Таксопарк. Пепел

— Ковалев, — выдохнула Сона. Марат слышал по звуку, как она затягивается сигаретой. — Аркадий Витальевич. Сын нашего друга полковника Дроздова.

— Живой?

— Более чем. Шестьдесят девять лет. Генеральный директор строительного холдинга «Строй-Вектор». Особняк в Барвихе. Член попечительского совета фонда ветеранов ФСБ. Неприкосновенная мразь. Акции, офшоры, яхты в Монако. Папаша оставил ему империю, построенную на костях радистов с семнадцатого этажа.

Марат закрыл глаза. Ковалев. Аркадий. Имя убийцы совпало с инициалами на акте уничтожения журнала регистрации выездов, который он мельком видел в бумагах отца. АКВ. Сын полковника наружного наблюдения и водитель группы прикрытия стали одним лицом. Династия огня. Кровь действительно звала кровь.

— Список пассажиров, — медленно произнес Марат. — Тех самых семи фамилий, которые отец начал составлять в предсмертной записке.

— Где? — голос Соны стал жестким, сухим щелчком взводимого курка.

— Здесь. В тексте письма. Он пишет: «Список из семи фамилий. Я знаю троих». Но дальше бумага порвана. Нам нужен оригинал того журнала регистрации. Настоящий. Не та туфта, которую подсунули прессе в марте семьдесят седьмого.

— Архивы ГБ закрыты наглухо, — напомнила Сона. — Мы уже пытались зайти через официальные каналы ветеранских организаций. Нас послали лесом прямым текстом. Сказали, что дела радиационной безопасности нет в природе.

— Значит, пойдем неофициально, — Марат встал. Тело слушалось плохо, колени хрустнули. Он прошел в ванную, плеснул в лицо ледяной воды. — Мне нужна одежда. Та, что не выглядит как реклама успешного успеха. Рабочая куртка. Ботинки со стальным носом.

Он прошел в коридор, открыл встроенный шкаф-купе. Выкинул оттуда ворох старых курток. Достал тяжелую строительную робу темно-синего цвета, заляпанную краской, и высокие армейские берцы. Одежда рабочего человека. Человека, которого никто не запоминает. Человека-призрака, который может зайти куда угодно. Например, на закрытую стройплощадку элитного жилого комплекса «Русский Авангард», который возводит компания Аркадия Ковалева в самом охраняемом поселке страны.

Перед выходом Марат остановился. Вернулся к столу. Взял фотографию отца, стоявшую в дешевой пластиковой рамке. Молодой Давид смотрит серьезно, чуть исподлобья, форма прокуратуры сидит на нем идеально. Марат аккуратно отрезал кусок паспарту снизу канцелярским ножом. Перевернул картонку. На обратной стороне почерком отца было выведено торопливыми, прыгающими буквами:

«Не бойся огня, сынок. Бойся тех, кто держит спички. Особенно если эти спички оплачены из бюджета СССР. Целую. Батя».

Марат сложил бумажку, убрал ее во внутренний карман пиджака, ближе к сердцу. Посмотрел на часы. 03:15 ночи. Самый глухой час. Время, когда смерть ходит по Москве свободнее всего.

— Соня, — сказал он в трубку. — Готовь термос с кофе. Ночь будет длинной. Игра перешла в эндшпиль. Мы идем не в архивы. Мы идем в гости.

— Марат, он раздавит тебя, — в голосе Соны впервые прорезался неподдельный человеческий страх. — Ты для него статистическая погрешность. Таксист с судимостью за хранение краденого, лезущий к генеральному директору федерального уровня. У него охрана из бывших спецназовцев. Частная армия.

Марат застегнул молнию строительной куртки доверху. Поправил воротник, закрывающий шею и нижнюю часть лица.

— Для него я — призрак, — сказал он. — А призраки могут зайти куда угодно. Скажи водителю, пусть прогревает мотор. Едем на Рублевку.

Он положил трубку. Подошел к входной двери. Положил руку на круглую фарфоровую ручку. Посмотрел на свое отражение в узком зеркале трюмо в последний раз. Изможденное лицо. Седая щетина. Кровоподтек Хуты. И глаза, в которых плясало холодное белое пламя гостиницы «Россия».

Хлопнула входная дверь. Звук прокатился по лестничной клетке старой панельки гулким эхом выстрела, отрезающего путь назад. Сорок две души ждали своего часа. Отец ждал отмщения.

