«Царица, которой не было. До монастыря два года»

Девушка исчезла. Василиса усмехнулась. — Она всегда так говорит?

— Только когда боится.

— А когда не боится?

— Говорит больше.

Пока женщины меняли бельё, Василисе впервые пришлось внимательно рассмотреть новое тело. Оно принадлежало молодой женщине, но прожило больше, чем показывал возраст: мягкий живот пересекали серебристые полосы, грудь была тяжелее, бёдра шире, чем у прежней Василисы. Это тело рожало — не один раз. У Евдокии было трое сыновей. До четырёх лет дожил только Алексей. Историческое знание сначала возникло привычно и почти безлично, как строчка из справочника, а потом вдруг превратилось в три беременности, три родовые боли, три младенческих голоса и две маленькие могилы. Василиса прикрыла живот ладонью. Ничего не вспомнила — ни лиц, ни имён. Тело хранило следы, но не отдавало ей жизнь женщины, которой принадлежало.

— Зеркало всё-таки принесите.

Аксинья спорить не стала, только велела поставить свечу ближе. Мавра вернулась с небольшим металлическим зеркалом в резной оправе. Отполированная поверхность отражала хуже современного дешёвого стекла: лицо плыло, края распадались в тусклом свете. Василиса долго не решалась поднять зеркало. Потом посмотрела. На неё глядела незнакомая женщина двадцати четырёх лет: бледная после болезни, с тёмными глазами и широкими скулами, потрескавшимися губами и тенями под глазами. Спутанные волосы закрывали половину лица. Не музейный портрет и не «нелюбимая царица» из учебника — живая женщина, которую муж почти перестал замечать. Василиса коснулась щеки. Отражение повторило движение.

— Я была красивой?

Мавра чуть не уронила кувшин. Аксинья ответила не сразу: — Государь прежде от вас глаз отвести не мог.

Прежде. В одном слове поместился весь брак.

— А потом научился?

— Государь делами занят.

— Дела, должно быть, требуют особенно тщательно не смотреть на жену.

Аксинья переставила чашу на стол чуть резче, чем было нужно.

— После горячки язык у вас стал острее.

— Был тупым?

— Был осторожнее.

Василиса отдала зеркало.

— Принеси мои письма. От государя.

У резного ларца Аксинья задержалась. На её поясе висела связка ключей; несколько она перебрала на ощупь и только потом выбрала нужный. Василиса следила за этими уверенными движениями и окончательно поняла: перед ней не просто старшая служанка. Аксинья управляла внутренним двором, знала, какой ключ от какого ларца, кто отправил гонца и какие слова можно повторить вслух. Василисе требовалась не преданная прислуга — ей требовалась именно эта женщина. Но доверять ей было рано. В ларце лежали бумаги, ленты, мешочки с украшениями, несколько маленьких коробок. Аксинья достала письма, перевязанные выцветшим голубым шнуром. Василиса развернула первый лист.

Старая скоропись должна была оказаться почти непроницаемой. В университете она разбирала подобные тексты медленно, со словарём и раздражением человека, подозревающего писцов семнадцатого века в личной мести будущим историкам. Теперь буквы складывались легче. Некоторые слова всё ещё приходилось угадывать, но глаза узнавали соединения, а пальцы сами держали бумагу так, чтобы не повредить край. Тело Евдокии умело читать эти письма.

В первом Пётр спрашивал о здоровье жены, обещал скоро вернуться и подписывался Петрушкой. Василиса несколько секунд смотрела на имя. Не Пётр Великий, не преобразователь России — молодой муж, торопливо писавший домой. Во втором письме он жаловался на дурную погоду и уверял, что скучает, в третьем просил передать поклон маленькому Алексею. Слова не были особенно нежными, но между строк чувствовалась привычка друг к другу, общая речь двоих людей и обещания, которые когда-то казались возможными. Василиса нашла черновик ответа. Внизу стояло: «Дунька твоя».

— Я так подписывалась?

— Когда меж вами лад был.

— А когда он закончился?

— Лад не чаша, матушка. Не всегда видно, в какой миг треснул.

Василиса провела большим пальцем по краю письма. Пять лет с Андреем научили её тому же: браки редко рушатся в один день. Сначала люди перестают рассказывать друг другу мелочи, потом привыкают откладывать разговоры, а однажды обнаруживают, что важные решения давно принимают отдельно. Она собрала письма и начала перевязывать шнуром. Пальцы сами сложили петлю, дважды обвили шнур вокруг свёртка и затянули плоский узел. Аксинья тут же посмотрела на её руки.

