Таксопарк. Пепел

Лакоба — это наживка для дураков. Дымовая шашка. Они сожгли здание, чтобы скрыть списки гостей семнадцатого этажа. Сорок два человека — это накладные расходы. Статистика. Но они забыли про персонал. Про тех, кто видел их лица внизу.

Главное — не кто сгорел. Главное — кто отдал приказ открыть газовые вентили в коллекторе. Кто сказал Сомову стоять у дверей и не выпускать персонал.

Список из семи фамилий. Я знаю троих. Остальные... нужно искать в другом месте. Если со мной что-то случится, Марат...»

На этом текст обрывался. Буквы становились неразборчивыми, уходя вниз листа рваным зигзагом. Словно рука писавшего внезапно потеряла опору. Или сознание.

Марат перечитал записку трижды. Каждое слово вбивалось в мозг гвоздем.

Смирнов. Старый Лис. Тот самый куратор из Комитета, чей голос звучал в голове Марата сквозь помехи кассет.

Списки. Не только Лакоба. Список из семи фамилий.

Отец знал. Всё это время. Он жил с этим знанием пять лет — от пожара до своей смерти от инфаркта в пустой квартире. Он выбрал сделку. Жизнь сына вместо правды мертвецов.

Марат положил листок на стол. Пальцы оставляли влажные следы на дереве. Он посмотрел на свои руки. Левая кисть мелко тряслась. Адреналин схлынул, оставляя после себя пустоту и звенящий холод.

— Ты тоже был там, — прошептал Марат в тишину кухни.

Фраза, услышанная им вчера в коридорах архива КГБ, перестала быть мистической угрозой перемещения во времени. Она стала констатацией генетического факта. Кровь позвала кровь. Система, убившая сорок два человека в семьдесят седьмом, протянула свою руку сквозь десятилетия и схватила его отца. А теперь держала за горло его самого.

Телефон разразился резким треском, заставив Марата дернуться. Старая Nokia на столе прыгнула, вибрируя.

Звонила Сона.

Марат смотрел на экран несколько секунд, прежде чем нажать кнопку ответа. Звук собственного дыхания казался ему оглушительным.

— Да?

— Ты не спал, — голос Соны был лишен эмоций, стерилен, как стекло операционной. — Голос мертвый. Что случилось? Нашел в коробке что-то кроме паутины?

— Газету, — хрипло ответил Марат. — «Труд». Первое марта. Награда за героизм. Фиолетовая мастика на подписи. Красиво.

— Понятно, — в её голосе не было удивления. Люди вроде неё давно перестали верить в совпадения. — Значит, папочка знала.

— Он продал душу, Сона, — Марат провел рукой по лицу, кожа показалась чужой, бумажной. — Чтобы меня не сдали в детдом. Смирнов поставил ультиматум. Подписать отчет о коротком замыкании или лишиться родительских прав. Отец выбрал меня. Получил орден. И сломанную психику до конца дней.

— Добро пожаловать в клуб детей империи, — тихо сказала Сона. — Мы все чьи-то сироты.

Марат промолчал. Он смотрел на коробку на полу. Остальное содержимое ждало своего часа.

— Что у тебя? — спросил он.

— Ковалев, — выдохнула Сона. — Аркадий Витальевич. Сын нашего друга полковника Дроздова.

— Живой?

— Более чем. Шестьдесят девять лет. Генеральный директор строительного холдинга «Строй-Вектор». Особняк в Барвихе. Член попечительского совета фонда ветеранов ФСБ. Неприкосновенная мразь. Акции, офшоры, яхты. Папаша оставил ему империю, построенную на костях радистов.

— Список пассажиров, — медленно произнес Марат. — Тех самых семи фамилий. Отец начал составлять список.

— Где? — голос Соны стал жестким, сухим щелчком взводимого курка.

— Здесь. В тексте. Он пишет: «Список из семи фамилий. Я знаю троих». Но дальше бумага порвана. Нам нужен оригинал того журнала регистрации. Настоящий. Не та туфта, которую подсунули прессе.

— Архивы ГБ закрыты наглухо, — напомнила Сона. — Мы уже пытались через официальные каналы. Нас пошлют лесом.

— Значит, пойдем неофициально, — Марат встал. Тело слушалось плохо, колени хрустнули. — Мне нужна одежда. Та, что не выглядит как реклама успешного успеха.

