Дама за стеклом

— Я шестьдесят один год наблюдаю людей, которые считают себя незаменимыми. Обычно им первым делом нужно поесть.

Он ушёл прежде, чем Николай успел ответить.

В большой гостиной мебель уже стояла не так, как вечером. Часть кресел вернули к стенам, рояль закрыли, ковёр у прохода свернули наполовину. По просьбе Николая слуги принесли ещё двенадцать одинаковых карточек и положили их на стол.

— Вернём всё как было? — спросил Лебедев.

— Не сразу. Сначала пусть каждый нарисует по памяти. Если мы поставим стулья заранее, они начнут вспоминать нашу расстановку.

— Хорошо.

Николай развернул принесённый Тарасовым лист. Это был грубый план музыкальной гостиной, библиотеки и части галереи. Тарасов уже нанёс двери, окна и расположение рояля.

— Откуда размеры?

— У Дорохова есть схема для пожарного надзора. Я срисовал только комнаты. Мебель не трогал.

— Правильно.

Лебедев провёл пальцем по свободному краю листа.

— Каждому отдельный маленький план. Отмечает своё место, направление взгляда и место фигуры. Не показываем предыдущие.

Тарасов уже доставал чистые листы.

— А если рисовать не умеет?

— Нам не портрет нужен, — сказал Николай. — Крестик поставить сумеет.

Первым пригласили Петра Алексеевича Веденина. Казначей Фонда выглядел старше, чем накануне: под глазами легли тени, воротничок сидел не так аккуратно, а в руке вместо портфеля он держал только очки.

Лебедев объяснил, что речь идёт не о новом полном допросе, а о проверке пространственных деталей. Веденин выслушал, надел очки и склонился над пустым планом.

— Где вы сидели во время первой части опыта?

— Сначала стоял у камина. Потом Ольга Дмитриевна пожаловалась, что ей мешает высокий господин впереди, и мы сели ближе к столу попечителей. Примерно здесь.

Он поставил отметку в центральной части гостиной, немного левее прямой линии на галерею.

— Отсюда вы видели женщину?

— Да.

— Целиком?

Веденин задумался.

— В первый раз — почти целиком. Вторая часть… кажется, хуже. Люди уже переместились.

— Лицо?

— Светлое. Молодое. Я бы не сказал, что видел черты так, как вижу ваши. Но мне показалось, что это Варвара.

Николай не поднял глаз от книжки.

— До того, как кто-нибудь произнёс её имя?

Веденин снял очки.

— Не поручусь. Кто-то шепнул «Варвара» почти сразу. Может быть, я уже услышал.

— Голос фигуры слышали?

— Да. Женский. Тихий, но отчётливый.

— Откуда он шёл?

Веденин снова надел очки и неожиданно рассердился на бумагу.

— Вот этого не скажу. Тогда казалось — от стекла. Сейчас, когда вы спрашиваете, понимаю, что мог ошибаться.

— Что именно говорил голос?

— Несколько слов. О памяти. Что-то вроде «не всё забыто». Точно не воспроизведу.

— Если рядом кто-то будет утверждать точную фразу?

— Значит, у него память лучше моей или фантазия.

Это прозвучало почти с облегчением.

Николай попросил его отметить на плане место, где стояла фигура. Веденин поставил крест ближе к правой от него части галереи.

— Уверены?

— Нет. Но если заставляете выбрать — здесь.

— Именно поэтому и заставляем.

Когда Веденин ушёл, Тарасов проставил на листе номер и время. Следующей пригласили Ольгу Дмитриевну Белецкую.

Она вошла с той собранностью, которая отличала людей, привыкших сами задавать пациентам неудобные вопросы. На Николая посмотрела внимательно, на Лебедева — чуть мягче.

— Я уже рассказывала всё утром.

— Теперь не всё, — сказал Николай. — Только то, откуда вы смотрели.

— Полезное изменение.

Белецкая отметила место почти рядом с Ведениным, однако фигуру нарисовала немного левее.

— Я видела лицо лучше, чем Пётр Алексеевич, — сказала она. — Во всяком случае, мне так казалось. Свет падал сбоку. Лоб, щека, волосы.

— Глаза?

Она помолчала.

— Глаза я дорисовала потом.

Тарасов перестал листать бумаги и поднял голову.