— Что?

— Ничего, матушка.

— Ты опять наблюдаешь.

— Узел ваш.

— Мой?

— Всегда так письма вязали. Никто иной во дворце такого узла не делает.

Она посмотрела на шнур. Василиса не знала, как его завязала; руки сделали всё без неё. Значит, в теле Евдокии оставалось что-то ещё — память мышц, привычки, следы жизни, к которой сознание не имело доступа.

— Когда государь был здесь в последний раз?

Аксинья отвернулась к ларцу. — Недавно.

— Это не дата.

— Государыня Наталья Кирилловна преставилась. Не время ныне старое тревожить.

— Для тебя оно старое. Для меня всё впервые. Расскажи.

Аксинья закрыла ларец, но ключ не вынула. Несколько мгновений держалась за него, словно металл помогал удержать слова.

— На погребении государя не было. Вечером приехал, к гробу матушки своей прошёл отдельно. Вы с царевичем ждали в соседних палатах.

— Зачем?

— Хотели сказать, что горе вместе переживать надобно.

— А он?

— Прошёл мимо.

Василиса представила это слишком легко.

— И я позволила?

Аксинья на миг замедлила движение рук.

— Нет. За рукав его взялись.

— Сильно?

— Двумя пальцами. Будто ткань боялись помять.

Картина стала почти зримой: молодая Евдокия в полутёмном переходе, рядом маленький Алексей; Пётр пахнет морозом и воском, а она держит край его рукава двумя пальцами, словно надеется, что этого хватит, чтобы остановить уходящего человека.

— Он сперва на руку вашу посмотрел, потом в лицо, — продолжила Аксинья. — Вы просили не оставлять вас с царевичем одних.

Василиса провела пальцем по краю письма.

— Плакала?

— Глаза сухие были.

— Умоляла?

Аксинья чуть заметно поджала губы, будто само слово ей не понравилось. — Просили.

— Для тебя это разные вещи?

— Для гордой женщины — разные.

Василиса опустила глаза на письма. — Что он ответил?

— Не для больной памяти те слова.

— Я их уже пережила. Просто не помню.

Аксинья тяжело выдохнула.

— Сказал, покойная матушка одна вас под одной кровлей и держала. А ныне, мол, держать некому.

— И ушёл?

— Рукав высвободил. Не резко. Будто вы не жена ему, а ветка за кафтан зацепилась.

Это было хуже красивой жестокости. В жестокости оставалась хотя бы страсть; здесь было равнодушие.

— А я что сделала?

— Стояли, пока шагов его не стало слышно. Потом царевича мне отдали и велели всем выйти.

— И всё?

Аксинья медленно вынула ключ из замка.

— Утром велели снова послать к нему.

Вот теперь Василиса поверила. Евдокия не сдалась после одной неудачи — просила, посылала гонцов, пыталась вернуть мужа единственным способом, который знала, и с каждой попыткой становилась для него тяжелее.

— Сегодня гонца кто отправил?

— Я.

— Что передала?

— Что государыня очнулась, памятью слаба, но разум возвращается.

— Только это?

Аксинья вдруг стала особенно неподвижной. Василиса подождала.

— Аксинья.

— Передала, что сына не признали, о реке говорили, зеркало потребовали и лекарское питьё выбили.

— Очень заботливое известие.

— Государь подробности спрашивает.

Значит, Пётр получал не просто сообщения о здоровье жены. Он собирал признаки — пока не безумия, но странности.

— Он приедет?

— Не знаю.

— Но ты ждёшь.

— Я велела свечей добавить.

— Значит, ждёшь.

— Верховая боярыня должна быть готова и к государю, и к покойнику. Оба приходят без предупреждения.

У стола звякнула ложка: Мавра уронила её на пол. Аксинья повернула голову.

— Я ничего не слышала, — быстро сказала девушка.

— Вот и хорошо.

Василиса легла, потому что тело перестало спрашивать её мнение.

— Разбудите, если придёт лекарь.

Аксинья поправила край одеяла.

— А коли государь?

— Особенно если государь.

