«Царица, которой не было. До монастыря два года»

— С радостью.

— Не сомневаюсь, — сказала Василиса.

Пётр прищурился.

— Не нравится?

— Вы обещали проверить меня. Было бы странно после первого ответа сразу поверить. Но Александр Данилович будет мешать.

— Тем лучше. Настоящему делу всегда кто-нибудь мешает.

Меншиков, похоже, воспринял эту роль почти как развлечение.

— Постараюсь быть полезной помехой.

— Вот этого и боюсь.

Следующим оказался оружейный сарай. Между ним и конюшнями Аксинья всё-таки усадила Василису на четверть часа в тёплой избе и заставила выпить горячего отвара.

— Я ещё могу идти, — возразила Василиса.

— Потому и посадила сейчас, а не понесла потом.

Спорить с такой логикой было трудно. Роман устроился у печи и пытался отогреть чернила, не вынимая их из-под кафтана.

— Не сварятся? — спросила Василиса.

— Надеюсь, государыня.

— А если сварятся?

— Буду писать углём.

— На договорах?

Подьячий побледнел уже от одной мысли.

— Тогда меня повесят раньше, чем чернила остынут.

Аксинья подала ему кружку.

— Пей. Живой подьячий полезнее грамотного покойника.

Кружку Роман принял с такой благодарностью, будто Аксинья только что отменила его казнь.

— Это забота?

— Расходы берегу.

Через четверть часа Василиса снова поднялась. Ноги всё ещё были слабее упрямства, но голова прояснилась. Они осмотрели конюшни и площадку для стрельбы. Пётр словно нарочно водил её по самым шумным, холодным и грязным местам, ожидая, когда царица потребует вернуть сани. Василиса не требовала — отчасти из упрямства, отчасти потому, что ей действительно было интересно. Здесь порядок и хаос существовали одновременно: солдаты двигались по команде с пугающей точностью, а рядом под снегом лежали сломанные полозья; оружие в сарае висело аккуратно, инструменты были свалены в одну кучу; одни люди работали до изнеможения, другие старательно изображали занятость.

Менялись века, одежда и способы наказания. Способность провести рабочий день, не сделав ничего полезного, оставалась бессмертной. У конюшен Пётр остановился.

— Ну что, государыня? Не наскучило?

— Пока нет.

— Прежняя Дуня уже трижды спросила бы, когда домой.

— Прежней Дуне здесь не нравилось.

— А тебе?

Вопрос прозвучал неожиданно. Василиса огляделась: морозный воздух, дым, солдаты, лошади, крики, молодые мужчины, спорящие над чертежом. Сам Пётр, испачканный сажей и явно чувствующий себя здесь свободнее, чем в царских палатах.

— Здесь много жизни.

— В Кремле мёртвые живут?

— В Кремле все заняты тем, чтобы правильно стоять.

Пётр рассмеялся.

— А здесь?

— Здесь неправильно бегают.

— Бегают всё-таки.

— Именно.

Он смотрел на неё не как на жену, а скорее как на человека, которого впервые увидел после долгого знакомства.

— Димитрий приходил? — спросил он внезапно.

Василиса насторожилась.

— Приходил.

— Долго сидел.

— Вы уже знаете?

— Я много чего знаю.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Хочу услышать, как ответишь.

— Исповедь не пересказывают.

— Мне можно.

— Почему?

— Я царь.

— А он духовник.

Пётр прищурился.

— Против меня тебя настраивал?

— Нет.

— Против немцев?

— Тоже нет.

Два простых подозрения отпали, но любопытство Петра от этого только усилилось.

— Тогда чего столько времени говорил?

— В основном слушал.

— Тебя?

— Меня.

Он задержался перед ней на полшага дольше обычного.

— И что услышал?

Василиса посмотрела прямо. — Спросите у него.

Пётр поморщился.

— Он поучать начнёт.

— Перебьёте.

— Снова начнёт.

— Значит, нашёлся человек, которого вы не можете перекричать.

— Могу.

— Но приходится долго.

Он фыркнул и пошёл дальше. Василиса догнала его.

— Вы велели Меншикову следить за мной потому, что я говорила с духовником?

— Не только.

— Из-за Романа?

— Подьячий твой мне не страшен.

Роман, шедший позади, сделал вид, что ничего не слышал.

— Тогда из-за кого?