Белецкая заметила это.

— Не буквально. Я хочу сказать: сейчас в памяти у женщины есть глаза, но если спросить, видела ли я их тогда, не уверена.

— А голос? — спросил Лебедев.

— Слышала хорошо.

— Откуда?

— Из галереи.

— Из того же места, где стояла фигура?

Белецкая нахмурилась.

— Я не разделяла эти вещи.

— А сейчас?

Она посмотрела на план, потом на открытую дверь в музыкальную гостиную.

— Сейчас сказала бы, что голос был ближе. Или просто шире. Он не звучал как обычная человеческая речь из дальнего конца помещения.

Николай записал формулировку дословно.

— Что вы видели после второй части сеанса, когда обычный свет вернули?

— Людей. Отражения. Затем началась суматоха у двери.

— Женскую фигуру?

— Нет, — ответила Белецкая сразу.

Николай не сразу велел звать следующего. Он поднялся, разжал затёкшие пальцы и занял место, которое Белецкая отметила на плане. Отсюда дверной проём и край портьеры обрезали галерею иначе, чем от стола Веденина: одна из старых секций уходила из прямого обзора, а свет ложился на стекло под более острым углом. Этого было достаточно, чтобы не торопиться с общей схемой, и слишком мало, чтобы что-либо объяснять.

— Пока не переносим отметки на большой план, — сказал он, возвращаясь к столу. — Следующий рисует на чистом листе.

— И не знает, что уже получилось у остальных, — согласился Лебедев.

Николай провёл большим пальцем по затёкшей ладони. Голоса первых свидетелей уже начинали наслаиваться; несколько шагов по комнате помогли снова развести их.

— Теперь Громов.

Громов вошёл напряжённый, словно снова ожидал вопроса о засове.

— Сегодня дверь не трогаем, Тимофей Никитич, — сказал Николай. — Только сеанс.

Громов заметно расслабился.

Его место оказалось совсем иным. Во время первой фазы он стоял возле библиотеки и видел лишь часть старых панелей через проём.

— Женщину целиком видели?

— Нет, ваше благородие. Плечо, светлое платье. Потом она будто шагнула, и стало больше видно.

— Лицо?

— Нет.

— Голос?

— Слышал.

— Хорошо?

— Да. Хотя я был дальше от тех, кто сидел в гостиной.

Николай отметил это и попросил Громова поставить крест там, где тот видел фигуру. Крест оказался ближе к центральной старой секции, но заметно ниже и левее отметок Веденина и Белецкой.

— Второй раз?

— Тогда я уже больше смотрел на князя Александра Сергеевича. После первого появления он ушёл в галерею, а когда всё началось снова, мне велели быть возле библиотеки. Фигуру видел краем глаза.

— Она стояла там же?

Громов пожал плечами.

— Мне показалось — да.

— На бумаге не исправляйте. Оставьте, как сначала отметили.

После него Николай выслушал ещё троих гостей. Разговоры начали сливаться, и именно поэтому он менял порядок вопросов. Одного сначала просил описать свет, другого — положение собственного кресла, третьего — голос. Никому не позволял начинать с «я видел Варвару».

Пожилой член ревизионной комиссии Фонда, сидевший у самой боковой стены, признался, что фигуру вообще не видел.

— Я слышал, как ахнули остальные. Слышал голос. Увидел светлое пятно, когда привстал. Но женщину — нет.

— Почему вчера сказали городовому, что Дама появилась?

Он смутился.

— Потому что она появилась. Все же видели.

— Вы — нет.

Пожилой мужчина посмотрел на собственный план и после паузы исправился:

— Я — нет.

Николай не стал давить. Эта короткая поправка стоила больше ещё одной уверенной истории.

К семи часам на столе лежали девять маленьких планов. Лебедев закончил очередную запись и отложил карандаш.

— Перерыв.

— Ещё Мельников, — сказал Николай.

— Мельников никуда не денется. А вы сейчас начнёте задавать фотографу вопросы о еде, потому что сами не ели.

Тарасов спрятал улыбку в папку.

Николай хотел возразить, но Лебедев уже поднялся.

В комнате секретаря на боковом столе действительно ждали хлеб, холодная телятина, сыр и чайник. Николай ел стоя, просматривая планы, пока Тарасов раскладывал счета вечера.