Марат вызвал грузовой лифт. Кабина приехала с грохотом, открывая темные сетчатые двери. Внутри пахло мочой и сыростью. Он шагнул внутрь, створки сомкнулись с лязгом, отрезая его от прошлой жизни таксиста Марика, от съемной студии, от долгов и одиночества.

Наверху, на парковке панельной девятиэтажки, посреди грязного сугроба, ждало обычное желтое такси эконом-класса. Без тонировки. Без кожаного салона. Без систем навигации. Машина, в которой можно незаметно подъехать к воротам любой крепости. Даже если эта крепость построена на костях четырех десятков людей, сгоревших заживо ради чистоты партийных рядов.

Водитель — молодой парень в кепке — дремал за рулем, откинув голову. Услышав шаги, он встрепенулся.

— Командир, ты чего? Мы ж договаривались только утром...

— Смена плана, — Марат открыл заднюю дверь, бросив на сиденье тяжелый рюкзак с инструментами. — Поедем прямо сейчас. На Новорижское шоссе. Знаешь поселок «Павлово»?

Парик нахмурился, прогоняя сонливость.

— Там КПП на КПП. Охрана ФСО. Меня не пустят.

— Тебя не пустят, — согласился Марат, усаживаясь вперед и протягивая водителю крупную купюру. — А аварийную службу электросетей Мосэнерго пустят всегда. У нас якобы авария на трансформаторной будке объекта «Строй-Вектора». Пропуск заказан на имя инженера Петрова. Держи.

Он вложил в руку парня ламинированный пропуск с фотографией незнакомого мужчины и печатью государственного ведомства.

— Ого, — присвистнул водитель. — Реальный ксив?

— Самая настоящая, — кивнул Марат. — Украдена у настоящего инженера вчера днем. Если спросят — ты ничего не знаешь, просто крути баранку. Я полезу в люльку чинить провода.

— Понял, — парень окончательно проснулся, заводя мотор. — До Павлова два часа пилить. Пристегнись.

Желтое такси выехало со двора. Москва встречала их пустыми, блестящими от дождя улицами. Город еще спал, не зная, что одна из его старых ран вот-вот откроется. Марат смотрел на пролетающие мимо редкие фонари. Он чувствовал запах озона. Он никуда не уходил. Запах электричества, оставленный призраком инженерной ошибки и человеческой подлости, пропитывал его легкие навсегда.

Впереди, за кольцевой дорогой, в золотом сиянии частной резиденции генерала-поджигателя, спал Аркадий Витальевич Ковалев. Спал крепко, уверенный в неприкосновенности своих миллиардов и толщине забора.

Но призракам не нужны ворота. Им достаточно одной незапертой форточки. Или аварии на линии электропередач, которая отключит камеры видеонаблюдения ровно на тринадцать минут. Ровно столько, сколько нужно бывшему следователю, чтобы войти в кабинет и задать единственный вопрос.

Кто нажал кнопку в 21:24?

Марат сжал в кармане рукоять отвертки с изолированной ручкой. Скоро. Очень скоро Аркадий Ковалев узнает, что цена отложенного правосудия растет с каждым годом. И проценты по этому долгу выплачиваются не деньгами. Они выплачиваются страхом. Тем самым запахом озона, резины и горелого мяса, который стоит в ноздрях перед тем, как мир превращается в пепел.

Глава 48. Восемнадцатый пассажир — Соколов

Туман над Рублёвкой в ноябре был не просто погодным явлением. Он казался физическим воплощением той самой ватной тишины, что накрыла Москву после отключения трамваев на Автозаводской. Только здесь эта тишина стоила миллиарды. Она была соткана из шёпота офшоров, шелеста купюр частной охраны и глухого рыка моторов «Майбахов», чьи выхлопные системы поглощали звук лучше любой звукоизоляции.

Марат сидел на переднем сиденье убитого жизнью желтого такси. Водитель — молодой парень по имени Витя, которого они выдернули из постели три часа назад, — нервно барабанил пальцами по рулю, глядя на кованые ворота посёлка «Павлово-2». За воротами начинался другой мир. Мир, где асфальт меняли раз в год просто потому, что старый слегка поблек, а бордюры красили вручную специальной кисточкой, чтобы краска не попала на траву.

— Не пустят нас, командир, — в который раз просипел Витя. — Там ФСО пасет. У них глаз на затылке. Меня ещё на мкаде срисовали бы.

Марат молчал. Он смотрел сквозь лобовое стекло, но видел не туман, а коридоры гостиницы «Россия». Запах озона, преследовавший его последние недели, стал настолько плотным, что казалось, будто он дышит жидким электричеством. Оно щекотало нёбо и стягивало кожу на затылке.

