Склерозом это не объяснишь: новогодняя повесть

Склерозом это не объяснишь: новогодняя повесть

Глава

Часть 1. Вакансия злодея

За окном выла такая метель, что даже полярная ночь казалась густой и живой. Я только вернулся с обхода — все в порядке, звери в норах и домах, накормлены. Никто не блуждает в такую пургу. Отряхнулся, повесил тулуп, сварил какао. Сижу в кресле у печки, пытаюсь в газетном кроссворде отгадать «восьмибуквенное слово, обозначающее внезапную рискованную затею». Тишина. Только треск поленьев да завывание в трубе. Спокойно так. Голова немного кружится — не иначе, давление. Или просто от бесконечной ночи, от этого марева за окном. Да и странностей вокруг.

И вдруг — стук. Четкий, настойчивый. Не в дверь, а в стекло. Мороз по коже прошелся, не скрою. Кто в такую погоду? До деревни — семь верст по снежной целине. Дети? Не рискнут.

«Сослуживцы подшутить? Да кому я на пенсии нужен... Или привиделось. От какао с зефиром галлюцинации бывают?»

Подошел к окну, протер ладонью заиндевевшее стекло. И обомлел.

На подоконнике, прижавшись к стеклу, сидело… существо. Маленькое, ростом с трехлетнего ребенка, в ярко-жёлтом, будто из солнечных лучей сшитом, комбинезоне, усеянном вышитыми солнцами. На голове — шапка-ушанка с крошечными подсолнухами. А из-под шапки торчали два больших заостренных уха, облепленные снежком.

«Вот те на. Зрение окончательно село. Или склероз. Начитался на ночь сказок для утренника, вот мозг и выкидывает фокусы».

Я моргнул, потом протер глаза кулаком, снова моргнул. Но видение не исчезало. Оно постучало крошечным кулачком ещё раз, и в его огромных, полных отчаяния глазах было что-то слишком уж настоящее, невообразимо живое. В одной руке она сжимала какой-то странный предмет — похожий на большую иглу, но с каплей льда на конце, где должно быть ушко.

Разум кричал, что этого не может быть. Что пора вызывать «неотложку», а не форточку открывать. Но сердце — старая, глупая мышца — сжалось при виде этого синеющего от холода комочка. Пусть бред, но я же не бесчувственный! Я распахнул форточку. В комнату ворвалась стужа и комочек в жёлтом комбинезоне. Она упала на пол, едва не потеряв свои тапочки.

— Т-т-тепло… — прошептала она, и зубной стук заглушил слова.

Я закутал её в свой клетчатый плед, усадил поближе к печке, поднес чашку с какао. Она пила маленькими глотками, а я разглядывал. «Волшебное? Да нет, бред. Галлюцинация от одиночества. Маразм крепчает. Завтра позвоню Тане, медсестре, пусть таблеток каких-нибудь пропишет». Она всё пила, а я всё смотрел. «Ну вот, теперь и обонятельные галлюцинации. От нее пахнет… летом? Сушеной травой и теплым ветром? Борис Игнатыч, держись».

— Спасибо, — голосок у нее оказался звонким, как колокольчик, и слова сразу полились рекой. — Я думала, замерзну совсем! А у тебя дом какой уютный! И пахнет… деревяшками и вареньем! Ты тут один живешь? А почему у тебя на столе иголки с нитками? Ты что, шьешь? Ой, а это что, кроссворд? Я обожаю слова! Меня зовут Зия! Я летняя помощница Санты, но сейчас я тут по спецзаданию!

Я слушал, кивал, подкладывал в печь дрова. Тут она указала на свою иглу с замерзшей каплей и погрустнела:— Я собирала магию северного сияния для новогодних фейерверков. А эта капля — мой инструмент. Она ловит и хранит свет, а потом я творю магию, — сказала она с гордостью, — но тут такая вьюга поднялась… Вода у ушке замерзла, магия немного… э-э-э… вышла из равновесия. И портал закрылся. Не могу никак домой. Но ничего, она сейчас сама оттает! Нам вообще говорить с людьми нельзя, но уж так вышло, что не было у меня другого выбора! Ну, так как тебя зовут?

