Развод дракона

— Ты провернула тогда фокус с жадиной купцом, помнишь? И еще обманула дурака мельника, а еще мы…

— На этом не выжить, братец. Пройдет несколько лет, и я перестану быть такой красивой и ловкой. А ты в разбойники пойдешь, чтобы нас кормить и чтобы тебя повесили на суку, когда изловят? Нет. Нам нужен жирный кусок. Лучше бы королевский. Но пока и барон сойдет. Понял?

Тайлер молча кивнул и отпил вина. Алекса права. Она всегда права.

Глава 9. На крючке

Ярмарка будоражила. Запахи, краски, звуки — все сияло, пело, дымило, сочилось сладостью и солью, бросало в глаза искры и пыль, сбивало с толку, вытряхивало кошельки до самого донышка и оставляло с ощущением полного и чистого детского счастья. Даже таким занудам, как Генрих де Вале торговые ряды приносили удовольствие и радость. Ему бы родиться не бароном, коему не к лицу гулять вдоль раскинутых столов и торговаться за каждую монету, а деловитым и серьезным, строгим и честным купцом, который ни у кого не прихватит лишнего медяка… если у этого кого хватит мозгов не обмануться самому.

Иной раз Генриху думалось, может, это совсем дурная тяга для благородного человека? Может, чистота крови, которой он гордился, была не так уж безупречна? Может, какая бабка-прабабка да согрешила с заезжим торговцем, а у того жара в крови оказалось больше, чем у худосочного прадеда, вот и передалось такое… неправильное дальше, к деду, отцу, к нему самому? Но мысли эти де Вале старательно гнал прочь. Просто у него ума хватает, чтобы вертеться в этом мире, не проигрывая, и это благо, а не позорное пятно на дворянском титуле. Во всяком случае, он не голодал, в долгах не сидел и мог позволить себе и мясо хоть каждый день, и хорошего жеребца в конюшню.

Собственно, он и пришел сюда за еще одним, в пару тому караковому красавцу, что уже жил в его стойлах. Выбор — такое сладкое слово! И барон прогуливался по дальним конным рядам неспешно, подолгу стоял, рассматривая товар, просил подвести то одного жеребца поближе, то другого, отходил, смотрел, как водят коней по небольшому кругу, показывая и стать, и ход. Он наслаждался этим от души, а вот баронесса с каждой минутой становилась все кислее лицом. Амалия бродила за мужем, который велел ей не отходить от него, раз уж сама напросилась.

— К Вашим циркачам пойдете только со мной, милая моя. И денег в руки не дам, сам буду платить, так не разоритесь и босиком зимой не останетесь.

Какая она ни была дура, а все ж жена… Слова своего де Вале не нарушит, но и голой на улицу ее не пустит же. Так что супруга сопровождала его, молчаливая, снулая, с поджатыми губами, способная заставить молоко скиснуть на милю вокруг.

Наконец, барон остановился. Жеребец, которого торговец держал под уздцы, повернув боком, выгнул шею и скосил блестящий глаз, сверкнув ярким белком. Де Вале замер, рассматривая гладкую лоснящуюся шкуру, длинные сухие ноги, крупные бабки и крепкие копыта.

— Неплох…

Торговец сладко заулыбался, кланяясь и самому барону, и знатной даме, его сопровождающей.

— Доброго дня, великолепный сеньор и его сеньора! Этот конь обгонит ветер и вывезет рыцаря в полном облачении! На охоте не отстанет от борзых, в густом снегу вынесет на дорогу, переплывет любую реку и оставит после себя два табуна жеребят! Сеньор желает посмотреть поближе?

Генрих благосклонно махнул рукой, чтобы коня подвели поближе. Ох, спасибо придворной науке, лицо он держать умел. Жеребец был прекрасен. Он гнул шею круто, как лебедь, гарцевал на кончиках копыт, взмахивал густым тяжелым хвостом и тряс гривой, расчесанной до шелкового блеска.

Барон протянул руку, похлопав коня по шее, пожевал губами.

— Говорить вы все горазды… Какую цену просишь?

— Мой драгоценный сеньор, поверьте, ни слова неправды мной сказано не было! И всего-то пятьдесят золотых…

Барон поперхнулся.

— Ты сдурел?!