— Скажи водителю, пусть откроет багажник, — раздался в рации голос Соны. Хриплый, прокуренный, лишённый всяких эмоций. — Сейчас будет спектакль.

Марат повернул ручку замка.

— Открывай, — бросил он Вите. — И капот тоже. Проверяй всё дотошно. Если спросят про допуск уровня — смотри в пол и говори, что путевой лист у диспетчера напутал, везёшь бригаду на объект «Строй-Вектора» в Барвихе. Понял?

Водитель сглотнул и кивнул. Его кадык дернулся, как поплавок при поклевке крупной рыбы.

Ворота дрогнули и поползли в сторону с механическим величием гильотины. Свет ксеноновых фар разрезал молоко тумана. На въезде их встречали двое. Не росгвардейцы с дубинками, а тени в черных тактических костюмах без знаков различия. Лица скрыты балаклавами, но Марат профессиональным взглядом оценил стойку: вес распределен на обе ноги, руки расслаблены, но готовы взорваться движением за доли секунды. Профи высшей пробы. Люди Ковалева? Или личная гвардия хозяина дома?

Один подошел к водительской двери. Второй — к задней правой, где сидел Марат.

Стекло опустилось.

— Документы, — голос охранника звучал так, словно рот был забит стекловатой.

Марат протянул ламинированный пропуск службы энергохозяйства Москвы. Фотография чужая, печать синяя, настоящая. Украдено у настоящего инженера Петрова вчера днем в Мытищах. Петров сейчас спал крепким сном под присмотром людей Соны, уверенный, что просто перебрал в баре.

Охранник посветил ультрафиолетовым фонариком. Печать мигнула ядовито-розовым. Настоящая.

— Багажник, — скомандовал второй.

Витя выскочил, суетливо путаясь в ключах. Распахнул заднюю дверь. Внутри лежали бухта кабеля, пластиковые хомуты, изолированные клещи и тяжелый металлический ящик с надписью «Мосэнерго. Опасно. Высокое напряжение».

— Трансформатор на третьем участке выбило, — затараторил Витя, обливаясь потом. — Говорят, ваши кабельщики опять фазу перепутали...

Старший группы (если этот человек вообще имел звание) поднял руку. Жест означающий «молчать». Он заглянул внутрь ящика, поводил прибором, похожим на толстый маркер. Датчик металла и взрывчатки. Прибор пикнул зеленым.

— Закрывайте, — бросил охранник. — Проезжайте до четвертого КПП. Перед особняком «Сосны» остановка. Дальше пешком. Вас встретят.

Машина тронулась. Марат расстегнул куртку-аляску. Под ней скрывалась черная водолазка и костюм-двойка. Дорогая итальянская шерсть, которая теперь висела на его исхудавшем теле мешковатым саваном. Три года жизни в режиме таксиста-совы высушили его до состояния пергамента. Но глаза... Глаза стали тяжелыми. Как два свинцовых грузила, тянущих на дно.

Особняк Соколова нельзя было назвать домом. Это был архитектурный манифест холодной войны. Низкий, распластавшийся по гектару леса бетонный монолит, больше похожий на бункер или мавзолей. Стены из черного зеркального стекла отражали туман, делая здание невидимым. Казалось, оно парит в воздухе.

Их действительно ждали. Третий кордон стоял прямо на гравийной дорожке. Здесь охраны не было видно вовсе. Были только камеры, встроенные в стволы вековых елей, и датчики давления под плиткой. Марат чувствовал это подошвами армейских берцев, которые надел вместо привычных кроссовок. Каждый шаг отдавался в земле глухим эхом.

Дверь открылась сама. Бесшумно. Ни щелчка, ни скрипа. Просто прямоугольник света в темноте.

— Оставьте водителя в машине, — произнес динамик женским голосом. — Инструмент несите с собой. Хозяин любит антураж.

Марат взял ящик с инструментами. Металл холодил ладони даже через перчатки.

Холл встретил его запахом старого дерева, дорогой кожи и чего-то аптечного. Озон здесь пах иначе — не грозой, а стерильностью операционной. Марат прошел по персидскому ковру, ворс которого глушил звуки эффективнее, чем выстрел в упор.

Кабинет находился в цокольном этаже. Тяжелая дубовая дверь, которую сегодня уже вряд ли делают мастера. Марат толкнул её плечом.