Пётр остановился. — Вот пусть Алексашка и узнает.

Он не скрывал подозрения, наоборот, выставлял его перед ней как наточенный инструмент. Ей разрешили войти, но дверь за спиной не закрыли, а возле выхода поставили человека Петра. Склад обнаружился почти случайно. Они шли к постройке возле воды, когда двое работников вынесли из длинного сарая тяжёлый мешок. Один поскользнулся, мешок ударился о землю, и из разошедшегося шва на снег посыпалась серая комковатая мука. Василиса остановилась.

— Подождите.

Пётр прошёл ещё несколько шагов и обернулся. Она наклонилась к рассыпанной муке — пахло сыростью.

— Давно лежит?

Работник побледнел.

— Не ведаю, матушка-государыня.

— Откуда несёте?

Он указал на склад. Внутри было темно и холодно. Мешки стояли прямо на полу, у стены расползалось мокрое пятно, с потолочной балки падали редкие капли. Василиса коснулась нижнего мешка — ткань была влажной.

— Здесь всё отсырело.

Кладовщик немедленно поклонился.

— Никак нет, государыня.

Она молча показала мокрую ладонь.

— От мороза сырость, — нашёлся мужчина.

— Мука от мороза мокрой не становится.

Пётр выхватил нож и вспорол ближайший мешок. Из разреза посыпалась слежавшаяся серая масса; запах плесени стал сильнее. Лицо царя мгновенно стало неподвижным.

— Сколько?

Кладовщик упал на колени.

— Не вели казнить, государь! Крыша потекла. Починить просил.

Пётр поднял руку, и кладовщик заранее втянул голову в плечи, ожидая удара. — Пётр Алексеевич, — позвала Василиса.

Он резко повернулся.

— Что?

— Сначала муку спасти.

— Его пожалела?

— Муку.

На мгновение между ними повисла пауза, потом Пётр спросил: — Что делать?

Это был первый раз, когда он спросил до собственного приказа. Не из доверия — просто она заметила проблему раньше.

— Перебрать мешки. Что можно, перенести и просушить, испорченное отделить. Крышу закрыть хотя бы временно и проверить соседние склады.

— А с ним?

— Пусть сам разбирает каждый мешок. Потом решите, как наказывать.

Пётр вскинул брови.

— Потом?

— Если начать с плети, остальные будут смотреть на наказание. Пока мы спорим, мука продолжит мокнуть.

Меншиков привёл Никифора Гаврилова, отвечавшего за хозяйственные работы. Быстро выяснилось, что кладовщик дважды просил починить крышу, Никифор посылал плотников, те требовали доски, а просьба застряла между работником, писцом и чужим распоряжением. Никто не приказывал губить муку — каждый лишь отложил собственную часть дела.

— Высечь обоих, — решил Пётр. — Плотников тоже привести.

Кладовщик застонал. Василиса не стала просить милости. После одного разговора Пётр не перестанет считать плеть естественным продолжением ошибки; если начать перевоспитывать царя прямо здесь, все увидят лишь женскую жалость.

— Сначала заставьте их сохранить то, что осталось, — сказала она. — Пусть своими руками увидят каждый испорченный мешок.

Пётр посмотрел на мужчин. — Слышали? До темноты крышу закрыть, муку перебрать. После получите своё.

Это не было милосердием. Наказание всего лишь отложили до окончания работы.

— Роман, — позвала Василиса.

Подьячий подошёл, уже готовя перо. — Запиши коротко: кто увидел протечку, кому сказал и что тот сделал.

— Для чего? — спросил Никифор.

— Чтобы в следующий раз не собирать всю историю возле сгнившей муки.

— Крик быстрее.

— Быстрее собирает людей. Но не сохраняет ответ.

Лефорт стоял у входа и до этого не вмешивался.

— Государь, человек, который боится принести дурную весть, обычно ждёт, пока она станет ещё хуже.

Пётр повернулся к нему. — Теперь вдвоём станете меня учить?

— Нет, — ответила Василиса. — Франц Яковлевич объясняет, почему о мокрой муке вы узнали только сейчас. А я предлагаю один раз записать, как такая весть должна доходить до человека, который может решить дело.

Пётр посмотрел на раскрытый лист Романа.

— Сделай образец.

— Чего?

— Такой записи. Короткой. Чтобы прочитать можно было раньше, чем мука сгниёт.