Он прошел в спальню. Однокомнатная коробка встретила его спертым воздухом. Обои цвета старого чая отслаивались у радиатора. Марат открыл шкаф. Среди вешалок с дешевыми рубашками и джинсами нашел то, что искал. Черный костюм. Дорогой, купленный еще в годы службы, перед самым увольнением. Сейчас ткань казалась траурной.

Рядом висел старый плащ-аляска темно-зеленого цвета. Марат снял его с вешалки. Ткань пахла нафталином и улицей.

Он начал раздеваться. Джинсы, футболка с логотипом какой-то рок-группы — атрибуты его нынешней фальшивой жизни таксиста-призрака падали на пол бесформенной кучей. Марат остался в одних трусах. Холодный воздух обжег кожу.

Он надел черные брюки. Застегнул ремень. Натянул водолазку. Затем — пиджак. Костюм сидел мешковато; за три года он похудел килограммов на пятнадцать. Когда-то этот размер был формой. Теперь это был маскарадный костюм.

Марат подошел к зеркалу в прихожей. Старое зеркало в облупленной пластиковой раме отразило чужака. Осунувшееся лицо, седая щетина трехдневной давности, морщина между бровями, ставшая шрамом.

Но дело было не в лице. Дело было в глазах.

Из зеркала на него смотрел не таксист-неудачник, прячущийся от алиментов и прошлого. На него смотрел вороненый ствол. Следователь. Бешеный пес системы, которому спустили цепь.

Марат достал из кармана куртки жетон частного охранного предприятия «Премиум-Лайн», болтавшийся на шее на цепочке. Символ его унижения. Знак того, что лучший выпускник юрфака превратился в обслуживающий персонал.

Он сжал металл в кулаке. Хруст пластика прозвучал в тишине комнаты удовлетворенно. Марат бросил жетон в мусорное ведро.

Затем он вернулся к кухонному столу. Открыл коробку отца.

Там, среди старых квитанций и ключей, лежало то, ради чего Давид Вергасов пошел на сделку с дьяволом.

Черный кожаный портфель. Потертый, с тусклыми латунными замками. Портфель советского прокурора.

Марат поднял его. Вес оказался неожиданно тяжелым. Не физическим — символическим. Он положил портфель на диван. Достал из кармана швейцарский нож. Поддел замки.

Щелчок.

Звук сработавшей пружины эхом разнесся по квартире.

Внутри не было золота партии.

Там была работа.

Сверху лежала банка из-под индийского чая. Внутри — плотно скрученные рулоны фотопленки. Советская черно-белая КН-3. Марат взял один рулон, поднес к свету. Кадры засвечены, эмульсия пошла пузырями от времени, но контур здания угадывался. Темные провалы окон.

Рядом — катушка магнитофонной ленты МК-60. И самодельный переходник для бобинного магнитофона.

Марат почувствовал, как внутри поднимается тяжелая, горячая волна. Ему показалось, что отец сидит сейчас в этой же комнате, смотрит на него поверх очков и одобрительно кивает.

— Я не подведу, батя, — тихо сказал Марат в пустоту. — Мы закончим твой список.

Он закрыл портфель. Замки щелкнули сухо и деловито. Марат накинул плащ-аляску, проверил, надежно ли спрятан во внутреннем кармане нож.

За окном начало светать. Ноябрьское, серое, безжизненное утро. Идеальная погода для того, чтобы ехать на Рублевку и задавать вопросы людям, которые давно забыли, что такое страх.

Марат выключил зеленую лампу. Квартира погрузилась в полумрак, освещенный лишь мертвенным светом уличного фонаря. Тень от рамы окна легла на пол, перечеркнув комнату пополам.

Марат шагнул из тени в свет.

Игра перешла в эндшпиль. И Марат Вергасов играл черными фигурами, которым нечего терять, кроме чужой крови на своих руках.

Глава 47. Кто поджёг

**21:00**

Латунная ручка номера четыреста двенадцать обожгла холодом ладонь, но Давид Вергасов этого не почувствовал. Адреналиновый шторм, бушевавший в его крови последние три часа, схлынул так же внезапно, как и начался, оставив после себя звенящую пустоту и дрожь в коленях. Он вышел в коридор, плотно притворив за собой дверь. Щелчок английского замка прозвучал в ватной тишине гостиницы «Россия» неестественно громко — словно выстрел из мелкокалиберного пистолета с глушителем.

