Хранительница Пустых земель

То утро выдалось хмурым, с низким серым небом, предвещавшим дождь. Тучи висели над горами тяжёлые, плотные, и в их цвете было что-то свинцовое, окончательное, будто небо решило разом сбросить с себя всё летнее тепло. Я стояла у порога, глядя на горы — их вершины скрылись в облаках, и от этого они казались ближе и суровее, — и чувствовала, как в груди нарастает тревога. Она была тихая, эта тревога, но настойчивая, как больной зуб, о котором забываешь днём и который напоминает о себе ночью. Припасы таяли с каждым днём. Я знала это точно, потому что сама проверяла кладовую каждое утро, пересчитывала мешки, заглядывала в горшки. В кладовой оставалось всего несколько мешков муки — я пересчитала: три с половиной, — горсть крупы, немного вяленого мяса и сушёных трав. Народу становилось больше, а еды — меньше, и эта арифметика была беспощадной. Осень приближалась, и я знала, что дожди скоро размоют дороги, а зима — накроет землю так же внезапно, как в прошлом году, когда мы чуть не замёрзли. Я помнила ту зиму: как ветер выл в щелях, как мы жгли последние дрова, как дети плакали от холода. Я не хотела повторения.

Я собрала совет за столом. Сидели все — Грисс, Арисса, Миранель, Келл, Иртас, Дариса, женщины-гостьи и дети. Стол был длинный, но даже за ним всем не хватало места: кто-то сидел на лавке, кто-то на табурете, дети устроились на полу у ног взрослых. Я видела их лица — серьёзные, внимательные, — и понимала, что они чувствуют то же, что и я. Я говорила тихо, но старалась, чтобы меня слышали — до последнего человека, до последнего ребёнка.

— Еды осталось мало. А нас стало больше. Надо ехать в город за припасами. Мы не можем надеяться только на лес и огород — урожай ещё не созрел, а зима будет долгой.

Грисс нахмурился и положил ладонь на стол — тяжёлую, широкую, — и я видела, как под его пальцами побелела кожа. Он хотел что-то сказать, я знала это: он всегда хотел сказать, что поедет сам, что дорога не женское дело, что он справится лучше. Но Арисса опередила его:

— Я поеду. В городе знаю, где можно купить дёшево и не нарваться на обман. Я там выросла, я помню каждый переулок, каждого торговца. Меня не обманут.

Я кивнула. Я ждала этого — Арисса всегда вызывалась первой, когда дело касалось денег и расчётов, и в этом она была права: никто из нас не знал город так, как она.

— И я с тобой. Нужно составить список, рассчитать деньги — сколько у нас есть, и сколько нужно на зиму. Я знаю, что мы едим, и знаю, сколько нужно, чтобы хватило до весны.

— Я тоже хочу поехать, — сказала Вивьен. Она сидела чуть в стороне, и её голос прозвучал негромко, но в комнате стало тихо. — Я знаю, что нам ещё рано просить, но я умею договариваться, знаю цены, и меня не обведут вокруг пальца. Я много лет покупала ткани и нитки, торговалась с купцами, которые считают каждую монету. Лира и Илара останутся с детьми, помогут по хозяйству. Я не подведу.

Мы переглянулись. В её голосе звучала уверенность — не та, которую показывают, а та, которая идёт изнутри, от знания своего дела. Я посмотрела на Ариссу, и она едва заметно кивнула. Грисс вздохнул, но не стал спорить: он понял, что дело решено, и что спорить с нами тремя бесполезно.

— Хорошо, — сказала я. — Едем втроём.