Пространство внутри напоминало библиотеку Британского музея, скрещенную с Центром управления полетами. Стеллажи до потолка, уходящие во тьму. Мерцание десятков мониторов дежурного режима. И огромный камин из черного мрамора, в котором тлели настоящие дубовые поленья.

В кресле у огня сидел старик.

Он не встал. Даже не повернул головы сразу. Соколов выглядел именно так, как описывают смерть в учебниках геронтологии: высохшая мумия, одетая в кашемир. На нём был халат из верблюжьей шерсти, перехваченный поясом. Из-под халата виднелась шёлковая пижама. Ноги укрыты пледом из шиншиллы.

— Электричество отключил ты? — спросил Соколов, не поворачиваясь. Голос был сухим, ломким, но абсолютно спокойным. В нём не было страха. Лишь академический интерес энтомолога, поймавшего редкую бабочку. — Реле времени на щитке Мосэнерго. Неплохо для любителя. Садись. Кофе будешь? Или твой отец предпочитал чай с баранками?

Марат поставил ящик на паркет. Звук получился неожиданно громким.

— Где он? — голос Марата сел, превратившись в хрип.

— Кто? Огонь? — Соколов наконец медленно повернул голову. Лицо состояло из костей и тонкой пленки кожи. Нос острый, как клюв хищной птицы. Глаза же были живыми, яркими, голубыми. Молодыми. Они смотрели на Марата с отеческой теплотой, от которой становилось жутко. — Огонь внизу, в колумбарии. А может, в канализации Капотни. Пепел всегда находит путь вниз.

— Ты знаешь, зачем я здесь.

— Знаю, — кивнул Соколов. — Ты пришел закончить уравнение. Найти переменную "икс". Тебе кажется, что если ты узнаешь имя последнего убийцы, то душа твоего отца обретет покой. Милый мальчик... Души инженеров двадцатого века не находят покоя. Их взвешивают на весах истории, и гирями служат трупы.

Соколов указал узловатой рукой на второе кресло.

— Сядь. Разговор предстоит долгий, а мои почки уже отказывают фильтровать стоячую кровь. Я хочу умереть сидя, как подобает члену Политбюро. Хотя формально я им никогда не был.

Марат остался стоять. Он обошел кресло кругом, держа дистанцию. Каждое движение давалось ему с трудом — мышцы превратились в натянутые тросы.

— Мой отец предал встречу, — сказал Марат. Это прозвучало не как вопрос, а как обвинение, брошенное в лицо мертвецу тридцать лет спустя.

Уголок губ Соколова дернулся вверх. Кривая, неживая усмешка.

— Предал... Громкое слово для шестеренки. Давид Ильич Вергасов был хорошим следователем. Ключевое слово — «был». Пока не понял, что расследует не преступление, а политику ЦК. Он пошёл в прокуратуру Замоскворечья. Написал первичку. Температуру плавления меди зафиксировал верно — тысяча двадцать градусов. Температура в шахте — тысяча двести. Молодец. Пятёрка по физике. А потом пришёл Смирнов.

— Полковник.

— Полковник-пешка, — отрезал Соколов. — Аркадию Борисовичу тогда едва исполнилось сорок пять. Мальчишка. Исполнитель. Ему сказали привезти коньяк и бумагу на подпись — он привёз. Нет, твой отец пошел выше. Гораздо выше. Он дошёл до Старой площади. До кабинета человека, чьё имя тебе ничего не скажет, потому что его не было ни в одном справочнике. Заведующий сектором науки и тяжелой промышленности. Серый кардинал радиорезерва страны.

Соколов тяжело вздохнул, потянувшись к столику за бокалом с коньяком. Янтарная жидкость маслянисто перекатилась по стенкам хрусталя.

— Ему пригрозили. О, нет, не посадкой. Посадить сына прокурора — это скандал. Ему предложили выбор. Красивый такой, математически выверенный шантаж. Вариант А: Давид подписывает отчет о коротком замыкании. Получает орден Трудового Красного Знамени, путёвку в санаторий «Барвиха» и гарантию, что сын Марат вырастет в полной семье, поступит в МГУ и станет человеком. Вариант Б: Давид настаивает на версии направленного импульса. Дело уходит в Особую инспекцию ЦК. Давида переводят старшим помощником младшего лесничего куда-нибудь за Полярный круг. Жену увольняют. А тебя... тебя определяют в дом малютки номер семь города Анадырь. Для детей врагов народа. Специальный интернат. Оттуда выходят либо с оленьими рогами на стене, либо сломанными навсегда.