Она умолкла, ожидающе глядя на меня. Казалось, ждет, пока я скажу хоть слово, чтобы снова выпалить новую тираду. Помощница Санты.

«Ярко бредишь, старина, — констатировал я про себя с какой-то усталой покорностью. — Целый сюжет разворачивается. И даже логичный — капля замерзла, вот и вышла из строя. Как твой старый мотор на «Ниве» в тридцатиградусный мороз».

— Борис Игнатыч, — бросил я наконец, смирившись. Пусть бредится. Хоть компания. Лучше, чем в одиночестве кроссворды щелкать.

— Борис Игнатыч! А это что за волшебный напиток? — она указала на опустевшую кружку. — Он сладкий и... щекочет язык! У нас такого нет! Только сосульки-шипучки и горячий сироп из хвойных почек. Ты его сам сделал?

Я хмыкнул в усы: «Ну, надо же, галлюцинация ещё и дегустатор».— Какао. Обычное. Из магазина. Зефирки вот сам в городе покупаю, когда по делам езжу.

— Зе-фир-ки! — с восторгом протянула она. Её ушки при этом радостно дёрнулись. — Какое красивое слово! А в кроссвордах оно встречается? Ой!

Она вдруг потянулась через стол и ткнула коротким пальчиком прямо в газету у меня на коленях. Я даже вздрогнул — призрак, а на ощупь тёплый и очень настоящий.

— Ты разгадываешь? А сам составляешь? Я вижу, там, на полях твои пометки! — Она скосила глаза, стараясь прочесть мои каракули. — «По вертикали: рыба северных морей, шесть букв». Это омуль?

Чёрт возьми. Я невольно оживился. А ну как это и правда я себе всё придумал, и теперь мой же мозг экзаменует меня по ихтиологии?

— Навага, шесть букв, — поправил я машинально. — Омуль — правильно, но пять. — Прищурился, вглядываясь в это странное личико. — А ты... э-э-э... откуда знаешь?

Она таинственно подмигнула мне одним глазом, зелёным, как летняя хвоя.

— Мы все знаем! В основном про детей, за которыми наблюдаем, их хобби и все такое. А тот мальчик, Петя, он только о рыбацких снастях и мечтает! А ты кто? Ты рыбак?

— Лесник. Бывший, — покачал я головой. От таких приземлённых разговоров голова хоть не кружилась. — Теперь сторож. За заказником смотрю, чтобы никто без дела не шлялся и зверя не тревожил.

— Лесник! — Её глаза загорелись так, будто я сказал какое-то волшебное слово. — Так ты с лесом на «ты»! Это же здорово! Значит, ты знаешь всех белок по именам? И с медведем здороваешься? И ветер тебе новости нашептывает?

Я нахмурился. Вспомнились вдруг пристальные бусинки-глазки рыжей белки утром, которая, казалось, вот-вот заговорит, и тот странный, мелодичный вой в проводах, похожий на забытую колыбельную. Ерунда, конечно. Но откуда она...

— Белок... знаю. Подкармливаю. А ветер... — я замялся, чувствуя себя дураком, который оправдывается перед видением, — ветер он и есть ветер. Шумит.

— Ага! — Зия удовлетворённо кивнула, будто получила подтверждение важной теории. Её взгляд скользнул по моей аккуратной горнице. — А я смотрю, ты один тут живешь. Большой дом для одного! И такой... аккуратный!

Её внимание притянула диванная подушка с вышитым крестиком северным оленем. Работа была тонкая, швы ровные, цвета подобраны так, что казалось, будто зверь вот-вот фыркнет и шагнёт с бархатной ткани. «Долго мы тогда с этой вышивкой провозились», — мелькнуло у меня в голове.