В коридоре пахло озоном. Этот резкий, медицинский запах электрического разряда преследовал Давида еще с той минуты, когда он спустился в технический коллектор под четырнадцатым этажом. Там, среди переплетения кабелей и труб отопления, воздух был наэлектризован до такой степени, что волосы на руках вставали дыбом, а медные контакты искрили при малейшем прикосновении. Формально он только что покинул номер высокопоставленного чиновника из аппарата ЦК после допроса. Фактически — вырвался из камеры пыток, где палачами выступали не кулаки Лакобы, а безупречные манишки столичных идеологов.

Давид сделал первый шаг по ковролину цвета запекшейся крови. Двадцать четвертый этаж жил своей обычной гостиничной жизнью: где-то в дальнем конце мягко закрылась дверь, прошелестел лифт, приглушенно смеялись постояльцы у лифтового холла. Никто из них не знал, что десятью этажами ниже, в герметичном бетонном мешке технического этажа, запущен невидимый часовой механизм.

Взгляд Давида метнулся к латунным цифрам над лестничным пролетом. Стрелки часов внизу, в лобби, наверняка показывают ровно девять вечера. Для протокола это время станет точкой отсчета. Моментом, когда старший следователь прокуратуры Замоскворечья официально перестал иметь отношение к происходящему внутри стен. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять тошноту. Запах озона здесь смешивался с дешевым цветочным освежителем воздуха для санузлов, создавая чудовищный парфюмерный аккорд гниющего рая.

Он пошел быстрее, стараясь не смотреть на двери номеров. За каждой из них сейчас сидели люди: читали газеты, пили чай из тяжелых подстаканников, смотрели программу «Время». Живые, теплые, дышашие. Сорок две души, которые превратятся в статистику пожарной охраны через двадцать четыре минуты. Давид чувствовал себя прокаженным. Он нес на подошвах своих дорогих югославских туфель радиоактивную пыль чужой вины.

У поворота в хозяйственный блок, ведущий к черному ходу через прачечную, он остановился. Инстинкт следователя, въевшийся в позвоночник сильнее костной ткани, заставил его замереть. Воздух здесь был другим. Озон стал гуще, почти осязаемым, тяжелым, как мокрое сукно. К нему примешивался другой аромат — сладковатый, приторный запах высокооктанового бензина. Того самого, авиационного, который использовали в элитных ведомственных АЗС и которым выводили пятна крови с дорогого сукна в химчистках ипподрома.

Давид медленно повернул голову. Пожарный щит на стене выглядел обычно: красный ящик, свернутый в кольцо брезентовый шланг, топор. Но краска на ящике чуть заметно пузырилась, хотя в коридоре было прохладно. И от щели под дверью хозяйственного блока тянуло сквозняком, пахнущим смертью.

— Чертов идиот, — беззвучно прошептал Давид, обращаясь то ли к Лакобе, то ли к самому себе. — Ты перестарался.

Он посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Холод, поднявшийся от каменного пола, заморозил остатки страха. Давид Ильич Вергасов, тридцати двух лет от роду, отец годовалого сына, понял, что если сделает еще хоть один шаг в сторону лестницы, ведущей к спасительному выходу, то навсегда перестанет быть человеком. Он станет просто функцией. Печатью на лживом отчете.

Секундная стрелка его наручных часов «Луч» сделала едва заметный рывок. 21:01. У него оставалось двадцать три минуты форы. Двадцать три минуты жизни тех, кто заперт выше. Лифты. Радисты с семнадцатого этажа никогда не выберутся пешком сквозь оцепление КГБ, которое Смирнов введет в здание сразу после сигнала. А лифты отключит Переверзева. Старшая по этажу уже получила свою путевку в Болгарию и квартиру в Беляево. Она сидит внизу, улыбается гостям у стойки регистрации и ждет кодового слова по телефону внутренней связи.

Давид сглотнул вязкую слюну. Огонь должен уничтожить всё. Бумаги, чертежи установки направленного импульса, тела радистов и следы присутствия Соколова. Идеальная кремация государственной тайны. Кроме одного человека. Его самого. Потому что формально он здесь даже не живет. В журнале регистрации напротив его фамилии стоял жирный прочерк, сделанный рукой дежурной пять минут назад. Он — тень. Призрак. Человек, которого система решила оставить в живых, чтобы было кому подписать некролог.

Он развернулся и быстро, почти бегом, двинулся к лестнице черного хода. Подошвы туфель глухо стучали по бетону. Звук отдавался в пустой грудной клетке набатом. Только бы успеть выйти во двор до того, как сработает таймер. Только бы не видеть их лиц в последние секунды.