— Вы всегда работаете во время ужина? — спросил Тарасов.

— Это не ужин.

— Тогда тем более.

— Михаил Ильич, если вы решили меня воспитывать, выбрали плохое время.

— Я не воспитываю. Я уточняю рабочие привычки начальства.

Николай посмотрел на него.

— Я вам не начальство.

— Невзоров сказал: по этому делу поручения Вересова выполнять как его собственные, если Лебедев не возражает.

Лебедев, наливая себе чай, спокойно заметил:

— Я уже начинаю возражать против формулировки.

— Видите? — сказал Николай. — У вас сложная служебная жизнь.

Тарасов улыбнулся и сразу снова стал серьёзным.

— По расходам есть странность. Фонд платил музыкантам, кухне, цветам, части технических услуг. Но отдельные позиции шли не через обычную кассу. Есть подрядчик по «сценическому оформлению и свету», сумма разбита на две части. Вторая проведена через частного посредника.

— Имя?

— Пока только фамилия в расписке, без адреса. Копия плохая. Я запросил оригинал у подрядчика, но сегодня суббота, контора закрыта. Их сторож обещал найти управляющего.

— Не геройствуйте ради бумажки, — сказал Лебедев. — До понедельника банк всё равно не ответит.

— Я и не лезу в банк. Ищу человека, который расписался.

Николай проглотил последний кусок и вытер пальцы салфеткой.

— Ищите. Но сначала помогите с планами.

Они вернулись в большую гостиную. Николай разложил девять схем на ковре — не одну рядом с другой, а полукругом по порядку мест свидетелей. Потом взял большую копию плана и стал переносить отметки цветными карандашами.

— Центральные места, — сказал он. — Веденин, Белецкая, ещё двое. Их кресты лежат здесь, в пределах одной зоны.

— С разбросом около метра, — заметил Тарасов.

— Для памяти после такого вечера немного.

— Боковые?

Николай перенёс ещё две отметки.

— Уходят левее. Громов — ещё левее и ниже. А человек у стены не видел фигуру вовсе, пока не привстал.

Лебедев смотрел не на кресты, а на линии между местами свидетелей и галереей.

— Параллакс?

— Возможно. Или просто разная видимость одной точки.

— Но голос слышали все, — сказал Тарасов.

Николай посмотрел на него.

— Вот именно.

Он взял одну из карточек и положил на кресло Веденина, вторую — на место Белецкой, третью — у боковой стены. Затем сам прошёл по комнате, садясь поочерёдно на каждое место. Из центра старые панели галереи были видны почти фронтально; сбоку линия ломалась книжным шкафом и краем дверного проёма. Там, где сидел пожилой попечитель, часть нужной зоны вообще исчезала за портьерой и декоративной стойкой.

— Если бы в галерее действительно стоял человек, — сказал Николай, не вставая с бокового кресла, — я должен был бы видеть хотя бы часть его при тех отметках, которые дали остальные.

— А он не видел, — сказал Тарасов.

— Он увидел только когда поднялся. И то светлое пятно.

Лебедев подошёл к центральному месту.

— Это ещё не доказывает устройство.

— Нет. Но доказывает, что свидетельство «все видели одно и то же» нам больше не годится.

Николай пересел на другое кресло. На несколько секунд прикрыл глаза, затем открыл снова. Усталость неприятно усиливала резкость ламп, и стекло казалось белее, чем днём. Он заставил себя смотреть не на старые панели, а на границы обзора: край шкафа, портьеру, линию дверного проёма.

— Нам нужен предмет, который меняет положение в зависимости от точки наблюдения, но не требует, чтобы голос шёл оттуда же.

— Отражение, — сказал Тарасов.

— Или проекция на поверхность, которую мы пока не нашли. Не выбирайте объяснение раньше предмета.

Тарасов кивнул без обиды.

У двери появился техник криминалистической группы.

— Николай Арсеньевич, Семён Петрович. Можно на минуту?

Его лицо говорило, что минута будет длиннее.

Они прошли в служебный коридор. Там пахло древесной пылью, тканью и старым металлом. После ночного осмотра часть шкафов опечатали, часть только описали. Теперь техник вместе с городовым и Дороховым разбирал содержимое высокого шкафа, в котором до вечера хранились лестницы, запасные шторы и принадлежности для оформления.