Проснулась она от ощущения чужого присутствия. Никто не касался её и не звал. Просто свечей стало больше, Мавра почему-то съёжилась у стены, а Аксинья стояла возле двери, склонив голову. Рядом с кроватью находился мужчина. Первым Василиса заметила его рост. Он казался слишком высоким для комнаты и слишком живым для портретов, по которым она его знала: худощавый, длинноногий, в тёмном кафтане и забрызганных грязью сапогах, без короны, мантии и всего, что помогало превращать человека в историческую фигуру. От него пахло морозом, лошадью, дымом, железом и смолой.

Пётр снял перчатку и приложил ладонь к её лбу. Движение было быстрым, деловитым — без нежности, но и без отвращения.

— Не горишь.

— Уже нет.

Он убрал руку и сразу осмотрел комнату: приоткрытое окно, свежее бельё, накрытый кувшин, чашу с лекарством, отодвинутую в дальний угол.

— Тут что устроили?

— Проветрили.

— В феврале?

— Февраль от этого не закончился.

Пётр будто впервые решил рассмотреть её всерьёз. Ему был двадцать один год, и лицо ещё не стало тяжёлым, знакомым по поздним портретам. Оно постоянно менялось: настороженность сменялась раздражением, потом внезапным интересом. Даже стоя неподвижно, он успел заметить окно, письма, испуганную Мавру и то, как Аксинья держит руки. Не красивый государь из парадного портрета. Опасно быстрый молодой мужчина.

— Сказывают, никого не признаёшь.

— Уже лучше.

— Меня узнаёшь?

— Вас трудно спутать.

— С кем?

Василиса не нашла безопасного ответа.

— С другим человеком.

Уголок его рта дёрнулся. Он начал задавать вопросы быстро, почти без пауз, наблюдая не столько за ответами, сколько за тем, как они рождаются.

— Сына как зовут?

— Алексей Петрович.

— Меня?

— Пётр Алексеевич.

— Себя?

— Евдокия Фёдоровна.

Не Василиса Дмитриевна. Пётр подвинул табурет и сел. Резкое движение заставило Мавру вздрогнуть.

— Значит, разум вернулся.

— Не весь. Но для разговора хватит.

— Кто сказал, что будет разговор?

Он потянулся к письмам. Василиса машинально накрыла свёрток рукой; рукав рубахи сполз, она дёрнула ткань вниз и спрятала пальцы в складках. — Что?

Он несколько секунд смотрел на её руку.

— Всё рукава прячешь.

— Разве?

— Когда сердилась, всегда так делала. Потом говорила, что замёрзла.

На его лице впервые появилось не подозрение и не насмешка, а узнавание. На одно короткое мгновение он увидел прежнюю Евдокию — свою Дуню, которая прятала пальцы в рукавах и подписывала письма знакомым узлом. Потом выражение исчезло.

— Зачем звала?

— Я не звала.

Лицо Петра сразу стало жёстче. Аксинья поклонилась.

— Я велела сообщить, государь. Государыня очнулась, о вас спрашивала…

— Тебя не спрашивал.

Аксинья замолчала и сцепила пальцы перед собой. Мавра у стены тоже притихла.

— Я спросила, где вы. Она решила, что мужу следует знать о здоровье жены.

— Мужу? — Пётр чуть откинулся назад. — Сына не узнала, а про мужа помнишь.

— О муже мне много рассказали.

— Кто?

— Письма. И Аксинья рассказала о нашей последней встрече.

Пётр повернул голову к верховой боярыне. Та не подняла глаз. — И чего же тебе рассказали?

— Что после смерти вашей матери вы решили больше не притворяться семьёй.

— Я так сказал?

— Почти.

— Значит, не так.

Небрежность была показной. Пётр явно не желал отвечать за слова, переданные не дословно.

— Вы сказали, что прежде нас под одной кровлей держала Наталья Кирилловна. Теперь держать некому.

— Вот это сказал.

— Смысл сильно отличается?

— Смысл каждый сам себе додумывает.

— Удобно.

Мавра у стены будто перестала дышать. Пётр не улыбнулся.

— Ты для того меня ждала? Старое разбирать?

— Я вас не ждала.

— Не врёшь?

— Мне сейчас трудно понять, что именно я чувствую. Но сидеть у окна и считать копыта не собиралась.

— Прежде считала.

— Значит, прежде у меня было больше терпения.

— Прежде у тебя слёзы вперёд языка шли.