**21:24**

Мир разделился на «до» и «после» без всякого звука. Сначала исчез свет. Лампы дневного света в коридоре мигнули дважды и погасли, погрузив пространство в густой, нефтяной мрак. Затем пришла ударная волна.

Она родилась не в пламени. Она родилась в давлении. Гостиница «Россия», этот сорокаметровый бетонный колосс, выдохнула. Пол под ногами Давида, стоящего уже тремя этажами ниже, во внутреннем техническом дворе, подпрыгнул. Не затрясся, как при землетрясении, а именно упруго прыгнул вверх, подбросив тяжелые ящики с песком. Сверху, из вентиляционных решеток первого этажа, со свистом рванул раскаленный воздух.

А потом пришел звук. Низкий, утробный гул, переходящий в оглушительный рев форсунки. Это не была деревянная мебель или шторы. Это горела сталь перекрытий и плавился бетон. Температура в шахте радиоузла, согласно физическим законам, которые Давид вбивал себе в голову весь вечер, достигла тысячи двухсот градусов Цельсия. Температура плавления меди — тысяча восемьдесят. Вопрос, откуда взялся лишний жар, получил свой ответ. Канистры Лакобы сделали свое дело.

Огненный шар вырвался из подвальных окон северного крыла, выбивая массивные чугунные решетки. Фасад гостиницы вспыхнул целиком, от фундамента до шпиля, словно его облили напалмом изнутри. Огромное красное зарево осветило ночную Москву, памятник Минину и Пожарнику и заснеженные купола Зарядья. Ноябрьский дождь мгновенно превращался в пар, не долетая до стен.

Давид стоял, привалившись плечом к кирпичной арке выезда карет скорой помощи. Он не упал, хотя взрывная волна швырнула его на землю. Он смотрел на окна семнадцатого этажа. Там, за толстым стеклом, которое сейчас темнело и шло трещинами от термического удара, были они. Четверо. Те, ради кого вся эта машина смерти пришла в движение.

Время замедлилось. Давид видел каждую деталь с ужасающей, невозможной четкостью. Вот лопнуло стекло в номере четыреста семь. Из проема выплеснулось облако густого, черного дыма, подсвеченное оранжевым снизу. Дым втянулся обратно внутрь, повинуясь обратной тяге — огонь выжигал кислород, создавая вакуум.

Где-то там, в этом вакууме, лейтенант Сомов, начальник караула пожарных, уже оседал на пол вестибюля. Марат писал об этом в своем расследовании, опираясь на сухие строчки протоколов. Давид помнил живого человека. Помнил, как Сомов пытался вытолкнуть двоих мальчишек-посыльных через окно буфета, разбивая кулаки о бронированное стекло. Помнил, как маску респиратора сорвало с его лица взрывной волной, когда рухнул зимний сад на крыше. Сомов задохнется через три минуты, сидя в идеальной, прямой позе, привалившись спиной к холодной облицовке чугуна. Герой системы, которой на него плевать.

На пятом этаже распахнулась балконная дверь. На фоне ревущего ада возник силуэт женщины в ночной рубашке. Она успела сделать лишь один шаг наружу, прежде чем поток огня из разбитого окна напротив слизнул ее. Вспышка была белой, мгновенной. Женщина рассыпалась пеплом прямо в воздухе. Ее крик потонул в реве пожара.

— Откройте! Мы горим! — раздалось из окна третьего этажа. Голос захлебывался гарью.

Никто не открыл. Давид знал почему. Двери сектора прачечной были заблокированы снаружи. Люди бросались на металл, ломая ногти и ключицы, пока угарный газ не начинал ласково гладить их по затылку, обещая сладкий сон. Лакоба контролировал планировку. Его люди легли костьми в том коридоре, держа оборону против пытающихся спастись гостей, пока бензин делал свою работу. Двенадцать человек Лакобы сгорели вместе с жертвами. Накладные расходы.

Синяя «Волга» двадцать четвертой модели стояла в тени деревьев на Варварке, метрах в ста от эпицентра. Водитель Аркадий Ковалев заглушил мотор, но фары выключать не стал. Он вышел из машины, обошел капот и достал пачку «Столичных». Руки его не тряслись. Он чиркнул спичкой о коробок, прикурил и спокойно смотрел, как превращается в доменную печь самое высокое здание отеля в Европе.

