Склерозом это не объяснишь: новогодняя повесть

Зия завороженно слушала, будто это была сказка у костра. А я кулаком потирал лоб. Не сказка. Инструкция по выживанию. И снова — «только он». Всегда так: найдут самого старого и упрямого пса в своре — и ему самую непосильную работу. Ну что ж, Борис Игнатыч, раз уж взялся вести хозяйство в волшебном лесу — веди. Сказано «Ледяное Сердце» — значит, будем искать сердце, или что там, рассвет?. Хоть бы не пришлось своё сердце отдавать.

Зия посмотрела на меня, и в её глазах вспыхнула надежда.

— Борис Игнатыч… ты же… ты же именно такой! Ты не просто сторож, ты… ты чувствуешь лес. Ты видишь беличьи мысли и слушаешь песни ветра! И чайник твой поёт! И оленей ты понимаешь!

Я сгрёб бороду в кулак. Да, я любил лес. Всей душой. И верил ли я в чудо? После всего, что случилось за эти сутки? Наверное, вера — это как раз то, что остаётся, когда все логические объяснения кончаются.

— Ладно, — хрипло сказал я. — Покажем этому уступу, где раки зимуют. Вернее, где Борис Игнатыч чудо делает. Только вот как туда добраться?

— Свистните ваших стражей-сов, я покажу путь, — сказал Хранитель.

Стигийский уступ оказался местом невероятной, пугающей красоты. Это была гигантская ледяная арка, нависшая над пропастью, из которой вырывался тёплый, пряный ветер — дыхание летней стороны. С одной стороны арки намерзали вечные, синие сосульки, с другой — они подтаивали, и вода, падая вниз, застывала снова в воздухе, образуя хрустальные цветы. Здесь вечно шла своя, тихая война и сотрудничество холода и тепла.

— Сердцевина — в самой толще, в месте их точного равновесия, — указал Лузар. — Её нужно не вырубить, а… увидеть сердцем. Прикоснуться к льду не как к материи, а как к памяти. Ну, иди, Человек!

Я подошёл к сияющей, переливчатой стене. Положил на неё ладонь. Лёд был не просто холодным. Он был… живым. В нём гудела древняя песня. Я закрыл глаза. Вспомнил не свой лес, а тот, общий: хруст снега под лыжами и запах нагретой сосновой коры; рёв метели и тихий шелест листвы; ледяную воду родника и тёплую землянику на поляне. Я не просил. Я вспоминал вслух. Шёпотом рассказывал льду о том, как это прекрасно — быть частью этого великого, вечного круговорота. О том, что и стужа, и жара нужны. Что они — две стороны одной жизни.

Под моей ладонью лёд затрещал. Не от мороза, а будто откликаясь. И из глубины, медленно, как росток, выступил на поверхность кусочек льда. Но не прозрачный, а матовый, молочно-дымчатый, и в самой его сердцевине мерцал крошечный золотистый огонёк — словно застывшая капля самого первого солнечного луча.

— Получилось… — прошептала Зия.

— Теперь — создание осколка, — напомнил Лузар. — Нужно напитать эту сердцевину, вложить в неё своё понимание равновесия. И соединить с… чем-то, что станет для неё основой. Ядром. Чем-то, сделанным с любовью своими руками.