На полу лежали два рулона чёрной ткани, деревянная рама, коробка с латунными зажимами и плоский футляр.

— Это нашли за задней стенкой, — сказал техник.

Футляр был слишком длинным для обычного инструмента и слишком тонким для механизма. Его уже сфотографировали на месте. При Дорохове и старшем городовом техник поднял крышку.

Внутри лежала узкая стеклянная пластина в тёмной металлической рамке. Одна сторона казалась обычным стеклом, другая при косом свете давала серебристый отблеск. По краям рамки были маленькие регулировочные винты и следы недавнего касания на чёрном лаке.

Николай не наклонялся слишком близко.

— Что это?

— Пока могу сказать только, что оптический элемент, — ответил техник. — Покрытие полупосеребрённое. Не обычное зеркало. Пластина съёмная, с креплениями под стойку.

— Где стойка?

— Не нашли.

— В шкафу есть место под неё?

— Есть несколько пустых гнёзд. Но они могли быть для чего угодно.

Лебедев посмотрел на Дорохова.

— Этот футляр принадлежит дому?

Управляющий ответил после заметной паузы:

— Я его не узнаю.

— Кто имел доступ к шкафу?

— Во время подготовки вечера — распорядитель, технические слуги, приглашённые оформители. Ключ обычно висит у старшего лакея в служебной комнате. Вчера доступ был свободнее обычного.

— Зарецкая?

— Её помощник пользовался служебной частью. Саму госпожу Зарецкую я здесь видел один раз до начала приёма.

— Сергея Сергеевича?

— Князь мог пройти куда угодно в собственном доме.

Николай провёл взглядом по рамке, не касаясь.

На краю серебристой поверхности темнела маленькая полоска, будто пластину недавно вытирали не до конца. Это ничего не доказывало, но предмет слишком хорошо отвечал на вопрос, который возник из рисунков свидетелей.

— Изъять отдельно, — сказал Лебедев. — Покрытие, крепёж, следы на рамке. И не пытайтесь собирать систему из догадок.

Техник кивнул.

— Я и не собирался.

— Все так говорят, пока у них в руках не появляется подходящая деталь.

Когда они вернулись в гостиную, Мельников уже ждал у окна рядом с двумя деревянными кассетами. Он оказался худым мужчиной лет тридцати пяти, с тёмной бородкой и пальцами, на которых въелись следы проявителя. В отличие от остальных свидетелей, он выглядел не столько испуганным, сколько раздражённым тем, что его фотографии теперь стали частью чужого дела.

— Сергей Андреевич Мельников, фотограф Фонда, — представился он сам. — Дорохов сказал, вам нужны все пластины, а не только удачные.

— Особенно неудачные, — ответил Николай.

— Тогда вы мой любимый заказчик.

Мельников поставил кассеты на стол.

— Вчера я снимал на двух аппаратах. Большой стоял почти неподвижно у стены, малый носил с собой. Большинство кадров с вечера уже проявлено. Часть — только негативы.

— Сеанс снимали?

— Конечно. Для отчёта Фонда хотели несколько фотографий гостей.

— Даму?

Мельников поморщился.

— Слово красивое. Да, фигуру снимал.

— Получилась?

— Получилась. Не на каждом кадре одинаково, но получилась.

Николай и Лебедев обменялись коротким взглядом.

— Покажите по порядку, — сказал Лебедев.

Мельников достал нумерованный конверт. На первом отпечатке музыкальная гостиная была светлой, гости сидели полукругом, в галерее ничего необычного не происходило. На втором свет уже приглушили; за стеклом проступала белая человеческая фигура. На третьем она казалась резче и выше, почти отделялась от тёмных растений.

— Это химическая фотография? — спросил Николай.

— А какая ещё? Обычная светочувствительная пластина. Никакой ручной дорисовки.

— Экспозиция?

Мельников назвал время и параметры. Николай не запомнил цифры; важнее было другое.

— Значит, то, что видели гости во время основной части, аппарат тоже увидел.

— Да.

— И место фигуры на снимках одинаковое?

Мельников подвинул два отпечатка.

— Почти. Я менял точку съёмки, поэтому относительно рам она сдвигается.

