человека, не спрашивая у стекла ничего.

Пояснения к главеПолупосеребрённая пластина — стеклянная пластина с частично отражающим покрытием; при определённом освещении может одновременно пропускать и отражать свет и использоваться в сценических оптических эффектах.

Расчётная расписка — письменное подтверждение получения денег или окончательного расчёта по конкретной услуге; служит бухгалтерским и доказательственным документом.

Параллакс — видимое смещение положения предмета относительно фона при изменении точки наблюдения; здесь помогает сравнить показания свидетелей, сидевших в разных местах.

Интерлюдия I

Босиком

Ночь с 23 на 24 января 2008 года

Одиннадцать фамилий занимали меньше половины листа.

Варвара перечитала их ещё раз, не позволяя глазам перескочить через строку только потому, что порядок давно выучился наизусть. Возле двух фамилий стоял возраст детей, возле одной — карандашная помета о больной матери. Для следователя это было лишним. Для неё — нет.

В официальной справке товарищества говорилось о разрушении узла высокого давления, непредсказуемом дефекте и ошибке персонала. На столе перед Варварой лежали копии бумаг, из-за которых слово «непредсказуемый» становилось особенно удобным.

Она сложила производственные документы в плотный конверт. Утром пакет должен был выйти из дома независимо от того, чем закончится сегодняшний разговор.

Рядом лежал другой конверт — маленький, кремовый.

Варвара придвинула чистый лист и начала писать. Несколько раз перо останавливалось, но не потому, что не хватало слов. Наоборот, слов было слишком много, а письмо требовало только тех, от которых уже нельзя будет отступить наутро.

На среднем пальце снова осталось чернильное пятно. Варвара раздражённо стёрла его краем промокательной бумаги: когда сердилась, она неизменно прижимала перо сильнее и пачкала руку, как гимназистка. Эта привычка злила её именно потому, что за столько лет так и не исчезла.

Закончив, она не стала перечитывать. Сложила лист, запечатала конверт, перевернула надписью вниз и убрала в верхний ящик письменного стола.

Не в пакет.

Отдельно.

Она накинула тёмный жакет и взяла большой конверт с копиями.

Дом ещё не спал. На первом этаже закрыли дверь, по дальней лестнице прошёл слуга, затем донёсся голос Сергея.

Значит, оба уже здесь.

Варвара собиралась пройти через стеклянную галерею к библиотеке, когда каблук правой туфли скользнул на стыке паркета и камня. Раздался сухой хруст. Она успела ухватиться за косяк.

— Прекрасно.

Каблук держался криво. Варвара сняла туфлю, сунула под ближайшую скамью, а через несколько шагов вернулась и оставила рядом вторую. Каменный пол галереи оказался холоднее, чем ожидалось, но за обувью она больше не вернулась.

После ноябрьской аварии Варвара слишком часто слышала, что бумага исчезает не сама по себе. Её теряют, переподшивают, отправляют на уточнение. Иногда законно. Иногда так, что потом никто не помнит, где искать нужный лист.

Оставлять единственный комплект в письменном столе было глупо.

Галерею ремонтировали вторую неделю. У дальней стены стояли защитные полотнища и стремянка. Проход к технической площадке был перехвачен переносной цепью; часть ограждения наверху временно сняли для работ с приводом фрамуг.

Варвара переступила через цепь и подошла к старой серебряной раме. Ей нужна была служебная полость за декоративной планкой.

Она поставила конверт на деревянный бортик и уже протянула руку к раме, когда заметила движение в стекле.

Собственное.

Варвара остановилась.

Отражение остановилось тоже.

Она повернула голову вправо. Женщина в тёмном жакете повторила движение.

Варвара подняла руку — отражение подняло руку.

Она почти рассмеялась над собой и шагнула назад.

Смех не вышел.

Варвара уже стояла неподвижно.

А женщина в старом стекле ещё заканчивала шаг.

Не больше мгновения: босая ступня, край платья, рука у рамы — и движение завершилось позже.

Варвара медленно выдохнула.

— Нет.

Она шагнула вперёд и обратно, подняла обе руки, повернулась через плечо. Теперь стекло двигалось вместе с ней.

Из сумочки Варвара достала серебряное зеркальце матери — круглое, тяжёлое, с потемневшей ручкой. Раскрыла его так, чтобы одновременно видеть лицо в маленьком зеркале и фигуру в старой панели.

Она коснулась щеки. Оба отражения повторили движение.

Опустила руку.

В зеркальце пальцы остановились вместе с ней.

В большом стекле кисть словно ещё чуть-чуть довершила движение.

Сердце ударило сильнее.

Варвара повторила жест.

Ничего.

Ещё раз.

Ничего.

Она прикрыла один глаз, затем другой. Задержка не повторилась.

— Очень смешно, — сказала она тихо.

Страх сменился раздражением. Если дело в усталости — это можно проверить. Если в старом стекле — тоже.

На деревянном бортике Варвара записала несколько строк: что увидела, у какой панели и чем проверяла зрение. Никакого объяснения — его не было. Лист сложила вчетверо.

Зеркальце почему-то не хотелось убирать обратно в сумочку.

Она рассердилась на себя и положила его рядом с бумагами.

Главное было не стекло.

Главное лежало в конверте.

За декоративной планкой оставалось узкое служебное пространство рамы. Плотный пакет проходил только боком, поэтому Варвара разделила копии и стала укладывать их внутрь.

Со стороны библиотеки послышались шаги.

Не один человек.

Один голос принадлежал Сергею.

Варвара посмотрела на открытую планку. Основной пакет уже лежал в доступной полости. Если знать место, достать его можно было быстро.

Слишком быстро.

В самом низу за серебряной подложкой темнела узкая щель.

Шаги приближались.

Она сунула туда сложенный лист.

Потом зеркальце.

Серебряный обод зацепился за край. Варвара нажала сильнее; зеркальце скользнуло вниз. Пальцами его уже было не достать.

Она закрыла декоративную планку и выпрямилась.

— Варя?

Александр появился в дверях первым. За ним шёл Сергей.

Варвара машинально поставила одну босую ступню на другую.

Сергей заметил это сразу.

— Почему ты без обуви?

— Одна туфля сломалась, а вторая не захотела оставаться без неё.

— Сейчас не время.

— Согласна.

Александр смотрел не на её ноги.

— Где бумаги?

— Какие именно?

— Не надо.

В голосе брата не было ни злости, ни обычной снисходительности. От этого становилось хуже.

— Сергей сказал, ты собирала копии внутренних документов.

— Сергей много чего говорит.

— Варвара.

— Да, собирала.

Сергей остановился по другую сторону цепи.

— Ты понимаешь, что это не благотворительные отчёты?

— Наконец-то мы с тобой в чём-то согласны.

— В этих бумагах закрытая производственная переписка.

— И предупреждение о регуляторах.

Александр прикрыл глаза — всего на мгновение.

Этого хватило.

— Вы знали.

— Не начинай, — сказал Сергей.

— Вы знали до аварии.

— Мы знали, что часть оборудования требует замены.

— Одиннадцать человек погибли.

— Мы помним.

— Нет. Вы помните число.

Сергей шагнул вперёд.

— Не смей.

— Сегодня я три часа сидела с женщиной, у которой муж утром ушёл на смену, а вечером его принесли в закрытом ящике. Она называла его по имени.

— Думаешь, я не знаю их имён?

— Назови.

— Пётр Карпов. Алексей Зотов. Иван Кожин. Семён Рогов.

На