Баронесса тоскливо закатила глаза, отходя в сторону. Торг будет жарким и долгим, это она уже знала. Поэтому и не слушала ни слова, глядя в сторону больших разноцветных шатров. Конные ряды огибали ярмарку половинкой подковы с одной стороны, а с другой — такой же половинкой подковы ее охватывало становище циркачей. Амалия невольно сделала шаг в сторону цветных флажков, колеблющихся на ветру полотнищ и звуков радостного детского визга. Но вздрогнула не от этих звуков, а от резкого и злого выкрика благородного супруга:

— Нет, точно ума лишился по пути в Алгард, богами клянусь!

Амалия сделала еще шаг, потом второй, третий. Ветер подхватил ее свободно подвязанные волосы, огладил теплой ладонью, пощекотал шею. Дорога между рядами стала шире, еще пара шагов, и перед ее глазами развернулась первая из площадок, на которой длинный и гибкий акробат крутил колесо, развлекая публику, разогревая перед нескорым еще вечером, когда вспыхнут дымные шутихи и колеса огня, когда огонь этот расцветет яростно у самых губ циркачей, когда шпагоглотатели заставят сердца публики трепетать от ужаса…

Воистину, баронесса Амалия де Вале была особой чувствительной и, пожалуй, даже экзальтированной. Вид молодых женщин, столпившихся на небольшом пятачке между шатрами и палатками чуть подальше, сразу привлек ее внимание. И, уже не думая даже о своем муже и его лошадиных делах, она поспешила скорее туда, где женские голоса были похожи на птичий щебет спугнутых ястребом сорок.

— Этого просто не может быть! Как она узнала?!

— Эти ведьмы все обманщицы, неужто ты поверила?

— Есть ведьмы, а есть гадалки, ведуньи, им как не верить?

— А что мне не верить, если она всю правду до капельки рассказала?

Девицы толпились плотным кольцом, дергали друг друга за рукава платьев и накидок — обычные горожанки, из зажиточных, не дурочки какие деревенские. Кто же так их всех взбудоражил?

— Я-то думал, дражайшая супруга, что уж простые слова Вы понимаете и слово свое держать умеете. Я ошибался, сеньора моя?

Голос барона, раздраженный и язвительный, пролился Амалии за шиворот дорогого платья, как струя ледяной воды. Замерев на пару мгновений, она повернулась, сложив руки на животе и вздернув подбородок.

— Я никуда не ушла, Вы же нашли меня сразу, как только закончили своим драгоценным жеребцам в зубы заглядывать.

Де Вале только хмыкнул. Не спорить же со вздорной бабой. Никакого пиетета перед женой он не испытывал. Брак их был устроен, как и водится в приличных семьях, договором меж родителей, и любви к нему не прилагалось. Разве что некоторым везло. Но сделкой он был доволен, сам проследил, как конюший покрыл спину красавца-коня теплой попоной и повел к новому дому, а чтоб не ошиблись дорогой, с ними отправился и один из домашних слуг де Вале, Кривой Гил. Этот детина, которому в драке в юности порезали лицо так, что его перекосило от шрамов, был страшен на вид и за хозяйское добро был готов и убить. Верный пес, Генрих жаловал его. Немногие слуги в его доме удостаивались такого.

— Ну, и куда изволите, баронесса?

Пререкания Генрих де Вале прекратил сам, уж слишком приятным было приобретение, и ругаться стало откровенно лень. Амалия же, немного подувшись, все-таки взмахнула рукой. Барон только вздохнул и кивнул, направляясь за женой, которая тут же, вспыхнув глазами, устремилась в сторону цирка.

Глава 10. Предзнаменование

Заложив руки за спину, опустив голову, глядя вперед и под ноги, де Вале не спеша двигался следом, точно зная, что далеко супруга не убежит, все деньги лежали в его кошеле. Забавно устроен этот мир… С год назад завел он интрижку с одной деревенской девкой, крутобедрой и вертлявой, так в той разума было больше, чем у иного придворного в столице. Она смеялась над суевериями, даже теми, над которыми и сам барон не стал бы шутить, и была красивой, как летняя бабочка. А вот идет его Амалия, высокородная дама, в которой разума ни на грох, как в безмозглой овце, ни счета не разумеет толком, нет смелости ни на что, да еще от каждой тени шарахается…

— Боги! Сеньор мой! Какая черная тень над головой Вашей!

Вскрик вырвал барона из размышлений, заставив стать столбом посреди прохода. Девица с буйством кудрей, черных, как смоль, и со странно светлыми для таких волос глазами, вся в пестрых юбках, лентах и широкой шали, струившейся по спине, замерла рядом с ним, схватив де Вале за рукав. Светлое лицо оказалось близко к нему, и Генрих невольно вгляделся внимательнее. Пыль и грязь, в которых вечно перемазаны уличные бродяги, не могли скрыть сияющей молодости, нежности кожи и гармоничности черт. Девка была сказочно хороша.