— Мне нужен человек, который знает ваши порядки.

— Возьмёшь Никифора. И человека от Франца.

Вот и предел: ей дали работу, но людей определил Пётр, доступ шёл через Лефорта, рядом оставался Меншиков. Василиса слишком быстро выпрямилась, и склад качнулся. Она схватилась за полку, пальцы скользнули по сырому дереву. Пётр успел подхватить её. Одна рука сомкнулась вокруг талии, другая легла на предплечье. От него пахло морозом, дымом, кожей и потом — не неприятно, просто слишком живо. Перед ней был не портрет и не историческая фигура, а молодой мужчина, которого это тело знало как мужа. Дыхание сбилось. По коже прошла дрожь; внутри поднялось странное сочетание узнавания, страха и тепла. Чужая память — или её собственная реакция, она не знала.

Пётр тоже на мгновение замер. Его лицо оказалось совсем близко, у правого виска едва заметно дрогнула мышца. Потом он поставил Василису на ноги. — Говорил, не развались.

— Я старалась.

— Плохо.

— Зато муку нашли.

— Я и без тебя нашёл бы.

— Когда?

Он прищурился.

— Дерзишь.

— После горячки бывает.

Пётр всё ещё держал её за локоть. Василиса опустила взгляд на его пальцы. Он заметил и сразу отпустил. Отец Димитрий предупреждал, что привычки тела не дают ей права считать прежнюю жизнь своей. Но тело уже вело отдельные переговоры.

— Домой поедешь, — сказал Пётр.

— Мы не закончили.

— Ты сейчас в муку упадёшь.

— Тогда посадите меня.

— Я тебе не слуга.

— Вы государь. Можете приказать принести лавку.

Кладовщик бросился за ней раньше, чем Пётр успел ответить. Царь расхохотался.

— Садись.

Василиса опустилась на принесённую лавку. Ноги дрожали — не только от слабости. Пётр вышел из склада следом за Лефортом. У дверей его ждал Меншиков.

— Алексашка, — сказал Пётр достаточно громко, чтобы Василиса услышала. — К вечеру узнаешь, кто к ней ходил после хвори. Не только дворцовых баб. Духовник, родня, приказные. И с кого Роман бумаги берёт.

Меншиков на ходу отметил её присутствие, но ничего не сказал.

— Всё узнать?

— Что сумеешь. Только не вспугни.

— Я редко пугаю людей, государь.

— Потому и посылаю.

Когда они ушли, перо Романа так и осталось висеть над листом.

— Писать это? — тихо спросил он.

— Нет.

— А отсутствие записи отметить?

Василиса едва не рассмеялась.

— Тоже нет.

— Хорошо.

Подьячий явно обрадовался, что впервые за день чего-то записывать не пришлось. К вечеру Василисе отвели небольшую комнату в деревянном дворце Преображенского: низкий потолок, широкая кровать, иконы и два окна. По сравнению с кремлёвскими палатами помещение выглядело почти бедным, и это ей понравилось. Здесь было меньше мебели, людей и пространства для церемоний. У двери поставили двух служителей царицы и двух государевых караульных. Аксинья лично осмотрела соседние помещения, проверила засовы, выяснила, кто имеет право входить ночью, и только после этого позволила женщинам снимать с Василисы тяжёлую одежду. Всё это время она молчала.

— Говори уже, — не выдержала Василиса.

— Что?

— Ты весь вечер молчишь.

Аксинья медленно складывала меховой платок.

— Государь вас держал.

— Я падала.

— Прежде не держал.

— Прежде я, вероятно, не падала на мокрые мешки.

— Не в мешках дело.

Василиса сняла шапку, волосы рассыпались по плечам.

— А в чём?

Аксинья наконец подняла глаза. — Отпустил не сразу.

— Боялся, что снова упаду.

— Может.

— Ты думаешь иначе?

— Думаю, прежнюю вас он давно так внимательно не разглядывал.

Василиса отвернулась к окну. За стеклом темнело, во дворе горели костры, слышались команды и стук молотов. Преображенское не засыпало вместе с солнцем. Пётр тоже будто не умел останавливаться: весь день проверял мастерские, склады, оружие, людей, кричал, смеялся, спорил, сам хватался за инструменты и мгновенно замечал то, что считал важным. Словно пытался прожить несколько жизней одновременно и требовал того же от окружающих.