Марат почувствовал, как тошнота подступает к горлу. Горькая, едкая желчь.

— Он выбрал меня, — прошептал он.

— Он выбрал жизнь, — поправил Соколов. — Это разные вещи, мальчик. Жизнь — это кредит под бешеные проценты. Твой отец подписал вексель кровью сорока двух человек. Но пожар... — Соколов сделал паузу, смакуя момент. — Пожар был не его рук дело. Совсем.

— Лакоба, — выдохнул Марат. — Канистры с бензином.

— Лакоба был мясником. Мусором. Дымовой шашкой, — презрительно фыркнул старик. — Он думал, что контролирует ситуацию со своими двенадцатью абреками в прачечной. Дурак. Он блокировал двери, думая, что спасает улики сделки. А на самом деле он герметизировал крематорий. Лакоба получил свои деньги через ипподром и сдох от сердечного приступа в девяносто втором, когда узнал, что все его счета заблокированы людьми, которых он считал друзьями. Жалкая фигура.

— Тогда кто? Жак? Запад купил технологию и зачистил свидетелей?

Соколов рассмеялся. Сухой, лающий кашель, перешедший в смех.

— Запад? Мальчик мой, мы продавали Западу прошлогодний снег в красивой упаковке. То устройство, что собрали радисты... Импульс высокой частоты... Оно работало нестабильно. Выгорало за один сеанс. Детский конструктор. Настоящий прототип улетел в Сибирь еще в семидесятом. Жаку подсунули макет. Золотой слиток, который он унёс из «России», оказался вольфрамовым внутри. Контрольный выстрел в голову мировой разведки. Пусть ищут призраков.

Марат оперся руками о край стола. Дерево затрещало под его пальцами.

— Зачем тогда весь этот огонь? Сорок две души? Если товар был фальшивкой?

— Потому что сгорело не то, что вынесли, — тихо сказал Соколов. — Сгорело то, кто знал правду. Радисты на семнадцатом этаже. Они собирали установку по чертежам, которые видели целиком. Они знали частоту. Они знали источник питания. И самое главное — они знали, что установка предназначалась не для продажи. Она стояла там стационарно. Наводилась на юг. На американские станции раннего предупреждения.

Марата пробил холодный пот.

— Это была провокация Третьей мировой?

— Это был аргумент в споре бульдогов под ковром, — покачал головой Соколов. — Февраль семьдесят седьмого. Подготовка к съезду. Чистки. Группа Соколова против группы Романова. Нужна была демонстрация технологического превосходства, чтобы забрать бюджет оборонки. Но группа Смирнова... те самые люди в серых пальто... они решили сыграть ва-банк.

Соколов отставил бокал. Встал. Медленно, опираясь на трость с набалдашником в виде волчьей головы. Он подошел к сейфу, скрытому за панелью книжного стеллажа. Набрал код. Щелчки механизмов звучали как метроном смерти.

— Пожар устроил пятый, — произнес Соколов, доставая кожаную папку. — Тот, кто знал о встрече ЦК и радистов, но не был приглашён.

Он положил папку на стол перед Маратом.

— Открой.

Руки Марата дрожали. Он поддел металлическую застежку. Внутри не было бумаг. Только одна фотография формата А4. Чёрно-белая, зернистая, переснятая с другого кадра.

Внутренний двор гостиницы «Россия». Утро. Клубы дыма. На первом плане — носилки с телом, накрытым простыней. Чуть дальше — синяя «Волга» госномер МОС.

А рядом с машиной стояли двое. Полковник Смирнов («Старый Лис») и... мужчина. Среднего роста. Плотное телосложение. Короткая стрижка бобриком. Пальто дорогое, импортное, таких не было в открытой продаже. Лицо плоское, широкое. Никаких особых примет. Именно такое лицо рисуют в пособиях для криминалистов под заголовком «Незапоминающееся».

— Кто это? — севшим голосом спросил Марат.

— Это настоящий хозяин ночи, — ответил Соколов. — Аркадий Борисович Смирнов. Старший. Отец того полковника, к которому ездил твой отец слушать кассеты. Генерал-лейтенант Комитета партийного контроля КГБ СССР. Невидимый департамент. Человек, чей кабинет находился в подвале здания на Лубянке, хотя официально числился консультантом архива Министерства культуры.

Марат всмотрелся в фото. Теперь он понимал, почему отец на пленке говорил про запах операционной. Озон. Высоковольтный разряд.

— Установка... Она была не в радиоузле?