На следующее утро мы собрались в дорогу. Небо всё ещё хмурилось, но дождь так и не пошёл — только моросил временами, мелкий, почти невидимый, и от него земля становилась скользкой и тёмной. Я уложила в мешок сухари — тёмные, крепкие, они стучали друг о друга, как камешки, — немного сыра, завёрнутого в чистую тряпицу, флягу с водой, свечи на случай, если придётся заночевать в пути, и ещё одну тряпицу — про запас, потому что в дороге всё пригодится. Арисса проверила телегу — колёса, оси, постромки, — и делала это не спеша, с той обстоятельностью, которая отличает людей, знающих цену дороге. Она надавила на каждое колесо, проверяя, не шатается ли, подёргала постромки, заглянула под телегу, и я видела, как она вытерла руки о штаны, когда закончила: значит, всё было в порядке. Вивьен взяла с собой пустой мешок для покупок — сложенный аккуратно, он висел у неё на плече, — и небольшой кошель со своими сбережениями, которые она откладывала в дороге. Монеты в нём были не наши, но она сказала, что они ходовые, и я ей поверила: она знала, о чём говорила.

— Мы постараемся вернуться до вечера, — сказала я, стоя у калитки. Я говорила ровно, но в горле у меня пересохло, и я сглотнула, прежде чем продолжить. — Если задержимся, не ждите дотемна. Мало ли что: дорога, торговцы, очереди. Лучше мы придём позже, чем вы будете сидеть и волноваться.

— Мы с Иртасом присмотрим за домом, — сказал Грисс. Он стоял, скрестив руки, и в его позе была та спокойная надёжность, которая всегда меня успокаивала. — И за детьми. Езжайте, только будьте осторожны. Не берите лишнего, не спорьте с торговцами, не сворачивайте с дороги. И если что-то не так — возвращайтесь. Деньги — это деньги, а вы — это вы.

Телега тронулась — колёса скрипнули, оркосы фыркнули и пошли, — и мы выехали за ворота. Я обернулась, чтобы посмотреть на дом. Он стоял, утопая в зелени сада, — клумбы цвели, грядки зеленели, деревья шумели листвой, — а рядом наш новый дом, ещё без крыши, но уже почти готовый: стены поднялись, окна темнели проёмами, и в этом зрелище было что-то обещающее. Я смотрела на него и думала о том, сколько всего мы сделали и сколько ещё предстоит. Потом повернулась к дороге и почувствовала, как внутри меня смешиваются тревога и решимость. Тревога была за дом, за людей, за то, что может случиться в пути; решимость — за то, что мы должны сделать, и за то, что мы справимся. Впереди был город, торговцы, цены и долгая дорога. Но позади — дом, который мы строили, и люди, которые ждали нас с покупками. Мы не могли подвести их.

Глава 4

Дорога до города началась за нашим двором, за калиткой, где кончалась утоптанная тропинка — та самая, что мы протоптали за годы, — и начиналась широкая, песчаная дорога, ведущая в Пустые земли. Я сидела на телеге рядом с Ариссой, сжимая в руках пустой мешок, и чувствовала, как колёса мягко катятся по земле, поднимая лёгкую пыль. Пыль была тёплая, сухая, и она оседала на моих руках, на платье, на лице, и я не вытирала её — в дороге это было бесполезно. Позади, на тюках с сеном, устроилась Вивьен, и я слышала, как её плащ шелестит от ветра — тихо, мерно, как шелестит трава под ногами. Оркосы шли ровно, мерно, и этот ритм убаюкивал меня, хотя внутри нарастало беспокойство. Я знала этот ритм: он был как удар сердца, и он говорил, что мы движемся, что мы делаем то, что должны.

Первые часы вокруг нас простиралась пустота. Она лежала ровно, серая и тихая, как забытое место, — и в этой тишине было что-то, от чего хотелось говорить шёпотом. Земля была сухой, потрескавшейся, с редкими пучками жёсткой травы, которые ветер пригибал к земле, и трава шелестела, но не так, как шелестит лесная, а сухо, коротко, будто предупреждала. Ни деревьев, ни кустов, ни птиц — только небо и земля, сливающиеся на горизонте в одну бледную линию. Я смотрела на эту бескрайнюю пустоту, и мне казалось, что время здесь течёт иначе — медленно, тяжело, как густой мёд. Я думала о том, что когда-то здесь, наверное, была жизнь: трава, деревья, может быть, даже дома, — и теперь ничего не осталось, только песок и ветер. В груди шевелилась тихая тревога, но я старалась не думать о ней, а просто смотреть вперёд. Я смотрела на дорогу, на её песчаную ленту, уходящую вдаль, и считала шаги оркосов — раз, два, три, четыре, — и это помогало.