Но руку ее он все же стряхнул, поморщившись на кликушу.

— Что ты там несешь, дура…

Девка ахнула и головой замотала, взмахнула руками, как будто отгоняла от него мошкару, и подалась ближе, заговорив жарко и быстро:

— Мой прекрасный сеньор, беда за Вами ходит, бредет прямо след в след по всем дорогам, в окна заглядывает. Нагнать хочет тень злая, проклятие наслала вслед Вам, добрый сеньор! Вижу, как из-за плеча выглядывает, с лицом перекошенным, верткая, как змея водяная, мести хочет, горя несет… Берегитесь, добрый сеньор!

Амалия, услышав крик, развернулась и бросилась было обратно, но тоже замерла в нескольких шагах от супруга и гадалки, прижав руку ко рту.

— Боги, да что за наказание-то такое! — Дернув руку сильнее, барон вырвался от девицы, от злости чуть не топнув ногой. — Дура! Не рассчитывай, ничего не получишь! Ни медяка не дам за твой грай вороний!

Гадалка только гривой своей пышной тряхнула — лучше, чем у иных кобыл, мелькнула у де Вале мысль — и снова заговорила, теперь медленнее, глядя как будто остановившимся взглядом в его лицо:

— Смерть та, что за тобой идет, твоими руками сделана была. Не отстанет от тебя дух, что мстить решил. Все хочет отнять у тебя, каждую дорогую часть дома твоего, потом и к душе перебраться. Хочет очернить ее перед богами, хочет крови твоей и страха, хочет жизни твоей…

— Генрих!

Амалия пискнула только имя, а не титул, не «муж мой», и только по этому одному сказал бы де Вале сразу, что напугана его супружница до полусмерти, как и те самые торгашки-горожанки, что попятились в стороны, когда гадалка кинулась к барону. Но он-то не Амалия!

— Сказал, не дам ничего! Стражу сейчас позову! В яму сядешь за ложь и кражи, воровка, без головы останешься! Пошла прочь!

Девица взглянула в его глаза и чуть головой снова качнула, а после повернулась к баронессе.

— Добрая сеньора, в твоих глазах разум высший вижу я, дано Вам видеть то, во что не верят мужчины, земными заботами обуяны. Чувство в душе Вашей сильно и чисто, оттого и открыто Вам, что от супруга Вашего достойнейшего сокрыто. Верьте, беда грядет! Не снимется проклятие с него, горе, великое горе в Ваш дом войдет и навеки поселится… Спасите его, сеньора моя! Поверьте, придите! Приведите его!

Вопли в базарный день разные случаются. И зазывалы звенят, и насмешники кричат, к вечеру и пьяницы им вторят. На этот шум, как на смех и песенки лихие городская стража не откликалась. На то и торжище, чтобы людям веселиться. Но иной крик сразу зовет их, тут как тут являются с пиками и мечами, расталкивают всех небрежно, не разбирая кто перед ними, разве что перед высшими чинами вмиг голову клонят. Вот и сейчас, стоило подняться гвалту после гневного окрика барона и слов гадалки, издалека загремело железом, топот тяжелый, что только у стражи и бывает, ударил в утоптанную землю. Амалия так и стояла, руку прижав к груди теперь, напротив разгневанного барона, а гадалка, махнув подолами юбок, в толпу нырнула, как рыбка в заводь глубокую, исчезнув с глаз мигом.

И кто уж в городской страже не опознал бы достойнейшего из обитателей города? Начальник отряда подошел к де Вале и тут же склонил голову.

— Я слышал Ваш голос, барон, чем можем служить Вашей светлости?

Тот даже голову повернул не сразу, все глядя туда, куда метнулась хитрой черной гадюкой бесова гадалка. Но потом все же ответил, окидывая стражников коротким и неприязненным взглядом.

— Приструните шарлатанов здешних. Уж добрым людям не пройти, за полы хватают. Им волю дай, так в наших домах жить захотят и за нашими столами обедать. Запретить бы к бесам все эти ярмарки…

Солдаты слушали почтительно, а старшина уже шагнул ближе, готовый выслушать, какова с виду была та девка, что потревожила покой благородного человека, но де Вале только рукой махнул и тихо прорычал жене:

— Домой.