— Ой! А это что?! У тебя оленье стадо на подушке живёт! Какая тонкая работа! Это ты...

— Мы с женой... — вырвалось у меня резко, почти грубо, и щёки предательски залились горячей краской. — Покойной. Вышивали.

Зия мгновенно смолкла. Весь её солнечный, болтливый шум куда-то испарился, уступив место тихой, взрослой серьёзности. Она внимательно посмотрела на меня, потом — на подушку.

— Ой. Прости. Это очень красиво, — тихо сказала она. — Она, наверное, была волшебницей.

В печке треснуло полено. Я молча смотрел на огонь, сжав свои крупные, в трещинах и старческих пятнах, руки в кулаки. Откуда у галлюцинации такая тактичность? У мозга не было ответа.

— А дети у тебя есть? — спросила Зия уже совсем осторожно, понизив голос.

— Сын. В городе. Инженер. Редко приезжает. С внуком... только по видеосвязи.

Она кивнула. И в этом кивке была не просто вежливость, а какое-то глубокое, печальное понимание. Будто она видела не просто одинокого старика, а всю длинную, тихую ленту моей жизни, разложенную перед ней. Потом её взгляд упал на мои ноги.

— А почему ты в таких смешных... ну, этих, валенках ходишь? — Она указала на грубые, свалянные из шерсти дедовы сапоги. — Они такие огромные и добрые!

Я с облегчением вернулся к бытовому. Это я ещё мог объяснить, хотя бы самому себе.

— В доме холодно нынче, а все ботинки мои, будто сдулись сегодня. Склеились, что ли, от мороза... Пришлось дедовы доставать с чердака.

Но Зия, похоже, ухватилась за эту ниточку. Её глаза снова загорелись азартом исследователя, нашедшего редкий феномен.

— Интересно-интересно! А ещё что-нибудь странное происходило?

— Она придвинулась к краю стула, и её ушки насторожились. — Не слышал ли ты, чтобы тебя по имени звали, когда никого нет? Или чтобы часы вдруг начинали тикать в обратную сторону? Или чтобы тень от печки танцевала?

Я сурово нахмурился, но внутри что-то ёкнуло. «Танцевала...» Нет, тень не танцевала. Но беличьи взгляды и ветер-напев... Я отмахнулся, стараясь сохранить остатки здравомыслия.

— Что ты... Какие танцы... — буркнул я и, не выдержав её пристального, ждущего взгляда, сдался. Сказал же себе — побредить с комфортом. — Белки... Ну, слишком умно как-то смотрят в последнее время. И ветер... да ну, ерунда.

Но для Зии это было не ерундой. Она вскочила, едва не опрокинув плед, и захлопала в ладоши.

— Не ерунда! Это же оно! Магия просачивается! От моей капли, наверное, когда она вышла из-под контроля! Это значит, что место здесь чувствительное! И ты — чувствительный! А ещё ты Дедушкой Морозом бываешь! Мне ветерок-шептун про это рассказал, когда я летала мимо!

Я остолбенел. В голове что-то коротко и громко щёлкнуло.— Какой ещё ветерок-шептун?.. — выдавил я. Горло пересохло. — И откуда...

— На праздниках! — весело выпалила Зия, не замечая моего потрясения. — Я видела тебя в мыслях детей! Ты дарил девочке с розовым бантом куклу, а сам думал: «Ну как на бабушку похожа! Одноклассницей моей была»

Воздух словно выкачали из комнаты. Я сидел, не в силах пошевелиться, сжавшись в комок в своём кресле. Это была не просто случайная деталь. Это была та самая мысль, промелькнувшая у меня тогда, на сельском утреннике, мимолётная и стыдная, о которой не знал никто. Никто в целом мире. Только я да... эта девочка с острыми ушами. Никакой склероз, никакие галлюцинации не могли выудить такое из глубин памяти. Это было невозможно.

