Развод дракона

В этих историях всегда говорилось о приключениях и путешествиях, жадных купцах и лихих разбойниках, о морских девах, волшебных птицах и драконах. Тайлер слушал, затаив дыхание, как обрывочные разговоры с подружками у колодца превращались долгими вечерами в подлинные легенды, в которые мальчишка верил безусловно, свято. Мать только вздыхала, а отец кривил губы.

— Ты его научи сети вязать, чтобы за рыбой пошел летом. И кончай дурь нести, сучка глупая.

Тайлер прижимался к Алексе под бок, прячась за ее спиной от него, и шептал на ухо:

— Алекса… Почему он ругает нас?

Девчонка только гладила его по руке и подталкивала к постели.

— Ложись давай, рано вставать…

Как объяснишь малышу, что для отца любая женщина ― просто тварь, что должна кормить мужика, подавать чистую одежду и содержать дом в достойном виде, исполнять все прихоти кормильца и не сметь повышать голос или иметь собственное мнение по какому бы то ни было вопросу? Тай засыпал, а Алекс еще долго лежала в полутьме рядом с братом ― постель у них была одна на двоих ― и думала, думала…

***

― Зачем мы сюда приехали?

Тайлер растер ладони и перевел плечами, ночи еще были прохладны, а они уже долго стояли сразу за городской стеной Алгарда, дожидаясь, пока откроют ворота.

Алекса покосилась на него и пожала плечом.

― От тех кошелей ничего почти не осталось, а без денег я жить не умею. Ты тоже, кстати.

― Опять в трактир?

Девушка рассмеялась и покачала головой.

― Не люблю повторяться. И потом, там много не получишь, принцы в трактирах у дороги не обедают и из дальних стран короли на тушеную капусту не прибегают.

― Что надумала?

Тайлер отлично знал этот блеск в глазах у сестры.

— Поглядим, есть одна мысль…

Глава 5. Ярмарка чудес

На холодном еще утреннем ветру руки мерзли, и они оба потирали ладони друг о друга, поглядывая, как перед воротами собирается все больше народа. Алгард славился не только отменным мясом, здешних коров растили на каких-то особенных лугах, и жира в нем было достаточно, чтобы зимой сверху намерзала белая корка. Наваристо, сытно и вкусно. Алгардский скот ценили по всему королевству. Но на местных ярмарках торговали не только скотом. Алгард стоял на пересечении четырех дорог и реки, и торжища тут считались самыми богатыми, ехали со всех концов, даже со стороны столицы, а уж там-то рыбка кормилась богатая.

Ну, а где ярмарки, там и бродячие цирки, и всякие чудеса заезжих фокусников-магов — Алекса не особо верила в это все, но неверие не мешало глазеть на их проделки и восхищаться ловкостью рук. А еще, где цирк — там и гадалки. И уж этим верили почти все, богатый ли, бедный — разницы нет, каждому хотелось узнать свою судьбу. Приходили на ярмарки черноволосые и черноглазые уроженки юга. Гадали на черепах животных, пожелтевших, лоснящихся, клыкастых, на костях, которые бросали, как игроки в кабаках, на травах, пряных настолько, что щипало глотку, стоило вдохнуть. Приходили и с севера, светловолосые и бледные, как немочь. Эти перебирали камни с черточками, топили жир толстых медведей, поили пытающих свою судьбу пьяным медом, омерзительным, кипучим, пахнущим почему-то не цветами, а мочой. После такого, думала Алекса, не только предначертанное узришь, но и с богами повидаешься запросто. Спьяну-то чего не почудится?

Конечно, не отставали от приезжих и местные ведьмочки, кочевавшие с шутами и акробатами по стране. Они плели венки из цветов летом и из веток осенью и зимой, раскидывали карты, плавили восковые свечи — те, кто побогаче, а победнее — огарки из жира, лили на холодную воду, бросали в растопленную вязкую массу зерна и лепестки, читали по наплывам в мисках. Если уж глянуть в прошлое, так магия в этих краях водилась, как и во всем мире. Тогда, много лет назад, говорят, и боги на землю спускались с туманных горных вершин, и подлинную силу имели и кости, и камни, и воск, если попадали в должные руки.

Тогда водились по всему миру и истинные маги, умевшие убивать огнем из посоха и лечить прикосновениями рук. Жили в предгорьях те, кто говорили с животными, земными и небесными, летучими тварями, имена которых теперь вовсе были забыты. Умели договориться и с чудищами морскими, те, кто китовым языком владел, да и русалочьим тоже. Хотя людям волшебства в крови досталось не так уж много. Куда больше его текло в жилах волшебных народов.