Николай почувствовал, как усталость на мгновение отступила. Не потому, что загадка решилась, а потому, что бумажные кресты свидетелей вдруг получили независимую меру.

— Где вы стояли на этих двух кадрах?

Мельников отметил точки на большом плане. Они отличались на несколько метров.

— А после окончания второй части снимали?

— Да. Один кадр.

— Зачем?

— Привычка. После номера гости расслабились, включили обычный свет. Я хотел снять общий вид, пока никто не разошёлся. Потом ударила ваза, и всё закончилось.

Николай поднял голову.

— Между окончанием номера и ударом вазы?

— Примерно так.

— Сколько минут?

— Не знаю. Меньше пяти. Может, две.

— Фигура была?

— На глаз я ничего не видел.

— А на пластине?

Мельников помедлил и достал отдельный конверт.

— Вот из-за неё я и не хотел приносить только удачные.

Отпечаток был серее остальных. Гости на нём уже двигались, несколько голов смазались, в галерее виднелись обычные отражения. Человеческой фигуры не было.

Николай сначала не понял, что именно тревожит фотографа.

— Здесь ничего нет.

— Я тоже так решил. А потом посмотрел на негатив под увеличением.

Мельников вынул пластину и поставил её на световой экран, который техник принёс из соседней комнаты. На старой серебряной панели, ближе к правому краю, линия металлической рамы двоилась. Не по всей высоте и не так, как при обычном движении камеры: рядом с основным тёмным контуром шёл второй, очень слабый, отступавший на несколько миллиметров и исчезавший выше человеческого роста.

— Сдвинули аппарат? — спросил Лебедев.

— Тогда двоилось бы всё. Или хотя бы соседние контрастные линии. Здесь только участок.

— Дефект эмульсии?

— Может быть.

— Конденсат?

— Может быть. Старое стекло, влажность, сложный свет. Я фотограф, не волшебник.

Николай посмотрел на Мельникова.

— Вы видели это до сегодняшнего дня?

— Сегодня утром при проявке. Решил, что испортил пластину. Потом Дорохов сказал, полиция хочет оригиналы.

— Почему не показали сразу утром?

— Потому что у вас и без меня хватало людей, которые видели чудеса. Я не собирался становиться ещё одним.

Ответ Николая устроил больше, чем попытка придать пластине значение.

— В какое именно время сделан кадр?

Мельников раскрыл блокнот.

— Я записываю кассеты по порядку. После возвращения обычного света. Здесь стоит двадцать два сорок две, но мои часы могли расходиться с домашними на минуту-две.

Николай не сказал ничего.

Двадцать два сорок две.

Время, когда за запертой дверью Александр уже находился в галерее.

Ночное впечатление вернулось сразу. Теперь рядом с ним лежал кадр, но один дефект на пластине всё равно не превращал субъективное наблюдение в факт.

Лебедев спросил:

— Постановочная фигура на предыдущих пластинах фиксируется?

— Да.

— На этой человеческой фигуры нет?

— Нет.

— Значит, пока у нас есть обычный технический дефект неясной природы.

Мельников коротко кивнул.

— Именно это я и хотел услышать.

Тарасов стоял чуть в стороне и смотрел на пластину.

— А если покрытие нашли в шкафу…

— Не соединяйте ещё, — сказал Николай.

— Я только подумал.

— Вот и оставьте мысль у себя до проверки.

Тарасов усмехнулся:

— Теперь понимаю, почему Семён Петрович с вами не скучает.

— Я всё слышу, — сказал Лебедев.

Мельников подписал передачу всей серии пластин. В опись внесли точки съёмки и порядок кассет, чтобы поздний кадр оставался частью последовательности, а не выбранным отдельно изображением.

Когда фотограф ушёл, в комнате снова стало тихо.

На большом плане лежали кресты свидетелей. В служебном коридоре упаковывали полупосеребрённую пластину. В отдельном конверте теперь находился негатив, который ничего не показывал — кроме маленькой неправильности старого стекла.

Николай подошёл к окну. За стеклом уже совсем стемнело. Фонари давали снегу разные оттенки; автомобили проходили по Галерной редко, а в морозном воздухе шаги на тротуаре казались ближе, чем были.

Ему хотелось хотя бы на минуту перестать смотреть на отражения.