— Это было так тепло и грустно одновременно, — продолжала она, и в её голосе не было ни жалости, ни пафоса. Только простая констатация факта, как о погоде. — У тебя большое, тихое сердце, Борис Игнатыч.

А потом она засуетилась. Её рука полезла в карманчик жёлтого комбинезона и вытащила крошечный блокнотик в виде божьей коровки. Она открыла его, вынула из корешка миниатюрный грифель, похожий на заострённую соломинку, и начала быстро-быстро что-то записывать, бормоча себе под нос:

— Факты: одинокий, но не ожесточившийся. Знает природу, уважает порядок. Верит в чудо — подсознательно! — но боится в этом признаться, склерозом списывает. Имеет творческую жилку: вышивка, кроссворды. Опыт публичных выступлений в роли благородного волшебника — Дед Мороз! Обладает скрытой харизмой — дети его не боятся, а слушаются. Ииии... да!

Она подняла голову и ещё раз обмерила меня взглядом с ног до головы, задержавшись на моей седой, лопатой бороде и на огромных, поношенных валенках. В её взгляде была холодная, почти профессиональная оценка.

— Имеет внешний антураж! Борода! Валенки! Суровый взгляд, но добрые глаза...

Она щёлкнула блокнотиком, и он исчез у неё в ладони, будто и не был никогда. Потом подняла на меня сияющий, безудержный взгляд, полный самой безумной идеи, на какую только был способен этот полярный вечер.

— Идеально, — сказала Зия голосом, не терпящим возражений. Звучало это как приговор. Или как предложение, от которого нет спасения. — Просто идеально. Ты идеально подходишь!— Для чего? — насторожился я.— Стань нашим Злодеем!

В горле вдруг резко запершило.

— Чего?

— Ну да! Чтобы нам было не скучно! Чтобы Новый Год прошел интереснее, чем последние пару веков! Ты же здесь один, ты серьезный, у тебя есть… аура! Аура Тайны! И валенки классные! Ты мог бы немного похулиганить — спрятать где-то подарки, запутать следы, оставлять загадки… Безобидное, веселое похищение нового года, ну, пожалуйста!

Я долго молчал, глядя на это солнечное существо, устроившееся на моем диване. Выражение её лица напоминало мне соседского Васю, когда тот, потряхивая связкой ключей, предлагал: «Игнатыч, давай мою «Волгу» на твои гусеницы пересадим? Для проходимости!» Та же смесь безумия, расчёта и непоколебимой веры в успех предприятия. Только глаза больше и жалобнее.

— Это, — сказал я, наконец, — самое странное предложение за все мои шестьдесят восемь лет. Я подумаю.

Зия засияла. Капля на её игле растаяла, и внутри заиграл крошечный сгусток света — зёлёный, синий, лиловый. Северное сияние в миниатюре.

— Отлично! — она подпрыгнула, и её ушки радостно дернулись. — Думай! А я побегу, меня ждут. Спасибо за тепло, Борис Игнатыч!Она взмахнула иглой. Воздух заискрился, запахло хвоей и мандаринами.

— Я пришлю тебе весточку! Божью коровку! — крикнула она, и её фигурка растворилась в снопе искр, похожих на миниатюрный салют.

В комнате снова стало тихо. Только ветер завывал. На диване лежал смятый плед. На столе стояла опустошенная кружка. Я вздохнул, дочитал кроссворд. Восьмибуквенное слово, обозначающее внезапную рисковую затею. «Авантюра».

Я подошел к окну. За окном утихала метель, и в разрывах туч уже струилось северное сияние. Настоящее, северное, холодное и величественное. Я глядел на него и впервые за многие годы не мог понять, где кончается реальный мир и начинается тот, в котором у помощниц Санты замерзают волшебные капли, а у старых лесников съеживается обувь и появляется волшебная компания.