В давние времена в горах рубили камни гномы, жадные скряги, злые и мрачные, любители поводить горняков по прорубленным шахтам, уходящим к Сердцу Мира, в самое жгучее пекло. По поверьям, там можно было отыскать жилы самоцветов, обогатиться по-королевски, но можно было и провалиться в узкие ходы, кончавшиеся то ли огненными ямами, то ли непроходимыми тупиками, выбраться из которых оказывалось невозможно, и умирали или быстро в огне, или медленно от голода и холода в каменном мешке.

В лесах, уходивших в невиданные дали на запад, обитали фейри. Этот народец был не лучше гномов, хоть и улыбчив с виду и весел словами. Феи-крошки, летавшие бабочками, могли загрызть насмерть острыми, как бритва зубками. Те, что побольше, забредших на их земли заманивали туманом и огоньками в болота, раскрывавшиеся тинные зевы внезапно, прямо под самыми яркими зелеными полянками. Затягивало туда медленно, а криков и не слышал никто, кроме фейри, стоявших у края и смотревших, как человек захлебывается мутной водой. Такая жертва была угодна лесу, деревья плодоносили тем лучше, чем больше утопленников упокаивалось в болотной жиже. В реках водились русалки, что манили в быстрину, крутили в водоворотах, самым красивым могло повезти — их оживляли такими же, как сами русалки, хвостатыми и бесспинными, не умеющими жить без воды — хоть в том радость, что умертвить этих сладкоголосых можно было, вытащив их на берег.

В небесах жили орланы и летучие твари, чьего имени никто не знал. Они являлись только в грозу, и вид имели столь ужасающий, что видевшие их теряли речь и разум. Потому в Бракеланде никто в грозу и носа не смел высовывать из дому. А еще было море и огромные морские змеи, топившие корабли и охранявшие морские сокровища, и рыбы с изумрудной чешуей и огромными жемчужинами на головах.

Не то чтобы молодые Лемменсы так уж верили в то, что волшебство от этих существ перешло к людям, но зато в это верили глупые толстосумы, а это было главным. Правда, приходилось признать, что в мире водилось множество оборотней. Этих было предостаточно: птицы, лисы, волки, псы, медведи, не перечесть. Но самыми волшебными по праву почитались драконы. Их осталось совсем мало, жили они людьми, обитали в старинных замках, обращались редко. Любая страна мечтала иметь такого на своей земле. Драконы-то считали землю своей и защищали истово, а кто устоит против ящера величиной с башню и плюющегося огнем?

***

— Скажи, добрая женщина, а можно ли…

— Это я-то добрая женщина? — старуха с носом в бородавках, одетая в обтрепанные тряпки, захихикала мерзенько и глухо. — Думай, что несешь, девка!

— А что мне думать, я знаю, что несу, бабулечка. — Алекса рассмеялась и показала ей краешек большой серебряной монеты. — А уж куда донесу, это поглядим. Может, до тебя, а может, и подальше кому.

Старуха закашлялась, глядя из-под седых бровей, и пожевала морщинистыми губами.

— Ну, зачем же тебе ножки-то бить, красавица… Садись, поговорим.

Алекса весело улыбнулась и нырнула под полог циркового шатра, маленького и выцветшего, в котором ведунья привечала гаданием посетителей ярмарки, что должна была начаться завтра.

Глава 6. Бегство из деревни

Сколько их ровесников засасывало в рутину дней, сменявших один другой бессчетным на спицы, прогнившим, серым колесом будней. Да и праздники здесь казались тусклыми, веселились на них зло, пили много и много дрались, били девок и тащили на сеновалы, и добро, если отцы или братья успевали отбить молодух. А нет, так и порченных брали потом из-за брюха и потому, что других взять было негде.