Ветер дул с севера, поднимая пыль, и я закрывала глаза, чтобы мелкие песчинки не попадали в лицо. Пыль скрипела на зубах, и я слизывала её языком — она была солоноватой, как соль. Арисса молчала, правя вожжами, её лицо было сосредоточенным — она смотрела на дорогу, но я видела, что она думает. Я не знала, о чём она думает — может быть, о запасах, или о том, сколько сможем купить на наши деньги, или о доме, который остался позади, — но я не спрашивала. Я смотрела на её руки, сжимающие вожжи, — на её пальцы, которые чуть подрагивали от напряжения, — на её профиль, на её губы, плотно сжатые, и чувствовала, как её молчание успокаивает меня — она знала эту дорогу, она вела нас, и это давало мне уверенность. Она ехала этой дорогой не раз и не два, и я знала: если она молчит, значит, всё идёт как надо.

— Долго ещё? — спросила я после долгого молчания, просто чтобы нарушить тишину. Голос мой прозвучал хрипло, и я откашлялась.

— Скоро будет лес, — ответила Арисса, указывая вперёд. Она не повернула головы, но в её голосе я услышала лёгкую улыбку. — Там дорога пойдёт веселее. Деревья, тень, ручей. И оркосы пойдут быстрее — они не любят пустоту, как и мы.

Я кивнула, хотя она не могла меня видеть, и снова уставилась вдаль. Пустые земли медленно сменялись редкими кустами — низкими, корявыми, они цеплялись за сухую землю, как пальцы, — затем низкорослыми деревьями, и наконец мы подъехали к краю леса. Я почувствовала, как воздух стал прохладнее — не резко, а постепенно, будто кто-то открыл дверь в другую комнату, — как запах пыли сменился запахом мха, прелых листьев и влажной земли. Этот запах был густым, живым, и я вдохнула его глубоко, до самого дна лёгких, и на мгновение у меня закружилась голова от того, как сильно он отличался от пустоты. Это было почти как возвращение домой — лес был живым, дышащим, и я с облегчением выдохнула, когда тень деревьев накрыла нас. Тень была прохладной, мягкой, и она легла на плечи, как чья-то заботливая рука.

Дорога сузилась — теперь по ней могли проехать две телеги, но не больше, — но была укатанной, и телега ехала по ней ровно, лишь изредка накреняясь на поворотах. Я вдыхала запах смолы и хвои, слушала, как ветер шевелит листву — этот звук был как тихий разговор, — и чувствовала, как напряжение постепенно отпускает меня. Оно уходило из плеч, из спины, из рук, и я поняла, как сильно устала за эти дни. Ветви деревьев склонялись над дорогой, создавая тенистый коридор, и солнечные лучи пробивались сквозь листву, рисуя на земле золотистые пятна. Пятна двигались, когда ветер качал ветви, и я смотрела на них, и мне казалось, что я вижу что-то живое.

— Красиво, — сказала я вслух, и Арисса чуть заметно улыбнулась. Её улыбка была едва видна, но я её поймала — уголок губ дрогнул, и в глазах появилось что-то мягкое.

— Лес всегда красив, — ответила она. — Особенно когда знаешь, что он даёт нам жизнь. Он даёт дрова, чтобы не мёрзнуть; травы, чтобы лечить; грибы и ягоды, чтобы есть; а иногда и дичь, чтобы не забыть вкус мяса. Лес — как человек: если с ним по-доброму, он ответит тем же. А если рубить без разбору — он отвернётся.