— Радиоузел был ширмой, — кивнул Соколов. — Источник энергии находился в техническом коллекторе под четырнадцатым этажом. Силовой кабель стратегического резерва ПВО Москвы проходил именно там. Радисты использовали утечку как питание для своего усилителя. Смирнов-старший узнал об этом первым. Через прослушку. Идеально. Устройство есть. Энергия есть. Нужен лишь предлог.

— Зачем ему убивать своих? Своих радистов?

— Они не были «своими», — жестко отрезал Соколов. — Они были учёными. Романтиками. Интеллигентами. Они думали, что создают связь с внеземными цивилизациями или систему защиты неба. Смирнов знал правду. Они создали идеальный выключатель. Луч, способный ослепить спутниковую группировку НАТО над Европой за наносекунду. Представляешь масштаб? Если направить такую мощность не в небо, а в хранилище золотых запасов США? Или в реактор атомной станции?

Смирнов решил украсть готовый продукт. Но сделать это нужно было чисто. Без шпионов, без обменов на мосту Глинике. Нужно было уничтожить лабораторию, образцы и всех причастных, списав всё на бытовуху.

— Лакоба дал бензин, — продолжил Соколов, возвращаясь в кресло. Суставы старика хрустели при каждом движении. — Переверзева отключила лифты. Я обеспечил политическое прикрытие и легенду о передаче образцов соцлагерю. Жак послужил наживкой для контрразведки Запада. А Давид... Давид должен был стать нотариусом смерти. Заверить своей фиолетовой мастикой, что Бог виноват в плохом состоянии проводки.

— Но отец спрятал плёнки, — процедил Марат. — Он оставил мне портфель.

— Он оставил тебе проблему, — улыбнулся Соколов. — Смирнов требовал оригиналы негативов. Те кадры, где видна синяя «Волга» у пролома. Давид отдал почти всё. Засвеченное вспышкой пожара, испорченное жаром. Но три кадра снизу... Те, где решетка коллектора валяется в стороне... Он спрятал их. Страховка. Династийная страховка.

Марат выпрямился. Кровь шумела в ушах, заглушая треск поленьев в камине.

— Список семи фамилий. Отец начал писать...

— Их было восемнадцать, — мягко прервал его Соколов. — Не семь. Семь ключевых фигур внизу, знавших о логистике чёрного хода. И одиннадцать радистов наверху, считавших вольты. Восемнадцать лишних ртов. Твой отец спас восемнадцатого. Маленького мальчика с температурой сорок. Выбросив тебя из уравнения, он нарушил баланс сил. Система такого не прощает. Поэтому она пришла за ним позже. Через инфаркт. Тихо, в собственной постели. Чтобы не марать полы новой «Россией», которую построили на костях старой.

— Где он сейчас? — спросил Марат. — Сын этого... Смирнова. Ковалев.

Глаза Соколова сверкнули ледяным огнем.

— Ах, вот оно что. Вендетта. Кровь за кровь. Понимаю. Очень по-кавказски. Аркадий Витальевич процветает. Член правления «Газпрома», застройщик, меценат. Его забор в Барвихе стоит дороже, чем твоя жизнь и жизнь всех твоих друзей вместе взятых. Ты думаешь убить его?

— Я думаю спросить, — голос Марата стал низким, вибрирующим. — Какой рукой его отец крутил руль синей «Волги» в утро пожара.

Соколов закрыл глаза. На мгновение показалось, что он заснул или умер прямо в кресле. Затем он открыл их. Взгляд был острым, как осколок бутылки.

— Ты опоздал, мальчик. Лет на тридцать. Смирнов-старший умер в восьмидесятом. Застрелился. Официально — депрессия. Неофициально — он проиграл следующую партию. Игры престолов бесконечны, меняются только имена на дверях. А плесень остается.

— Значит, Ковалев чист? — с угрозой спросил Марат, делая шаг вперед.

— Ковалев — наследник империи, построенной на лжи, — пожал плечами Соколов. — Но курок спускал не он. И не его отец.

Марат замер. Логическая цепь, которую он выстраивал годами, рассыпалась песком.

— Был кто-то шестой?

— Я же сказал — пятый, — терпеливо повторил Соколов. — Тот, кого не звали. Тот, кто организовал саму возможность встречи. Место действия. Гостиница «Россия». Знаешь, кому она принадлежала? Управлению делами ЦК. А кто курировал хозяйственную часть Управления делами? Кто назначал комендантов гостиниц? Кто контролировал закупки авиационного бензина для нужд номенклатуры?