Чем старше становилась Алекса, тем чаще думала: неужели на всем свете вот так все? Грязно, серо и буро, холодно и сыро даже в самый погожий денек, и солнечные лучис трудом пробиваются до земли сквозь корявые ветви плотно стоящих деревьев? Нет, не могло такого быть! Хоть редко, а забредали и сюда чужие люди, и сиживали вечерами в единственном доме, который принимал таких чужаков — у такого же корявого, как самый старый дуб на опушке, Мореного Тиба, старика-калеки, давным-давно потерявшего на охоте руку. Впрочем, мало кто помнил уже, как то вышло на самом деле, а старухи порой шептали девкам, что руку-то Тибу отрубили за воровство и разбой лесной. Но Алекса этому не верила. Будь так, никто в деревню вора и убийцу не пустил бы. Тут и хорошему человеку жилось не сладко, разбойника и вовсе затравили бы, да палками гнали за деревенскую околицу, а за ней теми же палками и прибили бы. В лесах народ жил дремучий и жестокий, на расправу скорый, не заботящийся о суде.

А пришлые оставались на вечер или два, иногда больше, если попадали в затяжные дожди, и вечером у очага в доме Тиба собирались не только мужики, но иной раз и кумушки. А уж тем — только волю дай, разнесут, растрещат, как сороки по всему свету, что слышали. Вот так и узнавали молодые и юные, в каких странах путешествующий человек побывал, как в тех странах жизнь устроена, какие дивные звери встречаются и как люди простые и знатные живут. Выходило, что где-то солнце светило, не прячась за горизонтом, да только холода то не избывало, вот странность! А где-то круг огненный жарил с небес так, что песок под ногами плавился, а ночью от холода застывал насмерть, оставляя стеклянные капли-слезы на песчаных волнах.

В одних странах зелень буйствовала так, что, шагнув в лес лишь на пару десятков шагов, можно было заплутать и не выйти больше к людям. Там птицы походили на бабочек, а змеи — на облитые смолой гибкие бревна, в реках бурлила от рыбы вода, а с ветвей падали под ноги сами сладкие плоды, полные сока. В других же все было скудно, беднее даже, чем в их медвежьем углу. Пустая, стылая равнина с острыми кряжами, похожими на спины спящих драконов, обернувшихся, да и застывших навеки. Но люди жили и там, добывая невиданной ценности меха и кость для резьбы, приходя к торговым путям на короткое лето и менявшие сокровища — не деньги даже, — на припасы: высушенные и выморенные целые бычьи туши, бочки муки и меда, соль, пряности и лечебные травы.

Но везде, везде — от края льда до края жары — была жизнь. Все текло и менялось, все билось, с природой и друг другом, везде текла жаркая кровь, а не стылая сукровица, больше похожая на воду, что вяло струилась у здешнего люда в жилах. И Алекса рвалась туда всей душой, кем уж выйдет — честной труженицей или воровкой, примерной женой или гулящей девкой, которой все чаще обзывал ее отец, — ей было все равно. Лишь бы отсюда.

Быть может, если бы не старший брат, Алекса с Тайлером никогда не выбрались бы из своей прозябающей вдали от дорог деревни…

***

В большом добротном доме барона Генриха де Вале, дородного сеньора, держащегося надменно и заносчиво даже перед родней, не то что слугами, ярмаркам радовались всегда. В дни, когда в Алгард приезжали разноцветные шатры, занимавшие все площади и пригород, прорастая причудливыми цветами посередь ярмарочных рядов, настроение хозяина неизменно был солнечным и ясным. Хороший торг и выгодная сделка радовали разум барона, Генрих де Вале не гнушался торговаться, как купец и делец, он любил и ценил деньги. Но он никогда не признался бы никому, что сердце его трепетало от фонтанов проглоченного и выпущенного циркачами огня, от колес удачи, которые крутили молодые девки в цветастых, как витражи, юбках, от сладкого запаха и вкуса меда и печеной сдобы.

Но зато никаким гадалкам де Вале не верил, презрительно кривил губы, когда супруга его, Амалия де Вале, испуганно шарахалась от рыжих котов и никогда не брала денег левой рукой. Такой бы леди носа не совать к гадалкам, но все в доме знали, что удержаться де Вале не в силах. Баронесса, женщина тощая и сухая, как сушеная рыба, с глазами примерно того же цвета, что и у сельди в рассоле, с трясущимися губами доказывала мужу: «Пусть самое худое мне скажут, но я хоть знать буду и буду готова!» Барон только вздыхал, сквозь зубы кляня суеверную дуру, но спорить с супругой дело было опасное, Амалия отлично умела отравить ему жизнь. И все же, душа у него болела за каждую монету, что выскальзывала из пальцев, чтобы упасть в шершавую ладонь очередной лгуньи.

Вот и в этот раз прямо за завтраком баронесса разложила на коленях холстину салфетки (кружева и батист подавали только на званых обедах, что огорчало Амалию безмерно, но являлось жестким требованием супруга), взялась за ложку и подняла на мужа глаза.