Реплика попала точно. Аксинья едва заметно повернула голову, Мавра опустила глаза. Василиса почувствовала чужой стыд — тот, который мог принадлежать Евдокии, много раз плакавшей перед этим человеком. Она медленно выдохнула.

— Может, слёз больше не осталось.

— За три дня?

— Иногда хватает одного.

Пётр взял свёрток писем, провёл пальцем по голубому шнуру. — Узел сама вязала?

— Похоже.

— Что значит «похоже»?

— Не помню, как начала. Руки сделали сами.

Палец Петра задержался на узле ещё на мгновение.

— Руки многое помнят.

Слова прозвучали двусмысленно — или Василисе только показалось. Пётр положил письма обратно.

— Я могла умереть, — сказала она.

— Не умерла же.

Вот он, живой Пётр: человек, который оценивал случившееся по результату. Жива — значит, беды не произошло.

— Вам повезло.

— Мне?

— Не пришлось объяснять Алексею, почему вы не приехали проститься с его матерью.

Пётр медленно поднялся; челюсть у него напряглась. — Следи за языком, Дуня.

Имя «Дуня» прозвучало как предупреждение, а не как ласка.

— Я пытаюсь.

— Плохо пытаешься.

— После горячки не всё получается сразу.

Он шагнул к двери, и Василиса поняла: сейчас уйдёт. Следующая встреча может случиться через месяц; Пётр вернётся к полкам, кораблям и людям, рядом с которыми не придётся вспоминать неудачный брак. Слёзы его не задержат, обвинения — тоже. Нужно было говорить о том, что существовало для него по-настоящему. Василиса посмотрела на потёртый манжет его кафтана, пятно смолы на рукаве и металлическую пыль возле ногтя.

— У ваших иноземных мастеров есть русские ученики?

Пётр остановился у двери, но не обернулся. — Кто тебе про мастеров сказал?

— О них весь двор говорит.

— Двор говорит, что я с бесами железо варю и корабли по сухой земле пускаю.

— Значит, про мастеров всё-таки говорят.

Он повернулся. В глазах снова появился интерес.

— Продолжай.

— Я хочу понять, чему русские возле них учатся. Не что им велено делать сегодня, а что они смогут делать сами, когда мастер уедет.

Пётр вернулся к табурету, но не сел. Поставил на него сапог и опёрся локтем о колено. — Допустим. Есть у голландца двое русских. Один дерево размечает, другой пилу держит. К килю он обоих не подпускает. Что делать?

Василиса на мгновение увидела слишком знакомую современную схему: незаменимый специалист и помощники, которым годами не дают научиться главному.

— Заставить объяснить работу и проверить, поняли ли.

— Объяснял. Проверял.

— Тогда не хочет делиться умением.

— Первый прошлой неделей разметку поперёк волокон пустил. Второй напился и чуть товарищу ногу не отпилил. Голландец теперь обоих к килю не подпускает. И кто виноват?

Василиса замолчала. Она слишком быстро увидела знакомую схему и назначила виновного. — Хорошо. Тогда я поспешила, — признала она. — Один пример ничего не доказывает. Первого надо учить на меньшей работе, второго наказать и проверить трезвым. Если оба не годятся, искать других.

— Люди у меня на деревьях растут?

— Нет. Поэтому особенно дорого годами держать тех, кто только пилу носит и ничего не понимает.

Пётр снял ногу с табурета.

— Сначала голландца обвинила, потом русских защитила, теперь моё время считаешь.

— Я не разбираюсь в кораблях.

— Это видно.

Щёки у Василисы загорелись. Пётр заметил и, кажется, немного повеселел. — Зато разбираешься, как людей учить?

— Немного.

— Откуда?

Ответ «несколько лет преподавала в школе» уже стоял на языке. Василиса успела остановиться. — За царевичем наблюдала. Мало один раз показать — надо заставить повторить и посмотреть, что именно человек понял.

— Алексей тебе про корабельный киль рассказал?

— Нет. Но дети и взрослые ошибаются похоже: кивают раньше, чем поняли.

Пётр коротко рассмеялся.

— Это правда.

Он прошёлся по комнате, приподнял ткань на кувшине, словно проверяя очередную странность жены, и внезапно спросил: — А ежели мастер нарочно ученика дурнем держит? Чтобы без него не обошлись.