Из пассажирской двери вылез тот самый Серый. Куратор. Полковник Смирнов собственной персоной. Он не надел пальто, несмотря на ледяной дождь. Стоял в сером костюме, расстегнув воротник рубашки, и смотрел наверх. В свете пламени его лицо казалось высеченным из старого воска — плоское, незапоминающееся, идеальное лицо функционера Комитета. Он докурил сигарету до фильтра, бросил ее в лужу и растер мыском начищенного ботинка. Затем кивнул Ковалеву. Тот щелчком отбросил окурок и сел за руль. Синяя «Волга» плавно тронулась с места и растворилась в клубах черного дыма, накрывшего Зарядье.

Давид оттолкнулся от стены. Колени наконец подогнулись, и его вывернуло желчью прямо на грязный снег. Желудок был пуст, поэтому спазмы выворачивали внутренности наизнанку. Он уперся руками в колени, тяжело дыша. Лицо горело от жара, хотя до здания было сто метров. Волосы на голове начали скручиваться от поднимающегося теплового потока.

Пожарные расчеты прибудут через семь минут. Комитет — через три. Сейчас, в эти оставшиеся минуты абсолютного хаоса, автоматика здания делает всю грязную работу за убийц. Датчики температуры плавятся, замыкая реле резервного питания. Газовые магистрали в подвалах открываются дистанционно, подавая дополнительную смесь в очаг возгорания. Система пожаротушения выдает пену, которая под воздействием тысячеградусного жара распадается на фосген.

Сорок две души ждали своего часа. Отец ждал ответа.

**Настоящее время. Квартира на Автозаводской. Три недели спустя.**

Магнитофонная лента закончилась с сухим, механическим щелчком автостопа. Бобины остановились. Но звон в ушах Марата не прекратился. Он сменил частоту звучания, превратившись из шипения старой пленки в тяжелый, свинцовый гул внутри черепной коробки.

Комната на Автозаводской казалась нереальной. После запаха озона, жженой резины и химического фиксажа, которыми провоняла кухня после проявки отцовских негативов, обычный запах кислых щей от соседей и пыли показался инопланетным. Марат сидел на табурете, вцепившись побелевшими пальцами в край кухонного стола. Костяшки пальцев болели так, будто он голыми руками пробил кирпичную кладку.

Голос отца... Молодой, звонкий, лишенный прокурорской меди. Голос человека, которому двадцать восемь и который еще верит, что закон может победить систему. Марат слушал эту кассету трижды. Первый раз — чтобы убедиться, что слух его не подводит. Второй раз — чтобы запомнить каждое слово, каждую оговорку, каждый вздох между предложениями. Третий раз — чтобы позволить этой правде убить в себе таксиста-неудачника и воскресить того, кем он должен был стать по праву рождения.

«Я трус, сын. Я подписал. Я отдал им пленку...» — эхом билось в висках.

Марат провел ладонью по лицу. Кожа под пальцами была влажной и липкой. Он встал. Ноги плохо слушались, суставы отзывались тупой болью — последствие драки с Хутой и трех суток адреналинового истощения. Он подошел к старому зеркалу в прихожей, висевшему над тумбой для обуви. Зеркало пошло темными пятнами по краям, искажая отражение.

На Марата смотрел чужак. Осунувшееся лицо, заросшее седой колючей щетиной. Глаза ввалились, окруженные сизыми тенями. Но страшнее всего была шея. Огромный, иссиня-черный кровоподтек в форме пятерни. Отпечаток пальцев покойника Хуты. Метка, которая теперь останется с ним навсегда, багровым клеймом перечеркивая любую попытку вернуться к нормальной жизни.

Марат расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Провел пальцем по гематоме. Боль была тупой, далекой. Физическая боль стала для него просто фоновым шумом, вроде гула трамваев за окном. Настоящая агония жила глубже — в синапсах, в памяти клеток, в генетическом коде, который сегодня ночью окончательно мутировал.

— Ты тоже был там, — прошептал он своему отражению.

Фраза, нацарапанная на стене архивного хранилища, перестала быть мистической угрозой перемещения во времени. Она оказалась страшнее. Констатацией факта крови. Гостиница сожрала не только тех, кто оказался внутри стен февральской ночью семьдесят седьмого. Она протянула свои обугленные руки сквозь десятилетия и схватила сначала его отца, а теперь добралась до горла самого Марата.