Людская речка разошлась, пропуская их, но тут же сомкнулась, не оставив прохода, и из уст в уста покатилась сплетня о проклятии над головой знатного барона. Ох, что будет…

Экипаж поджидал супругов на дороге, уходившей обратно к городу, и, забравшись внутрь, Генрих злобно хлопнул дверцей. Амалия подобрала пышные юбки, отодвигаясь подальше и глядя на супруга с искренним испугом. Кучер щелкнул кнутом, и пара тронулась неспешными шагом, а потом и рысью. До дома было не так уж далеко, а разговор их слугам слышать было негоже, и баронесса решилась.

— Мой драгоценный… я должна просить Вас… умолять…

О чем должна была умолять она своего мужа, Генрих слышать не пожелал, рявкнув грубо:

— Хватит! Слышали меня, дражайшая моя? Хватит с меня этой дури! Не смейте больше даже заикаться об этом. Никаких поездок отныне в такие места, даже не думайте, я запрещаю.

Сказано было таким голосом, будто каждое слово было таким же тяжелым, как воз, груженный камнями. Молчание повисло между бароном и баронессой такое плотное, что походило на замерзшее масло.

Копыта загремели по доскам опущенных городских ворот, потом защелкали по булыжникам мостовой. Мимо тянулись знакомые улочки, фасады домов, в которых супруги бывали на званых вечерах, лавки, в которых слуги покупали им зелень, хлеб и молоко. Но знакомые очертания родного города не успокаивали баронессу. Слова гадалки никак не шли у нее из головы и из перепуганного до барабанного боя сердца.

Экипаж притормозил у ворот баронского дома, кучер дождался, пока откроют кованые створки, и неспешно подкатил к крыльцу. Но стоило де Вале выйти и подать, скривившись, руку жене, как из дверей выскочила служанка, бросившаяся в ноги баронессе, плача и тыча Ее светлости почти в руку что-то черное.

— Сеньора… боги, сеньора! Беда будет! Черная птица залетела… металась по кухне, порхнула в коридор, а там к спальням… А как ее схватили, так и сдохла тут же, вот!

Амалия глянула на растопыренные вороньи крылья, свесившуюся набок голову с глазами, затянутыми мертвой пленкой, и упала в обморок.

Глава 11. Страх и суеверия

Мертвых птиц Генрих де Вале не боялся. Мало ли дичи бил на охоте, а потом приносил и съедал на ужин в родовом замке? И дохлая ворона в руках служанки вызвала в нем лишь брезгливость. Приказав отнести супругу в дом и призвать лекаря, барон одним движением руки велел выкинуть в выгребную яму чертову птицу и забыл бы об этом происшествии, если бы ему позволили.

Но боги даровали сеньору де Вале всего лишь три часа тишины, покоя и удовольствия, пока призванный доктор приводил в чувство баронессу, а сам Генрих стоял на конюшне, любуясь покупкой. Но стоило Амалии очнуться, как она потребовала позвать мужа. Бледная, как смерть, глядя на него расширенными глазами, полными слез, она горячо зашептала, протягивая супругу руку:

— Милый, дорогой мой… Это был знак… Неужели ты не видишь?

Она всхлипнула, и по тощим щекам поползли медленные капли слез. Если что де Вале не любил больше женских скандалов, так это женские слезы. Но Амалия только что лежала на земле во дворе так же, как лежала сейчас на постели, и пренебрегать ее состоянием доктор не советовал. Поэтому, призвав на помощь всю выдержку, он присел на стул у изголовья кровати и негромко ответил:

— Амалия, птицы летают, где хотят, и умирают, где придется. Не надо придавать такое значение глупым приметам.

Но баронесса продолжала плакать, и шепот ее становился все громче:

— Увидите, вот увидите, сейчас начнутся беды… И будет все хуже, все больше, а потом призрак…

— Боги, да за что мне это?..

Барон все же поднялся и решительно поправил край подушки, прежде чем выйти и бросить служанке в коридоре:

— Приглядывай за сеньорой, дура!

После этого обморока и слез жены, которая прежде никогда не лила их, предпочитая желчь, ночь у Генриха де Вале выдалась беспокойная. Одеяла казались тяжелыми и душными, в окно порывами залетал ветер, подвывал в дымоходах, а по полу в углах, кажется, шуршало и цокало как маленькими когтями. Заснул он только к середине ночи, когда непроглядная чернота не светлеет еще, а будто сереет немного, и маятная одурь все же утягивает бессонников в темноту. И проснулся барон с надеждой, что странный и неприятный день остался позади и унес с собой всю чушь, услышанную им вчера. Но увы…

***

— Это что еще такое?