— Дражайший мой, — голос у нее был под стать внешности, сухой и скрипучий, казалось, еще чуть-чуть, и от него на пол посыплется облетающая чешуя, — Вы, должно быть, слышали, что торговые ряды уже выстроили прямо за городской стеной?

Барон прожевал кусок хлеба с ломтем холодного мяса — он не признавал иного завтрака — и поморщился.

— Разумеется, баронесса. Вы понимаете, что я знаю, к чему эти вопросы?

Он мог бы и не спрашивать, все и так было ясно. Сейчас она будет жевать долго-долго эту склизкую кашку, просо на воде с парой ложек молока, потом отложит ложку и салфетку, сложит руки на коленях и будет смотреть на него глазами тупой овцы. Боги, за что ему досталась именно она, такая тупая, что любая из служанок обставила бы ее не только в карты, но и переспорила, убеждая, что снег зимой падает черный, а белеет от лунного света. И все же де Вале ждал: облегчать задачу жене он не собирался.

Ну, конечно, вот она промокнула губы краем ткани, сложила сухие тонкие ручки на коленках и взглянула на него через стол.

— Если Вы помните, Генрих, в прошлом году… Вы пообещали…

Де Вале закатил глаза. Само собой, он помнил! Он никогда не забудет тот грандиозный скандал, истерику со всхлипами, воплями и слезами, когда он, оттащив жену от очередной ведуньи, заявил ей дома, что урежет ее содержание на ту сумму, что она потратила в цирковых рядах, а значит, не видать ей новых платьев до самого празднования солнцеворота!

Амалия вопила, как уличная девка, топала ногами, рыдала до икоты и упала в обморок, забившись в судорогах, правда, он не поручился бы, что они были подлинными. Он луну с неба пообещал бы, чтобы прекратить этот кошмар…

— А Вы помните, какие условия были мной поставлены, дорогая?

Баронесса нахмурилась, поджав губы. Если барон прекрасно помнил ту безобразную сцену, то и она помнила, как муж, грохнув кулаком по столу, как распоследняя деревенщина, проревел, что ни медяка сверх определенной им суммы супруга не получит, будь они нужны на карточный сеанс или на истоптанные ботинки, без которых осенью и зимой не выйти на улицу.

— Да, Генрих, я помню. Да.

— Отлично, милая. Тогда Вы поедете со мной, но не упускайте из виду эту мелочь, о коей мы уговорились. Ничто потом не заставит меня изменить решение.

Глава 7. Подготовка новой аферы

— Не то чтобы я сомневался, но все-таки, какого беса лысого мы торчим тут уже почти целый месяц?

— А по мне, как раз сомневаешься.

Алекса вытянула ноги к очагу и уютнее завернулась в плащ. Зима, хоть и изгнанная, кажется, окончательно, все еще налетала студеным дыханием по ночам, а добрый трактир все же не был дворянскими покоями, где замазана раствором или законопачена паклей каждая щель. На брата она взглянула искоса и незаметно улыбнулась. Тай был такой забавный, когда сердился. А от безделья сердился всегда. Впрочем, братец просто не понимал, что весь месяц они не тратили время даром, что все эти разговоры и встречи, казавшиеся ему болтовней, имели смысл и должны были принести богатые плоды.

— Ты сама сказала, что деньги у нас кончаются, когда мы только приехали сюда…

— Но не кончились же, — фыркнула девушка, пожимая плечом, — спасибо церковным кружкам и щедрым прихожанам…

Тайлер не удержал улыбки, он не страдал ханжеством. Воровкой Алекса была отличной. И церковные кружки научила его обчищать легко и быстро.

— Сестренка, я отлично тебя знаю. Не ради этих грошей мы тут застряли, правда же?

Она длинно вздохнула и протянула ему пустую кружку.

— Принеси еще горячего вина.

Тайлер поднялся и безропотно забрал из ее рук неуклюже вылепленный глиняный бокал, направляясь к стойке. Алекса не станет лгать ему, он это точно знал. Значит, сестренка решала, что и как ему объяснить, и мешать ей он не хотел. Рано или поздно все равно узнает все до конца. Тайлер умел ждать, хоть и не любил.