Что ж, нужно было занести в блокнот наблюдений: «Ночью. Метель. В гостях была летняя помощница Санты, Зия. Предлагала работу. Злодеем. Дедовы валенки пригодились».Я закрыл блокнот. Склерозом это уже не объяснишь. Придётся думать.

«Подумаю, — повторил я себе. — Если, конечно, к утру не забуду. Склероз, он такой».

И почему-то краешек губ сам потянулся вверх. Самое дурацкое предложение в жизни. А жить-то, выходит, и не скучно.

Часть 2. По ту сторону кедра

Наутро я проснулся с тяжелой головой и стойким ощущением, что накануне перебрал. Не спиртного, нет — перебрал впечатлений. По ощущениям был уже рассвет, но в доме стоял неприличный, небывалый холод. Не просто утренняя свежесть, а костный, злой морозняк.

«В печку, старый дурак, надо было дров подбросить», — первая связная мысль пришла вместе с дрожью в коленках. Я повернулся к печи — и все остальные мысли разом вымерзли.

По чугунному боку моей верной, двадцать лет бессменно греющей, печки зияла трещина. Не волосок, а настоящая, в палец шириной, чёрная расщелина. Из неё сыпалась на пол ржавая крошка и холодный пепел. Хорошо хоть, не сгорел от углей ночью — хоть в этом повезло.

Я вздохнул, готовясь выругаться, и моё дыхание вырвалось густым облаком. Оно не рассеялось, а зависло в воздухе, сжалось в сверкающий комочек. Комочек затрещал, покрылся тончайшей ледяной коркой, и из него, будто бабочка из кокона, выпорхнула божья коровка из голубого инея.

«Пришлю тебе весточку! Божью коровку!» — отозвалось в памяти. Значит, не склероз. Букашка спикировала мне на ладонь и растаяла, оставив на коже ледяную росу и свёрнутую бумажку.

Развернул. Почерк был угловатый, торопливый.

«Борис Игнатыч!

Прости-прости-прости тысячу раз! Всё вышло из-под контроля не только у меня. Похоже, вчера был массовый сбой — магия пошла трещинами, как твоя печка. (Да, я знаю про печку. ОЧЕНЬ ЖАЛЬ!). Сейчас везде бардак, поломки, и я не могу вернуться — меня срочно бросили чинить кое-что на летней стороне...

Пока магию не починим, в твоём мире будет только чуднее и холоднее. Так что слушай план! Предлагаю тебе временно переехать на нашу сторону, где хоть и бардак, но есть еда и тепло, и видно где трещины магии. И я думаю, ты нам поможешь! Пожалуйста! Не волнуйся за зверье — мой друг присмотрит, он отвечает за оленей у Санты! И не беспокойся, как добраться. Твой Юра тебе поможет. Он ждёт у большого кедра на краю озера.

Одно «но»: порталы пропускают только волшебных. Но об этом я уже подумала. Доверься Юре.

Торопись, пока трещины не стали пропастями.

Твоя (виноватая) Зия.

P.S. Новый год все же обещает быть необычным!»

Читал, и внутри всё медленно опускалось куда-то в живот, тяжелея. «Массовый сбой». «Трещины». «Порталы». И этот дурацкий, не к месту солнечный смайлик в конце.

«Новый год все же обещает быть необычным!»

Обещает. Как будто у меня есть выбор. Я посмотрел на трещину в печи. Дом выстужался на глазах, по стенам уже лезла изморозь. Сказочный мир с бардаком, секретной миссией и едой или моя избушка, которая к вечеру превратится в ледяной склеп? Кажется, меня вежливо спросили: «Борис Игнатыч, вы будете замерзать тут или сходить с ума в сказке?» Не выбор, а приговор. И Зия, вежливо так, его подписала.

И Юра… Как она узнала про Юру? Это же мой старый, почти ручной северный олень, который уже лет пять не отходит далеко от озера, хромает на переднюю ногу, и считает своим долгом сжевать мой тулуп, если я забуду принести ему сахару. Чем он может помочь?