Де Вале брезгливо скривился, глядя на рукав вычищенного и отпаренного камзола, что принес и подал ему слуга.

— Что это за… как ты смеешь мне дырявый камзол подавать?!

Слуга растерянно заморгал и тут же сунулся ближе, наклоняясь к самой полосе шитья по манжету, всмотрелся и отпрянул.

— Простите, сеньор… Я сейчас же другой принесу…

Но на руку барона он смотрел с настоящим испугом, а свои протянутые, чтобы снять с хозяина камзол, руки дрожали. Прикасаться к ткани он, похоже, боялся.

— Что еще? — Генрих нахмурился и дернул плечом. — Снимай с меня эту дрянь, живо! Да что с тобой такое, боги?

Обычно спокойный Жуан попытался спрятать судорожный вздох и принял камзол, стараясь держать его, похоже, только кончиками пальцев. И тут же поклонился глубоко, быстро откладывая одежду на стул.

— Ничего, сеньор…

— Врать не смей. Знаешь, что не терплю. Ну?

— Это… мыши. Погрызли.

— Ну и что? — барон и впрямь не понимал, что так напугало слугу.

Жуан помолчал, собираясь с духом, а потом все же посмотрел хозяину в глаза:

— Говорят, сеньор мой, что мыши едят одежду того, кто скоро… ну… понимаете, сеньор… Это вроде как, говорят, к этому самому…

Де Вале чуть не схватился за голову, отпихивая слугу.

— За что мне боги послали идиотов полный дом?!

Дальше день покатился спокойно вроде, и за делами де Вале постепенно стал забывать эту дурацкую историю. Но в доме пошли шепотки по углам, и как ни пренебрегал барон своими слугами, а не слышать этого еле слышного шороха не мог, как не мог не слышать обрывков слов: «Говорят же, неспроста…», «А ты сама видала?», «Да ты посмотри, перья-то той дохлой… у порога спальни нашли, а убирались там, богами клянусь!», «А мыши-то, мыши, зерна в кухне не трогают, а уж вторую рубашку попортили…»

Де Вале стоически старался игнорировать шепотки, терпел поражение в этих попытках и раздражался все больше. Но ведь прикажи молчать, так разговоров пойдет еще больше!

На четвертый день после этих чертовых мышей раннее утро барон встретил сидя на постели и глядя на пол. Разбудило его обычное желание облегчиться, на то и стоял у постели ночной горшок, но стоило ему спустить ноги на пол, как де Вале замер. Вдоль стены тянулись черные пятна, то ли от пепла, то ли от сажи, странные, полукруглые, он никак не мог опознать следы, пока не нагнулся ближе к полу. И тут же выпрямился, сжав губы. Можно представить, что кошка перемазалась в золе и наследила или, там, собака. Пробралась в комнату, а он не услышал во сне. Только вот ни кошки, ни собаки не оставляли полукруглых следов с раздвоенными выступами с одного края. Но ведь войди сюда ночью козел, де Вале точно проснулся бы, правда?.. И откуда, к чертям собачьим, взяться в его спальне козлу?!

Разговоры вспыхнули снова. Служанка, убиравшая пол в спальне хозяина, мотала головой и шептала, что больше не пойдет туда ни за что: «Копыта-то, копыта, богами клянусь! Проклятое место теперь…» — и плакала, закрывая лицо передником.

Глава 12. За кулисами

В шатре было душно, но уютно. Старуха, приютившая Алексу и Тайлера, с первого же дня стала уходить посудачить с подругами, оставляя их развлекать зевак.

— Не знаю и знать не хочу, для чего вам маскарад этот понадобился. Но раз уж пустила, собирайте деньгу, и мне толику оставляйте, и живите тогда хоть век.

Век жить у гостеприимной хозяйки брат с сестрой не собирались. Но сейчас пристанище было что надо. Алекса с детства обладала острым глазом, влет видела страхи и чаяния, и язык без костей был кстати. Сразу распознав, зачем в палатку явилась та или иная баба или девка, она час за часом раскидывала карты, курила дымные свечи — и чихала от них под вечер — и говорила, говорила, говорила… И Тайлера без работы не оставляла. То утром, то вечером ему приходилось бегать, караулить, добывать, самому мастерить — ловить птиц и сворачивать им шеи, портить муку, перетирая катышки с пеплом и перемешивая с хорошей, белой, легкой, как пудра, точить из деревяшки козлиные копыта… Жизнь с его сестрой никогда не была тусклой и серой, сейчас она пылала факелом в ночи.