Я задумалась над её словами. Лес давал нам дрова, травы, грибы и ягоды, а иногда и дичь. Он был нашим союзником, и я чувствовала это особенно остро, когда мы ехали через него, оставляя позади пустоту. Я подумала о том, что мы, наверное, тоже стали частью этого леса — не в прямом смысле, а в том, что наша жизнь теперь связана с ним: мы берём у него и должны что-то давать взамен, хотя бы не жадничать.

Лес кончился так же внезапно, как начался. Впереди показались поля — ровные, зелёные, засеянные чем-то, что колыхалось на ветру, и я не сразу поняла, чем: то ли пшеницей, то ли ячменём, потому что издалека они были похожи, как похожи все злаки, пока не подойдёшь ближе. А на горизонте, на холме, я увидела крыши деревни. Маленькие дома, сараи, дымки из труб — тонкие, серые, они поднимались в небо и таяли в нём. Мы проехали через деревню — мимо деревянных домов с резными наличниками, мимо колодцев с воротами и цепями, мимо людей, которые останавливались и провожали нас взглядами. Я видела их лица: спокойные, любопытные, без враждебности. Они не останавливали нас, лишь кивали, как будто привыкли к проезжим. Одна женщина с ребёнком на руках улыбнулась нам, и я улыбнулась в ответ. Мальчишка, гнавший гусей, засмотрелся на оркосов и чуть не упал в канаву. Я почувствовала, что мы здесь чужие, но не лишние — и это было приятно.

За деревней дорога стала шире — она шла под уклон, а потом выпрямилась, — и впереди показался город. Он стоял на холме, окружённый стеной, с высокой башней и крышами разных цветов — красные, зелёные, серые, — и я увидела, как стена ловит утренний свет, и он скользит по ней, как по чешуе. Я почувствовала, как сердце забилось быстрее — не от страха, а от того особенного волнения, которое бывает перед чем-то большим и неизвестным. Город был шумным, многолюдным, пахло хлебом, мясом и дымом, и этот запах смешивался с ароматами пряностей и цветов, которые продавали у ворот. Я слышала голоса — громкие, разные, — скрип колёс, звон металла, лай собак, и всё это сливалось в один гул, от которого кружилась голова. Мы подъехали к воротам, миновали их без задержки — стражники лишь скользнули по нам взглядами, — и оказались на главной улице. Я оглядывалась по сторонам, впитывая каждую деталь — лавки с тканями, кузницы, телеги с овощами и фруктами, детей, бегущих по мостовой, — и чувствовала себя чужой в этом мире, но и любопытство разгоралось во мне с каждым шагом. Я смотрела на людей: они были разные — высокие и низкие, светлые и тёмные, — и никто из них не обращал на нас внимания, и в этом было что-то освобождающее.

Арисса остановила телегу у небольшой гостиницы, где у входа стояли привязанные лошади и оркосы. Гостиница была двухэтажная, с вывеской в виде кружки и с окнами, за которыми двигались тени. Она натянула вожжи, и оркосы остановились, тяжело дыша.

— Приехали, — сказала она, спрыгивая на землю. Она сделала это легко, привычно, и я позавидовала её уверенности.

Я слезла с телеги, и колени мои слегка дрожали — от долгой дороги, от тряски, от всего сразу. Я постояла немного, разминая ноги, и огляделась: мы были в центре, рядом с гостиницей, и вокруг кипела жизнь. Мы привязали оркосов у гостиницы — Грисс всегда говорил, что здесь их не обидят, потому что хозяин гостиницы сам держал оркосов, — и Арисса, не мешкая, направилась в сторону узких улочек, уходящих вглубь города. Я пошла за ней, чувствуя, как мои ноги привыкают к твёрдой мостовой после долгой дороги. Мостовая была из камня, гладкая, и шаги по ней звучали иначе, чем по земле. Вивьен, лёгкая и бесшумная, ступала рядом, и её светлые глаза внимательно оглядывали ряды лавок, вывесок, телег с товарами. Она ничему не удивлялась — она смотрела, как смотрит человек, который знает, что ищет.