Первой мыслью было — «стар я для всего этого». Сесть, бахнуть чайку, укутаться в три одеяла и ждать, пока либо печку склеит волшебным образом, либо я тихо и цивилизованно окоченею. В деревню идти? Бесполезно — она же пишет, сбой везде. Вторая мысль, злая и едкая: «А кто за зверей в заказнике отвечать будет? Друг Зии, говоришь? А если он такой же суетный, как она?» Третья мысль, тихая и детская: «А если это правда последний шанс… не просто согреться, а… увидеть?»

Я заёрзал челюстями, разминая онемевшее лицо. Нет, Борис, нельзя. Это ловушка. Съедешь крышей окончательно. Я резко повернулся к столу, чтобы схватить бутылку с растиркой от суставов (самое крепкое, что было в доме), и взгляд упал на полку над кроватью.

Там, в пыльной тени, стоял он. Старенький, потёртый на боках, жестяной чайник с отбитым носиком. Не простой. «Волшебный». Так мы с женой в шутку его называли. Он не кипятил воду — он пел. Перед самым закипанием издавал тонкий, мелодичный, совсем не чайниковый свист, похожий на песенку. С тех пор как её не стало, я ни разу его не ставил. Не мог. Просто хранил. Как хранил и ту вышитую подушку.

Рука сама потянулась к нему. «Возьму, — внезапно, ясно решил я. — Если уж ехать в сказку, то со своим… добром. Чтобы не сглазили. И… чтобы было что из своего мира напомнить». Это было нелогично. Глупо. Но твёрдо.

Дальше всё пошло как в тумане. Я действовал быстро, чтобы не передумать. В рюкзак полетели галеты, сало, спички, железные кружки, чайные пакеты, нож, шерстяные носки. А сверху, бережно обёрнутый в тряпку, — чайник. Оделся в сто одёжек. Положил кулек с сахаром в карман. Повесил на шею потёртый компас, хотя какой толк от него там, куда я собрался. Взял в руки фонарь.

Перед выходом замер у порога, оглядывая свою гибнущую крепость. Скрипнул зубами.

— Ладно, — выдавил я в тишину. Голос сорвался на хрип. — Идём чинить сказку, Борис Игнатыч.

Дорога к озеру была мне знакома как свои пять пальцев, но в тот день каждый шаг по снегу отдавался в ушах звенящей тишиной. Лес стоял неестественно безмолвный, ни писка, ни шороха. Даже ветер стих, и только моё дыхание клубилось в морозном воздухе. Я шёл, и рюкзак за спиной тихо позванивал — бился о бока жестяной чайник. Последняя связь с чем-то тёплым и своим.

И тогда я увидел Его.

Под старым кедром стояла не зверь, а фигура. Высокая, прямая, закутанная в лохмотья шкур, отороченные инеем. На голове — не шапка, а громадные, ветвистые оленьи рога, тёмные и тяжёлые, будто вырубленные из ночного неба. Голова была гордой, оленьей, и в ней угадывались родные, любимые черты, но из глубины глазниц светились не глаза, а два спокойных, холодных огонька, как отдалённые звёзды. В одной руке он держал длинный посох из карельской берёзы, на конце которого висела связка звенящих костяных и ледяных подвесок. Из широких ноздрей вырывался не пар, а лёгкий, стелющийся по земле морозный туман.

«Мяндаш...» — прошептали во мне детские воспоминания, судорожные и яркие. Дедовы северные сказки у лучины. Не зверь. Дух-хранитель тундры. Первый охотник. Тот, кого позвала тундра и кто ушёл в неё навсегда, став духом-проводником. Тот, кто шагает меж мирами, потому что сам — ни там, ни тут. Так вот как Зия «подумала». Она не просто изменила Юру — она призвала в его древнего духа. Меня охватил леденящий трепет. Этот сахар есть не будет.