— Николай Арсеньевич, — позвал Лебедев. — Зарецкая или Сергей?

— Зарецкая.

— Почему?

— Потому что предмет нашли там, где работал её помощник. Если сначала пойдём к Сергею, она успеет понять, о чём спросим.

Лебедев согласился.

Ирина Николаевна вошла без вуали. За день её сценическая собранность стала жёстче: губы почти не улыбались, руки она держала спокойно, но слишком неподвижно.

— Снова допрос?

— Уточнение, — сказал Лебедев. — Если понадобится полноценный дополнительный протокол, оформим.

— Какая экономия бумаги.

Николай положил перед ней фотографию найденного футляра, не сам предмет.

— Это ваше?

Зарецкая посмотрела на снимок ровно столько, сколько требовалось, чтобы увидеть рамку и пластину.

— Нет.

— Вашего помощника?

— Спросите его.

— Вы раньше видели такую вещь?

— В театральных и фотографических мастерских я видела сотни стеклянных пластин.

— Эта лежала в служебном шкафу дома, которым пользовались при подготовке вашего номера.

— Значит, спросите дом.

— Уже спросили.

Зарецкая слегка наклонила голову.

— И дом, разумеется, всё отрицает.

— Андрей Савельевич не узнаёт футляр.

— Управляющие редко узнают то, что портит порядок их мира.

Николай не позволил ей увести разговор.

— Во время вашего сеанса использовалась отражающая поверхность?

— В любом доме со стеклом используются отражающие поверхности.

— Направленный свет?

— В любом салонном опыте используется свет.

— Скрытая аппаратура?

— Я уже отвечала утром: устройства, способного создать в галерее человеческую фигуру, у меня не было.

— Тогда как вы объясните то, что положение фигуры в показаниях меняется вместе с местом зрителя?

На мгновение она действительно заинтересовалась.

— У вас есть рисунки?

— Есть.

— Покажете?

— Нет.

Зарецкая едва заметно улыбнулась.

— Тогда вы хотите, чтобы я объяснила эксперимент, не показывая данные.

— Я хочу знать, ваш ли это эксперимент.

— Нет.

Слово прозвучало чётко.

— Сергей Сергеевич оплачивал вам дополнительные услуги помимо официального гонорара Фонда?

— Нет.

— Лично?

— Нет.

— Через посредника?

— Я не обязана помнить бухгалтерию каждого вечера.

— Утром вы говорили то же самое.

— Потому что за несколько часов моя память о бухгалтерии не улучшилась.

Лебедев вмешался:

— Ирина Николаевна, если выяснится, что найденный элемент использовался в вашей постановке, сегодняшнее отрицание будет записано рядом с ним.

— Записывайте.

— Если выяснится, что за часть работы платил человек, которого вы сейчас называете непричастным к расчётам, это тоже будет записано.

— Записывайте.

Впервые за всё время она сказала это без игры.

Николай увидел не страх перед убийством. Скорее раздражение человека, который понимает, что ещё один слой его профессиональной тайны уже почти снят. Но различие было слишком тонким, чтобы превращать его в вывод.

— Александр Сергеевич собирался утром передать сыску материалы о вашем прежнем деле? — спросил он.

Зарецкая застыла.

Лебедев повернул голову к Николаю: этот вопрос они ещё не обсуждали между собой.

— Каком деле? — спросила Зарецкая.

— О постановке в другом доме. Частные письма умершего человека. Деньги, перечисленные после сеанса в несуществующий исследовательский кружок.

Она смотрела на Николая долго, но не возмутилась.

— Кто вам это сказал?

— Я задаю вопрос.

— Тогда ответ: мне неизвестно, что именно собирался куда-то передавать Александр Сергеевич.

— Он знал об истории?

— Возможно.

— Вы знали, что он знает?

— В Петербурге люди моего рода деятельности всегда знают, что о них говорят.

— Сергей Сергеевич предупреждал вас?

Зарецкая впервые отвела взгляд — не к двери, а к фотографии футляра.

— Нет.

Николай записал ответ и закрыл книжку.

— Пока достаточно.

Она поднялась.

У двери остановилась и посмотрела на Лебедева.

— Семён Петрович, если вы действительно нашли устройство, которое объясняет вчерашнюю фигуру, не спешите радоваться.