— Он ведь как баран упертый. Слышала же, как с женой говорил, как с тобой скандалил. Думаешь, получится?

Алекса, варившая похлебку в котелке на небольшом костре прямо за задником палатки на небольшом утоптанном клочке земли, сдула пар и сунула в кипящее варево ложку. Посмотрела на кусочек мяса, принюхалась и бросила обратно.

— Вот зараза какая, говорил, что барашек два месяца как родился и вчера прямо бегал. Засранец! Завтра пойду и прокляну его, боги видят!

— Алекса?

— А?

Тайлер усмехнулся. Сестра в роль ведьмы вжилась основательно, настолько, что удивилась, когда сквозь черноту вымазанных соком травы волос проглянули ее собственные, цвета гречишного меда.

— Ты меня слышишь вообще? Поверит, как думаешь?

Девушка в задумчивости поморгала и помешала похлебку.

— Тай, я на пустое время и силы не трачу.

— Он баран, — напомнил ей брат.

— Да, пробить башку ему непросто. Зато, когда поверит, исподнее с себя снимет, лишь бы спасли. Нет никого доверчивее, чем тот, кто только что не верил никому и ни во что.

Тайлер нахмурился и пожал плечами. Алексе виднее. Он не думал, что выгорит, но все деньги, которые им удавалось добыть, безропотно ссыпал ей в ладони. Вот уж ей никто больше не доверял, чем брат!

Когда кусочки мяса сварились до мягкости, а лук превратился почти в густое желе в наваристом бульоне, они уселись к костерку, взяв две миски и пару кусков хлеба. Оставив две трети варева, для гостей и старухи Зиль, которая возвращалась теперь ближе к самой полуночи, чтобы поесть да завалиться спать в темном углу на старую лежанку. Они осторожно черпали ложками, дули, потом аккуратно схлебывали жирный бульон, жевали, вздыхали и молчали, наслаждаясь едой. В жизни было не так уж много удовольствий, чтобы пропускать хоть одно. И только когда миски опустели, Тайлер все-таки решился заговорить снова.

— Расскажи.

Алекса кусочком хлеба вытерла плошку начисто, прожевала и посмотрела на него.

— Что?

— Ворон он не испугался, мышей травить велел, следы вымыть с песком, чем испугать думаешь?

Сестра забрала и его миску и отошла, чтобы сполоснуть обе, вытереть и поставить на место. Вернулась и села рядом, протянув ладонь к огню, глядя на него сквозь пальцы, словно рассматривала узор.

— Знаешь, братец, есть бараны, которых ничем не прошибешь, они в своей тупости верят только в то, что можно потрогать, трахнуть или съесть. Но для этого надо, чтобы у барана не было тьмы за душой. Только дело-то в том, что таких баранов и нету почти на свете. Всякий грешит, кто больше, кто меньше, а кто сверху вниз на людей смотрит, тот спотыкается чаще.

Тайлер тоже уставился в огонь, жмурясь, как кот, тощий, но сытый и довольный. В словах Алексы была правда.

— Старые грехи оставляют длинные тени. Тенью его и поймаем. — Девушка улыбнулась брату. — Здесь в городе жила очень красивая девушка, совсем молодая, только что в юность шагнувшая. Простая горожаночка, но изящная, как цветок, доверчивая и нежная. Ее звали Лия. Год назад сеньор де Вале встретил ее на такой же вот ярмарке, купил у нее пряностей, которые ее брат привозил с юга, а потом вечером снова встретил, уже по дороге к ее дому.

Алекса снова замолчала, опустила руку и теперь смотрела на оранжевые языки, что в густеющих сумерках становились все светлее и ярче. Лицо у нее горело этим огнем, строгое и мрачное сейчас.

— Никто не знает, чем уж ее соблазнил барон, только она стала ему любовницей.

— Деньгами? — Тайлер глянув коротко на сестру и чуть подался назад под ее взглядом.

— Ее семья жила небедно, братец. И уж точно не деньгами он ее притянул.

— А чем? Колдовством?

Алекса хмыкнула с кривой усмешкой.

— Если любовь называть колдовством…

— Приворожил, что ли?

Девушка снова посмотрела на него и промолчала. И молчала еще несколько минут, пока не вздохнула и не продолжила.

— Нет, братец. Она просто в этого козла душного влюбилась. А он ее попользовал, да и выбросил, как тряпку ненадобную.