На самом деле, Алекса просто хотела еще вина. Иногда ее брат надумывал себе лишнего. В этой затее не было ничего, что она хотела бы скрыть: не было смысла. Поэтому, когда Тайлер вернулся, поставив перед ней и собой горячего вина с пряностями, она тихо заговорила сама, придвинувшись поближе. Лишние уши были ни к чему.

— Если ты помнишь, когда мы выходили за околицу, я пообещала тебе…

Тайлер плотно сжал челюсти. Он отлично помнил каждое сказанное сестрой слово.

***

Тот день навсегда остался в памяти у них обоих. По часам и минутам.

Они поднялись, как и всегда, рано, еще до рассвета, который выпал тусклым, как разбавленное молоко, и таким же туманным. Мать отправила Алексу за водой, а сама растопила очаг. Хлеб к завтраку должен был быть свежим, муж встанет только через час, и она торопилась. Мужчины все еще спали, и отец, и оба брата. Тайлер, правда, приоткрыл глаза, когда Алекса вылезала из-под одеяла. Прохлада всегда его будила, а может, то, что сестра оставляла его одного. В родной семье парень доверял только ей одной.

Когда они, наконец, стали открывать глаза, дом уже был полон запаха вареного зерна с травами и свежих, прямо с огня сероватых лепешек. Мужчины молча отправились на двор умываться и вернулись, тут же садясь за стол. Ели быстро и тоже молча, только раз Саймон прикрикнул на жену:

— Ты опять молока не принесла! Марш, живо, еще тебя ждать! — И тут же глянул на младшего сына. — Ты сегодня пилишь дрова, лето не лето, к зиме надо будет пережечь угля побольше, тратиться на угольщика не хочу. Не хватит — докупим, если ты такой же бестолковый, как твоя мать. И будешь отрабатывать каждый грош, на него потраченный.

Алекса опустила глаза одновременно с матерью. Во всем и всегда были виноваты они, даже если разговор шел о делах совсем мужских. И если Селина давно смирилась, то дочь и не собиралась становиться такой же безмолвной тенью. За это теперь, когда она выросла, доставалось и ей. Отец звал ее бесплодной, никому не нужной яркой, раз никто до сих пор не позарился позвать ее замуж, плевал ей под ноги, поднимал и руку. Только Алекса вовсе не была дурой. Мужской силы у нее в руках не было, не было и смирения, зато имелось ловкое тело и быстрые ноги. Она почти всегда успевала увернуться и выскочить за дверь. А уж на дворе и тем более в лесу отцу было не угнаться за ней. Но чем дальше, тем труднее было оставлять рядом со взбешенным Саймоном младшего брата, который — вот диво! — тоже вырос, и все чаще сжимал кулаки и скрипел зубами, когда на голову любимой сестры лилась брань и отец пытался ухватить ее за длинную густую косу. Алекса каждый раз успевала шикнуть или бросить на него короткий взгляд, останавливающий Тайлера. Ему силой с отцом было не тягаться тоже. И обоим им все чаще изменяла выдержка, шептавшая: «Промолчи, стерпи, не гневи!», и оба ловили друг друга за язык, чтобы не сболтнуть лишнего, не плеснуть в огонь ярости еще масла…

Глава 8. Причины

Но был в доме еще один человек, который мужал с каждым годом, а нравом не уступал Саймону Лемменсу. Он и сейчас открыл рот, чтобы низким, уже переломавшимся голосом выговорить:

— А за каждый сожженный в очаге уголек будешь ему гроши отдавать? Ведь он тебе их сбережет.

— Что?..

Лицо у Саймона побагровело мгновенно. Сонный или нет, он вспыхивал злобой мгновенно, а между ним и старшим сыном так и не утихла еще ссора, начавшаяся третьего дня. Из соседнего городка, где решили укрепить стену, идущую вдоль небольшой речки и подточенную ее слабыми, но упрямыми водами. Потому каменщиков собирали по всей округе. Бригадир городских работников камня и железа добрался и в их захолустье.

— Собираем работников, — сообщил он, жуя травинку углом рта, — платят как обычно, пойдешь?

Саймон уже бывал в городе, числился хоть и вспыльчивым, но неплохим работником. Раздумывал он недолго, предложение было выгодным. Пусть с обычных заказчиков взять можно было больше, но здесь трудиться он будет дольше, и монет заработает, может, даже вдвое. Только вот рот открыть даже не успел, как Лео шагнул вперед.

— Сеньор бригадир, могу я попроситься на работу? Сил у меня поболе, а умений не меньше. Можете кого хошь спросить у нас.