Существо — Мяндаш — медленно повернуло ко мне голову. В его глубоких, тёмных глазищах не было ни злобы, ни дружбы. Только бездонное, спокойное знание. Оно фыркнуло, и туман от дыхания окутал меня, пахнул мхом, вечной мерзлотой и чем-то неуловимо знакомым — запахом дома, но дома, уходящего в землю на тысячу лет. Потом оно отвернулось и, не оглядываясь, тяжело зашагало по льду озера.

Я, заворожённый, поплёлся следом.

Мы шли достаточно долго, казалось, дошли до самой середины. Мяндаш остановился, воткнул посох. Ждал.

— Только ненадолго, — сипло сказал я, не знаю кому — Юре, Зие, Мяндашу или самому себе. — И… посмотреть, что за сбой там у вас.

Дух кивнул, поднял посох и описал им в воздухе круг вокруг нас обоих. Серебристый свет хлынул из острия, сплетаясь в сверкающее кольцо, которое сузилось у наших ног и расширилось на уровне голов. Мы оказались внутри светящегося цилиндра, колонны, соединяющей лёд и небо.

«Вот те на, Юрок дает!» — мелькнуло у меня в голове.

И тогда Мяндаш поднял посох над головой и ударил им о призрачный пол этого светового колодца.

Звука не было. Был толчок — не в ушах, а в самой сердцевине бытия. Серебряный цилиндр рухнул вниз, как лифт, но мы не падали — мир вокруг нас поплыл, завертелся, съёжился в сияющую точку. Я лишь крепче сжал лямку рюкзака, почувствовав твёрдый бочок чайника, и подумал:

«Зия писала, что портал пропускает только волшебных. Юра стал духом-проводником. Но почему портал пропустил меня?»

Часть 3. Зима, что пахнет летом

Сначала стало невыносимо ярко, будто кто-то поднес к глазам зажженную сварку. Я инстинктивно зажмурился, но свет бил сквозь веки, заливая всё розовым и золотым. Потом бросило в жар. Не просто тепло — тропический, густой, обволакивающий жар, от которого взмокла спина под всеми тремя свитерами, и валенки на ногах вдруг стали раскалёнными гирями.

Я пошатнулся, открыл глаза и обомлел.

Мы стояли на берегу озера. Но это было не моё, застывшее во льду озеро. Вода здесь была тёплого, изумрудного оттенка, и по её глади скользили огромные кувшинки с сидящими на них… ну, существами. Они были похожи на Зию — такого же небольшого роста, с большими выразительными глазами и заострёнными ушками. Но если Зия была воплощением солнечного луча, то здесь бушевало целое лето во всех его проявлениях.

Один, в комбинезоне из живых бархатцев, сосредоточенно капал росой из ландыша на лотос. Другой, в плаще из паутины, летал на стрекозе и что-то выкрикивал стае юных, неуклюже порхающих птичек. Повсюду стоял гул жизни, смех, звонкие голоса и запах — одуряющая смесь нагретой хвои, цветущего луга и спелых ягод.

«Летняя сторона», — промелькнуло у меня в голове, и я судорожно начал сдирать с себя тулуп.

И тут гул стих. Я почувствовал на себе десятки пристальных взглядов. Существа на кувшинках замерли, стрекоза зависла в воздухе, а кто-то начал сердито перешептываться. Все они смотрели на меня с немым, ошарашенным любопытством, будто увидели снеговика, явившегося в разгар июльского зноя. Хотя, наверно, для них так и было.— Борис Игнатыч! Ты здесь! — Пронзительный, знакомый голосок прорезал воздух. — Не пяльтесь! — звонко крикнула Зия, подбегая и хватая меня за руку. — Это мой друг! Человек! Спецприглашённый! — И, сверкнув глазами, она нарочито медленно показала всем окружающим свой розовый язык.