— Сначала за мукой, — сказала Арисса уверенно, сворачивая за угол. Она шла быстро, и я едва поспевала за ней. — Тут недалеко есть одна лавка, где торгует старый гном. Он не обманывает и цены держит честные. Я знаю его много лет: он ворчит, но товар у него всегда хороший. Мука у него сухая, не отсыревшая, и мыши в мешках не заводятся — он сам следит.

Мы прошли мимо нескольких домов с резными наличниками — на них были вырезаны цветы и птицы, и я на мгновение задержала взгляд, подумав о том, что когда-нибудь и наш новый дом украсят такие же, — мимо кузницы, где звенел молот, и остановились у небольшой, но опрятной лавки с вывеской, на которой было изображено поле с пшеницей. Вывеска была вырезана из дерева и раскрашена, и колосья на ней были такими спелыми, что казалось, вот-вот упадут зёрна. Внутри пахло зерном, сухими травами и деревом — этот запах был тёплым, сытным, и он сразу говорил о том, что здесь торгуют честно. За прилавком стоял коренастый гном с седой бородой, заплетённой в косичку, и очками на кончике носа. Он был невысок — мне по плечо, — но широк в кости, и его руки, лежавшие на прилавке, были большими и сильными, как у кузнеца. Он узнал Ариссу и широко улыбнулся, и от этой улыбки его лицо стало почти молодым.

— Арисса! Давно тебя не было. Опять запасаешься на зиму? — Он сказал это громко, обрадованно, и я поняла, что он действительно рад её видеть, а не просто изображает гостеприимство.

— Опять, — ответила она, кладя на прилавок мешок. — Дай мне муки — лучшей, какой есть. И крупы — пшено и овсянку. И если есть горох, тоже возьму. И соль, если у тебя хорошая. И ещё — что-нибудь, что долго хранится: сухари, может быть, или вяленое.

Гном проворно засуетился, взвешивая и отмеряя. Он двигался быстро, несмотря на свою коренастую фигуру, и его руки уверенно двигались — он зачерпывал муку из мешка, высыпал её на весы, потом в наш мешок, и всё это без единой лишней задержки. Я смотрела, как он завязывает мешки — верёвкой, крепко, с двойным узлом, — и ставит их на прилавок. Пахло свежей мукой, и я чувствовала, как внутри меня разливается тепло — это был запах дома, запах хлеба, который мы сможем испечь. Я представила, как мы вернёмся, как развяжем мешки, как замесим тесто, и как весь дом наполнится этим запахом — тёплым, живым, настоящим.

Вивьен отошла к полке с тканями, которую я заметила в углу лавки. Там лежали рулоны — серые, белые, коричневые, — и она провела по ним рукой, как проводят по чему-то живому. Гном, заметив её интерес, сказал:

— Ткани у меня тоже есть, если надо. Лён, шерсть, немного хлопка. Лён свой, местный, шерсть от наших овец, а хлопок привозной, но хороший. Если возьмёшь много — уступлю.

Вивьен провела пальцами по рулону льняной ткани — медленно, с той нежностью, с какой касаются чего-то дорогого, — и я видела, как её глаза оживились. Она посмотрела на ткань на свет, проверила её на ощупь, потом отогнула край и посмотрела на изнанку, и я поняла, что она знает, что делает.

— Хорошая ткань, — сказала она тихо. Она говорила негромко, но в её голосе слышалось одобрение, и я поняла, что она знает толк в тканях. — Мягкая, плотная. Из неё можно сшить и рубашки, и постельное. И края ровные — значит, ткали на совесть, а не тяп-ляп. Такую ткань и через десять лет не стыдно будет показать.