Он отвернулся от зеркала. Прошлое нужно было хоронить. Буквально.

Марат вернулся на кухню. Достал из мусорного ведра жетон частного охранного предприятия «Премиум-Лайн». Пластиковый прямоугольник с его фотографией пятилетней давности — тогда он еще верил, что увольнение из органов временная мера, способ пересидеть внутреннюю проверку. Символ его унижения. Знак того, что лучший выпускник юрфака превратился в обслуживающий персонал для скучающих мажоров.

Металл цепочки впился в кожу ладони. Марат сжал кулак. Раздался сухой треск ломающегося пластика. Осколки жетона полетели в переполненное мусорное ведро.

Тишина квартиры давила. Марат прошел в спальню. Однокомнатная коробка встретила его спертым воздухом неудачника. Обои цвета старого чая отслаивались от стены у радиатора. Линолеум лип к босым ступням. Всё здесь кричало о временности, о транзитном статусе жильца. Но сейчас эта квартира казалась единственным островом реальности в океане безумия, начавшегося с запаха горелого пластика в «Мерседесе» Хуты.

Он открыл шкаф. Среди вешалок с дешевыми футболками, растянутыми худи и потертыми джинсами нашел то, что искал. Черный костюм-двойку. Дорогой, итальянской шерсти, купленный еще в годы службы, перед самым увольнением, на последнюю приличную премию. Сейчас ткань казалась траурной. Пиджак покрылся тонким слоем пыли. Рядом висел старый плащ-аляска темно-зеленого цвета, жесткий от старости.

Марат начал раздеваться. Джинсы, носки с дыркой на большом пальце, футболка с логотипом рок-группы «Кино» — атрибуты его нынешней фальшивой жизни падали на пол бесформенной кучей. Он остался в одних трусах. Холодный воздух обжег кожу, приводя в чувство.

Он натянул черные брюки. Застегнул ремень. Натянул водолазку, скрывшую татуировку на плече, которую он набил по пьяни в девяностых. Затем — пиджак. Костюм сидел мешковато; за три года жизни в режиме ночного хищника Марат похудел килограммов на пятнадцать. Когда-то этот размер был его формой, второй кожей. Теперь это был маскарадный костюм призрака.

Он снова подошел к зеркалу. Старое стекло отразило мертвеца. Осунувшееся лицо, морщина между бровями, ставшая глубоким шрамом, плотно сжатые губы. Но дело было не в лице. Дело было в глазах. Из зеркала на него смотрел не таксист, прячущийся от алиментов и прошлого. На него смотрел вороненый ствол. Следователь. Бешеный пес системы, которому наконец спустили цепь.

Телефон на столе завибрировал, заставив Марата дернуться. Старая кнопочная Nokia прыгнула по клеенке. Имя на экране заставило сердце пропустить удар.

Сона.

Марат смотрел на зеленоватый экран несколько секунд. Звук собственного дыхания казался ему оглушительным, как работа компрессора.

— Да? — голос был хриплым, неживым.

— Ты не спал, — голос Соны был лишен эмоций, стерилен, как стекло операционной. — Голос мертвый. Что случилось? Нашел в коробке что-то кроме паутины?

— Газету, — ответил Марат. — «Труд». Первое марта семьдесят седьмого. Награда за героизм. Фиолетовая мастика на подписи отца. Красиво.

— Понятно, — в её голосе не было удивления. Люди вроде неё давно перестали верить в совпадения. — Значит, папочка знал.

— Он продал душу, Сона, — Марат провел рукой по лицу, кожа показалась чужой, бумажной, готовой порваться. — Чтобы меня не сдали в детдом. Смирнов поставил ультиматум. Подписать отчет о коротком замыкании в радиоузле или лишиться родительских прав и отправиться валить лес. Отец выбрал меня. Получил орден Трудового Красного Знамени. И сломанную психику до конца дней.

— Добро пожаловать в клуб детей империи, — тихо сказала Сона. — Мы все чьи-то сироты. Государство трахает наших родителей, а платить по счетам приходится нам.

Марат промолчал. Он опустил взгляд на картонную коробку из-под обуви, стоящую на полу рядом с диваном. Остальное содержимое ждало своего часа. Портфель отца. Банка из-под индийского чая с фотопленками КН-3. Катушка магнитофонной ленты МК-60.

— Что у тебя? — спросил он, переводя тему. Разговоры о чувствах сжигают время, а времени у них не было.