— Он любил Евдокию? — спросила Василиса.

Аксинья не ответила сразу.

— Когда-то ждал её писем.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

— А она его любила?

— Любила.

Тело отозвалось лёгкой болью, не в груди — глубже, будто слово коснулось места, принадлежавшего другой женщине.

— Сильнее, чем следовало?

— Сильнее, чем ей было полезно.

В дверь постучали. Молодой солдат передал записку от государя. Василиса развернула лист: «Завтра поутру росписи мастеров смотреть будешь с Францем и Алексашкой. Роман пусть пишет. До конца дела в Преображенском останешься. Отговорок не приму. Пётр». Ни обращения, ни прежнего «Петрушка». Первым она вспомнила Алексея. Он спросит вечером, вернулась ли матушка. Но на этот раз Василиса не обещала невозможного — только прислать весть.

— Бумагу, — сказала она.

— Ныне? — спросила Аксинья.

— Сейчас.

Письмо четырёхлетнему ребёнку оказалось труднее росписи мастеров. Василиса написала коротко: «Алёша, батюшка велел мне остаться в Преображенском. Сегодня вернуться не смогу. Я помню о тебе и утром снова пришлю весть. Слушай учителя и покажи Мавре, как выучил фиту. Матушка». Она перечитала строки.

— Он поймёт?

— Поймёт, что вы не приехали. Остальное Мавра объяснит.

— Пусть гонец дождётся, пока она прочтёт. И передаст мне, как Алексей принял.

— Нынче уже поздно.

— Он ждёт сейчас.

Аксинья кивнула и вышла распоряжаться. Оставшись одна, Василиса снова взяла записку Петра. Он не отправил её обратно в Кремль, не признал соратницей и не поверил ни одному слову без проверки. Дал маленькое поручение, приставил своих людей и велел выяснить, кто мог научить жену думать иначе. Но работа была настоящей. И завтра ей позволят увидеть бумаги, которые ещё утром для неё не существовали. Радость от этого никуда не исчезла. Просто рядом с ней уже стояла вина. Аксинья вернулась не скоро. Сняла платок, отряхнула снег и подошла к столу.

— Гонец вернулся.

Василиса сразу поднялась. — Что Алексей?

— Мавра прочла письмо. Царевич спросил, отчего батюшка не отпустил.

— И что она сказала?

— Что государево дело не закончилось.

Василиса сжала пальцы на краю стола. — Он плакал?

— Сначала нет.

— А потом?

— Когда велел поставить вашу чашку к ужину.

Василиса закрыла глаза.

— Что ещё?

— Фиту показал. Неверно. Мавра дважды поправила, а царевич сказал, что завтра покажет вам сам.

— Значит, ждёт завтра.

— Да.

— А я не знаю, вернусь ли.

Аксинья подошла к печи и поправила заслонку. — Теперь знаете, почему обещания детям дают осторожнее, чем государям.

— Я обещала прислать весть. И прислала.

— Но он всё равно ждал вас.

— Да, я поняла. Это должно меня утешить?

— Нет. Только напомнить: ребёнок слышит не одни слова. Он слышит ещё и то, чего хочет.

За окном снова загремел барабан. Василису не приняли в мир Петра. Ей лишь приоткрыли дверь, поставили рядом наблюдателя и решили посмотреть, как быстро она оступится. Но дверь всё-таки была открыта. А в Кремле остался мальчик, которому её письмо не заменило возвращения.

ГЛАВА ПЯТАЯ. Пятый тост

К рассвету Василиса так и не уснула. Ответ гонца оказался коротким: Алексей дважды велел прочитать её записку, спросил, батюшка ли не отпустил матушку, и положил письмо под подушку. Потом показал Мавре фиту — неверно — и потребовал не подсказывать, потому что сам расскажет матери, когда она вернётся.

Василиса несколько раз повторила себе, что обещала прислать весть и обещание исполнила. Объяснение было правильным, только легче от него не становилось.

— Сегодня я вернусь, — сказала она.

Аксинья Тимофеевна сидела у печи, держа ладони над угасающими углями. За ночь в Преображенском успело выстыть всё, кроме людей: в соседней комнате ещё шуршали бумагами, во дворе переговаривались караульные, а из дальнего крыла доносился стук — кто-то уже растапливал мастерские.

— Государю сообщили? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет.

— Тогда пока это ваше намерение, а не известный факт.