Саймон от такой наглости просто онемел, а городской гость брови вздернул:

— Смелый у тебя сопляк, Сай. — Он оглядел ладную фигуру Лео и задумчиво кивнул. — Знаешь, а неплохая мысль. Не в обиду твоему отцу, но выглядишь ты покрепче и половчее. Беру.

Старший Лемменс скрипнул зубами.

— Стало быть. Твое предложение не ко мне больше, Тим?

Тимоти пожал плечами.

— Да отчего же? Придете вместе. Тебе ж лучше, больше на семью заработаете.

На том с ним разговор и закончился, как только Саймон узнал, когда им следует прибыть. Но вот между ним и сыном он только начался. В этот раз отец не орал, а хрипел от бешенства:

— Кто тебе лезть позволил? Как посмел вперед меня слово сказать?!

Лео увернулся от кулака, летящего в скулу, и рявкнул в ответ:

— Нам только выгода, а мне что, до скончания века молчать?

— Пока я не разрешу рот открыть!

Синяков и кровоподтеков наставить сыну он успел, но впервые за много лет Лео не прятался от ударов, не закрывался, а пытался ударить в ответ. Саймон управился с первенцем, но злоба не утихла, как обычно. А Лео, почувствовав вкус свободы, кажется, не собирался униматься теперь.

— Что ты сказал? — повторил отец, приподнимаясь из-за стола.

Лео вскочил первым.

— Что слышал, отец!

— Да как ты…

От полетевшей в голову плошки Лео увернулся и рванул к дверям, в драке в доме он проигрывал всегда, не мог развернуться во всю силу, не хватало места, тогда как отец просто придавливал его к стене и лупил, сколько хватало дыхания.

Мать вскрикнула, тут же зажав себе рот. Алекса с Тайлером бросились следом за отцом и старшим братом.

В поредевшем, но не сошедшим еще совсем тумане две кряжистые фигуры двигались как два медведя. Взмахи рук взвивали за собой тонкие туманные струйки, удары звучали глухо, все словно вязло в этом мутном киселе. Алекса вцепилась в руку Тая, мелко дрожа. Что-то было не так. Не так, как обычно. Лео двигался быстрее и ловчее и словно заразился от Саймона злобой. Когда звери бьются за старшинство, они не убивают друг друга, но люди… люди хуже зверей.

Они сцепились в самой середине двора. Смачные шлепки кулаками по лицам, в грудь, по бокам, сипение, рычание и брань, которой сыпали оба, подсечки, которые ставил Лео, и удары в ребра от Саймона — все казалось Алексе сном. Сердце то разгонялось во весь опор, то замирало от непонятного ужаса, и он плеснул ярче всего, когда Лео двумя ударами по ногам свалил отца на землю.

— Я… я теперь буду все решать! — прохрипел он это бешено и громко.

И это были его последние слова.

Камень, валявшийся на земле пару секунд назад, ударил его в висок. Саймон толкнул сына со своей груди и навалился сверху. Рука поднималась и опускалась, как молот, острый край камня превращал лицо Лео в месиво, мать закричала пронзительно, как пойманный заяц. Алекса рванула брата за руку, обратно в дом:

— Пошли!

Она не думала ни секунды. Следующим будет Тай, она знала. Попробовавшей крови зверь не потерпит соперников, а они с матерью ему не угроза, значит, Тай… Вещи она совала в котомку так, словно дом полыхал пожаром. Может, так оно и было. Пара рубашек, штаны, лепешки, горсть монет, которую она выгребла из потайной отцовой закладки — выемки в стене слева от очага, — теплые плащи и куртки.

— Быстрее, Тай! Ну!

Она выдернула его за дверь и тут же рванула в сторону, за угол дома. Лео лежал в разбитой в крошево головой, мать выла у его тела, а отец стоял над ними, глядя себе под ноги мутно и тупо. Алекса дернула брата снова, и они побежали. Побежали прочь из этого дома, где их ничто не держало, а гнало многое. Быстрее, быстрее… еще быстрее. Туман вился за их спинами, размываясь и смыкаясь зыбкой стеной снова…

***

— Что я сказала тогда, Тай?

— Ты сказала: «Мы будем богаты, и никто не посмеет тронуть нас».

— Может, ты не заметил, но я делаю именно то, что собиралась. С чего мы начинали? Медяки у церкви в ближайшем городке. Овощи и хлеб, украденные на рынке. Кошельки, срезанные на торжищах.