— Тогда это не учитель, а человек, который охраняет своё место.

— И что с ним делать?

— Сначала убедиться, что дело действительно в нём. Дать ученику выполнить небольшую работу без мастера — такую, которую можно переделать, если испортит.

Пётр перестал ходить.

— Образец?

— Именно. Достаточный, чтобы понять, умеет ли человек, но не такой, чтобы одна ошибка погубила всё дело.

Он задумался, потом продолжил проверку: — А ежели ученик умеет, а мастер всё равно не подпускает?

— Значит, вы платите мастеру не только за работу, но и за то, чтобы он оставался незаменимым.

Пётр резко повернулся. Вот теперь она попала — не потому, что знала корабли, а потому, что назвала зависимость, которую он ненавидел. — Кто тебя этому научил?

— Чему именно?

— Так говорить. — Он подошёл ближе. — Ты прежде говорила, чтобы я дома сидел, по слободам не ездил, с мастерами не пил и к кораблям не лез. А ныне считаешь, сколько они мне учеников оставят. Кто с тобой говорил? Лопухины? Куракин? Немцы?

Василиса не отвела глаз, хотя инстинкт советовал хотя бы на один вопрос выбрать безопасную ложь.

— Никто.

— Сама придумала?

— Сама спросила.

Пётр покачал головой и ещё раз оглядел её, словно искал на лице следы чужой подсказки. — Вопросы тоже откуда-то берутся.

— После трёх дней без памяти особенно начинаешь ценить дело, которое не умирает вместе с одним человеком.

Она поняла, что сказала лишнее, ещё до того, как выражение Петра изменилось. Он мог услышать не рассуждение об учениках, а намёк на свою смерть, на власть без него, на государство, которое не должно зависеть от одного человека.

— Ты про меня сейчас?

— Про любого мастера.

— Я не мастер?

— Вы государь.

— Это не ответ.

— А я не знаю, что отвечать человеку, который одновременно строит корабли, командует полками и проверяет, помнит ли жена собственное имя.

Несколько секунд Пётр молчал, затем рассмеялся — не ласково, а с азартом человека, обнаружившего в знакомой комнате скрытую дверь. — В Преображенское приедешь.

Василиса не сразу поняла, что это не угроза, а распоряжение.

— Зачем?

— Мастерам всё это скажешь.

— Я ничего не понимаю в их ремесле.

Пётр наконец улыбнулся — нехорошо, почти весело. — Там быстро станет видно. — Что именно?

— Сама ты говоришь или кто слова в тебя вложил. И долго ли твои вопросы проживут возле настоящего дела.

Это было не приглашение, а вызов. Пётр собирался поставить её перед иностранными мастерами, своими людьми и теми, кто давно считал Евдокию помехой, дать заговорить и посмотреть, как быстро она опозорится — или кто выдаст себя, пытаясь помочь.

— Когда?

— Как на ногах устоишь.

— А если не приеду?

— Тогда узнаю ответ без проверки.

Он натянул перчатку и у двери остановился возле Аксиньи.

— Как встанет, сообщишь. И смотри за ней.

— За здоровьем, государь?

— За всем.

Когда дверь закрылась и шаги удалились, Мавра первой шумно выдохнула: — Господи…

— Мавра, — предупредила Аксинья.

— Я молчу.

— Уже нет.

Девушка схватила кувшин и исчезла так быстро, будто вода могла защитить её от государственных тайн. Аксинья проверила ставни и только потом села на край лавки. Впервые за весь день она выглядела усталой.

— Вы понимаете, что произошло?

— Государь велел приехать в Преображенское и собирается проверить, кто меня научил.

— И выставит вас перед своими людьми.

— Это тоже поняла.

— Нет, матушка, не до конца. — Аксинья потёрла сухие пальцы. — Государь вещи проверяет ударом: железо бьёт, дерево гнёт, канат тянет, пока не увидит слабое место. С людьми так же. Коли ошибётесь, запомнит. Коли окажетесь правы — запомнит ещё крепче.

— Очень утешительно.

— Я вас не утешаю.

— Что бы сделала прежняя Евдокия?

Аксинья немного подумала.

— Просила бы не ехать. Потом поехала бы, коли государь настоял. Всю дорогу молилась бы, чтобы он скорее соскучился по дому.

— А ты?

— Я бы молилась, чтобы он не соскучился по ссоре.