— Очень полезное различие на рассвете.

— При дворе полезные различия редко дают выспаться.

За столом уже сидел Роман Хлебников. Подьячий явился ещё ночью, успел сломать одно перо и теперь берёг два оставшихся так, будто они были последними письменными принадлежностями Русского царства. Он растирал замёрзшие пальцы и старательно не замечал кашу, которую принесли Василисе.

— Вам бы поспать, государыня, — осторожно сказал он.

— Тебе тоже.

— Я подьячий.

— А я царица.

Роман подумал, бросил взгляд на её бледное лицо и всё-таки решился:

— Вот потому вам нужнее.

Аксинья коротко хмыкнула.

— Смелеет.

— От недосыпа, — пробормотал Роман. — Поутру пройдёт.

В дверь постучали. Вошёл мужчина лет тридцати пяти в тёмном иностранном камзоле; белые манжеты были без единого пятна. На фоне Преображенского, где даже у Петра под ногтями оставалась сажа, такая чистота выглядела почти вызывающе.

— Иоганн Келлер, государыня. Состою при Франце Яковлевиче для писем и счетов.

— Русских или иностранных?

— Всяких.

Он положил перед ней несколько листов. Чернила ещё блестели, к нижнему краю первой страницы прилипли песчинки, которыми торопливо промокали написанное. В верхней строке значилось: «Роспись иноземным мастерам и состоящим при них русским ученикам».

Ниже стояло число — тридцать семь.

Вчера в четырёх мастерских настоящих учеников набралось меньше, чем теперь возникло за одну ночь.

— Франц Яковлевич велел передать имена мастеров, ремёсла, жалованье и число учеников, — сказал Келлер. — Всё, как государыня изволила.

В росписи значились десять мастеров. Напротив русских имён стояли аккуратные пометы: «обучен хорошо», «может работать сам», «ремесло постигает успешно».

Красивый отчёт. Слишком быстрый, чтобы не насторожить.

— Кто оценивал учеников?

— Наставники.

— Самих русских спрашивали?

Келлер чуть заметно поджал губы.

— Роспись составляли в спешке. Государь ожидает её ныне.

— Государь ожидает сведения, а пока мы знаем только, что мастера думают о собственной работе. Принесите записи, из которых собирали роспись.

— Не все мастера ведут записи.

— Тогда укажите, у кого их нет.

Келлер уже собирался забрать бумаги, но Василиса придержала верхний лист двумя пальцами.

— И ещё. Я проверю несколько имён из списка.

— Сколько?

Назвать большое число хотелось почти инстинктивно: так распоряжение выглядело бы серьёзнее. Но до вчерашнего дня она вообще не знала этих людей.

— Сначала двенадцать. Из разных мастерских.

Келлер поклонился и вышел. Роман дождался, пока за ним закроется дверь, и придвинулся к столу.

— Нарочно сделал?

— Не знаю.

— Знаете.

— Подозреваю.

— Разве не одно?

Василиса раскрыла роспись снова.

— Нет. Подозрение позволяет смотреть. Знание заставляет обвинять.

Подмена могла оказаться совсем простой. Помощника назвали учеником; человека, подносившего уголь, тоже. Русского кузнеца поставили рядом с немцем и решили, что близость к ремеслу уже считается обучением. Возможно, никто даже не собирался лгать: мастер называл учениками всех молодых людей при себе, писец переносил слово в роспись, Лефорт получал красивое число, а Пётр — быстрое исполнение. Через год виноватыми окажутся русские, которые почему-то не научились ремеслу.

— Найдём двенадцать человек, — сказала она.

Роман покосился на остывающую кашу и осторожно напомнил:

— Государыня ещё не завтракала.

— Значит, посмотрим, что найдётся раньше: ученики или мой аппетит.

— Аппетит, надеюсь, ходит медленнее.

— Не надейся.

К полудню они проверили не двенадцать, а десять имён. Один человек уехал с обозом, второго никто не смог найти, хотя в росписи было сказано, что он ежедневно работает при мастере. Двоих записали сразу в двух мастерских, трое появились в Преображенском только на этой неделе.

Семён Кривой продолжал настаивать, что его единственное ремесло состоит в том, чтобы не попадаться под задние копыта.

— Я при конюшне, матушка-государыня, — объяснил он, переминаясь в снегу. — Немецкий мастер рядом ходит. Может, потому и записали.