Мы купили муку, крупу, горох и два больших рулона льна. Гном завернул ткань в бумагу, перевязал верёвкой, и мы вышли из лавки. Мешки оказались тяжёлыми — я взяла один, Арисса другой, а Вивьен несла рулоны, — и мы едва дотащили их до телеги. Я чувствовала, как руки наливаются тяжестью, как спина ноет, но в этой тяжести было что-то приятное: это был вес запасов, вес будущего. Арисса оставила всё в телеге, прикрыв холстиной — холстина была старой, но чистой, и она натянула её так, чтобы ни один мешок не остался под открытым небом, — и мы пошли дальше, к другой лавке, за маслом и консервами.

Эта лавка находилась на соседней улице, у самой стены. Стена была старая, каменная, и от неё тянуло холодом, но внутри лавки было тепло. Здесь пахло маслом, уксусом и приправами — этот запах был густым, пряным, и он щекотал нос. Торговала женщина с добрым лицом, и Арисса, перебросившись с ней парой слов — о погоде, о дороге, о том, что зима будет ранняя, — выбрала несколько глиняных горшков с маслом — они были тяжёлые, полные, и масло в них было золотым, — и деревянные бочонки, которые, как она объяснила, содержали солёные и копчёные продукты — своего рода консервы, которые можно было хранить долго. Женщина улыбалась, взвешивая, и я видела, что Арисса ей доверяет, а это было немало.

— Это нам пригодится зимой, — сказала Арисса, ставя бочонки в телегу. Она делала это аккуратно, чтобы не повредить, и я видела, что она довольна покупками. — Если погода будет плохая, мы не всегда сможем ходить в лес. А так — откроем бочонок, достанем рыбу или мясо, и будет у нас ужин без хлопот.

Последней была лавка с посудой. Она оказалась в самом конце главной улицы, у старой колокольни — колокольня была высокая, каменная, с колоколом, который молчал, но, казалось, помнил, как звонил когда-то, — и я зашла внутрь и остановилась, поражённая обилием глиняных тарелок, кружек, горшков, кувшинов и мисок. Они стояли на полках, ровными рядами, и свет, падавший из окна, делал их похожими на что-то драгоценное. Вивьен сразу же устремилась к полкам, перебирая глиняные тарелки — она брала их в руки, поворачивала, смотрела на свет, проверяла, нет ли трещин, — и я заметила, с какой любовью она касается каждой, оценивая её вес и качество. Она была не просто покупателем: она была мастером, который знает, что нужно для работы.

— Нам нужно, чтобы на всех хватило, — сказала я, подходя к прилавку, где стоял пожилой человек с усталыми, но добрыми глазами. Он был худой, с длинными пальцами, и я подумала, что такие пальцы, наверное, хорошо держат глину — может быть, он сам лепил эту посуду, а не просто продавал.

— Возьмём набор на двенадцать существ, — сказала Арисса, поднимая стопку тарелок. Она держала их уверенно, не боясь уронить, и я видела, что она уже всё посчитала в уме. — И ещё несколько горшков для похлёбки. И кружки — штук пятнадцать, потому что дети бьют, а без кружек не обойтись.

Мы купили тарелки — глубокие и мелкие, — глубокие миски, глиняные кружки, пару кувшинов и три горшка разного размера. Всё это аккуратно упаковали в солому — продавец делал это сам, не доверяя нам, и я поняла, что он боится, как бы мы не побили его товар, — и уложили в телегу, стараясь, чтобы не билось. Солома была сухая, золотистая, и она шуршала под пальцами, и от неё пахло полем. Когда мы закончили, солнце уже клонилось к закату, и город наполнился золотым светом — тёплым, мягким, он ложился на стены, на крыши, на мостовую, и всё вокруг стало похожим на что-то из сна. Мы стояли у телеги, смотрели на наши покупки — мешки, бочонки, свёртки, — и я чувствовала, как усталость, смешанная с удовлетворением, наполняет меня. Усталость была в ногах, в спине, в руках; удовлетворение — где-то глубже, в груди, и оно было сильнее.