Василиса улыбнулась, но Аксинья осталась серьёзной.

— Там будут Лефорт, потешные, немцы, люди государевы. Для них вы жена, которая прежде мешала. Теперь приедете говорить, как им учить и работать.

— Я не собираюсь никого учить.

— Они услышат именно это. Поэтому выбирайте слова осторожнее, чем сегодня.

Василиса устало потёрла висок.

— Сегодня было плохо?

Аксинья не ответила сразу. Она явно решала, насколько прямо можно говорить с человеком, который всё ещё оставался царицей.

— Вы сказали государю, что дело не должно умирать вместе с одним человеком.

— И?

— Смело.

— Это не одно и то же, что плохо.

— При дворе смелых много было. Долго жили не все.

Василиса откинулась на подушки. Слабость вернулась сразу, как только Пётр покинул комнату; руки дрожали, сердце всё ещё билось слишком быстро. Живой Пётр оказался хуже и лучше памятника: моложе, внимательнее, злее — и опаснее именно потому, что умел слушать полезное, не переставая искать скрытую угрозу.

— До поездки узнай всё, что сможешь о Преображенском, — сказала Василиса. — Кто там служит, какие мастера, кто вправе говорить при государе, а кто только делает вид.

Аксинья как раз перебирала ключи на поясе. На этих словах пальцы задержались на одном из них, но голос остался ровным: — Государь велел смотреть за вами. — Значит, увидит, что я готовлюсь исполнить его приказ. А если спросит, кто помогал?

— Скажу правду.

— Всю?

Василиса сама услышала настороженность в собственном вопросе. На столе лежал голубой шнур — тот самый, который её пальцы завязали без участия памяти.

— Столько, сколько спросит, — решила она.

Аксинья наконец оставила ключи в покое. — Не прежняя вы, матушка.

В её голосе не было ни обвинения, ни любопытства. Скорее усталое признание того, что обе уже заметили.

— Боишься?

— Да.

Ответ пришёл сразу, и именно поэтому Василиса поверила.

— Тогда почему не уходишь?

На этот вопрос Аксинья ответила не сразу. Она поправила на лавке сложенное полотенце, хотя оно и без того лежало ровно. — Потому что царевич к вам прижался.

— Он думает, что я его мать.

— Тело ваше, голос ваш, руки ваши. Для него этого пока довольно.

— А для тебя?

Аксинья взялась за спинку лавки, словно собиралась сесть, но передумала и пошла к двери. — Для меня пока довольно того, что вы не дали лекарю выпустить из вас остальную кровь и не велели наказать Мавру за спор о воде. Остальное посмотрим. А теперь отдыхайте: в Преображенском силы понадобятся.

— Аксинья.

У порога Аксинья обернулась.

— Прежняя Евдокия умела завязывать этот узел. Я не умею. Но руки сделали сами. Что это значит?

Аксинья коснулась пальцем голубого шнура. — Не знаю, матушка. Не всё в человеке одной памятью держится.

Дверь за ней закрылась. На столе остались письма Петрушки и Дуньки. За стенами существовали два царя, несколько дворов, десятки родов и молодой государь, решивший проверить жену так же, как проверял металл и канаты. Победой здесь и не пахло. Пётр не признал в ней союзницу — он заметил, что привычная жена изменилась, и захотел выяснить почему. Что ж. Василиса тоже собиралась посмотреть, как устроен настоящий Пётр Алексеевич. Только теперь знала: если полезть внутрь неосторожно, механизм ударит в ответ.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Чужая душа

На третий день Василиса впервые встала без посторонней помощи. Получилось не особенно величественно: она спустила ноги с высокой постели, нащупала босыми ступнями холодный пол и несколько секунд просто сидела, прислушиваясь к телу. Голова почти не кружилась, сердце больше не билось где-то в горле, руки не начинали дрожать от одного движения. Уже победа. Она осторожно поднялась. Комната тут же качнулась, пришлось схватиться за резной столб кровати.

— Только попробуй упасть, — пробормотала Василиса себе под нос. — Один раз уже попробовала. Ничем хорошим не закончилось.

— С кем вы говорите, матушка?

У двери стояла Мавра с медным тазом в руках.

— С собой.

Девушка не двинулась.

— А зачем?

— Иногда только я готова меня выслушать.

Мавра продолжала смотреть с полной серьёзностью. Шутка не прижилась.