— Чему он тебя учит?

Семён задумался с такой серьёзностью, словно от ответа зависела государственная тайна.

— Не вставать у лошади сзади.

— Это он объяснил?

— Лошадь.

Из десяти человек только четверо смогли внятно рассказать, чему учатся. Гришка из кузницы назвал инструменты, показал, как держать заготовку, и знал по-немецки четыре слова: одно оказалось названием молота, второе означало «держи», а два остальных Лефорт позднее отказался переводить при государыне. Другой помощник умел повторить несколько движений, но не понимал, для чего предназначена деталь. Третий мог работать самостоятельно, только если мастер заранее размечал всё углём.

Четвёртый действительно учился. Он знал порядок работы, объяснил назначение инструментов и показал две испорченные заготовки, которые мастер велел сохранить.

— Зачем хранить плохие? — спросила Василиса.

Парень пожал плечами, будто ответ был очевиден.

— Чтобы второй раз так не портить.

Вот это уже было подтверждением. Одним из десяти — слишком мало для выводов обо всех тридцати семи, но достаточно, чтобы перестать доверять росписи без проверки.

Пётр слушал итоги стоя. Когда сердился, сидеть он не любил: голова чуть склонилась к левому плечу, пальцы отбивали по бедру быстрый неровный ритм. Лефорт держался у стены с выражением радушного хозяина, у которого гости случайно разбили недорогой бокал. Келлер стоял рядом, всё ещё безупречно прямой.

— Тридцать семь, — произнёс Пётр. — Из десяти один настоящий.

— Не один. Четверо чему-то учатся. Один может объяснить дело полностью.

— Лучше стало?

— Точнее.

— А остальные двадцать семь?

— Не проверены.

Пётр перестал отбивать пальцами ритм.

— Раньше ты бы уже сказала, что все лгут.

— Раньше было вчера.

— Быстро учишься.

— Приходится.

Лефорт взял роспись и провёл ногтем по одной из строк.

— В список включили помощников. Немецкий мастер часто называет учеником всякого молодого человека при себе.

— Даже конюха? — спросила Василиса.

— Конюх, полагаю, ошибка.

— Очень способный. За ночь освоил ремесло и сам об этом не узнал.

Меншиков отвернулся к окну, но плечи у него дрогнули.

— Писцы спешили, — продолжил Лефорт. — Хотели показать, что государево распоряжение исполняется.

— Моё распоряжение было записать людей при мастерах и отдельно указать, чему их учат.

— Значит, надобно было точнее объяснить.

— Я так и сказала.

— Не мне.

Возражение было справедливым. Она говорила Петру и Роману; дальше приказ прошёл через Лефорта, его людей, толмачей и писцов. Каждый сократил то, что показалось лишним, и добавил привычное слово. Помощники превратились в учеников, а отсутствие проверки — в успех.

— Значит, одного устного распоряжения оказалось мало, — признала Василиса.

— Или одного дня, — ответил Лефорт.

Он не оправдывался, но и не позволял превратить себя в виновника намеренной подмены.

Пётр бросил роспись на стол.

— Кто писал?

Келлер шагнул вперёд.

— Я, государь.

— Врёшь плохо или считаешь плохо?

— Пользовался ответами мастеров.

— Значит, проверяешь плохо.

— Вина моя.

Лефорт положил ладонь ему на плечо.

— И моя, мин херц. Я торопил.

Вины он взял ровно столько, чтобы прикрыть своего человека и не сделать себя главным виноватым. Возможно, именно так всё и произошло. Возможно, он просто не мешал красивому числу появиться. Василиса пока не знала — и это раздражало сильнее любой удобной уверенности.

— Нашла всё-таки, — сказал Пётр.

— Нашла, что десяти имён недостаточно для тридцати семи.

— Значит, проверка полезна, — тут же подхватил Лефорт.

Ошибка уже превращалась в доказательство пользы нового порядка.

— Особенно когда проводится до того, как роспись объявили успехом, — сказала Василиса.

Улыбка Лефорта осталась на месте, но он понял. И она поняла, что доказать умысел не сможет.

— Переписать, — приказал Пётр. — Без конюхов и прочей дряни.

— Переписать по каким словам?

— По правдивым.

— Для каждого «учится» означает своё. Нужно разделить: помощник, ученик, может повторить работу, может объяснить, может сделать сам.