Хранительница Пустых земель

Надежда Соколова

Хранительница Пустых земель

Глава 1

Утро началось с того, что Иртас вышел из кузницы и громко объявил за завтраком:

— Мне нужен уголь. И металл. Без них я не могу работать.

Он стоял в дверях, огромный, с закатанными рукавами, в которых виднелись его большие, сильные руки — руки, привыкшие к тяжести молота, покрытые сетью старых ожогов и мозолей, которые уже давно стали частью его кожи. От него пахло дымом и раскалённым железом, и этот запах, казалось, впитался в каждую нитку его одежды. Я видела, как ему не терпится начать, как его глаза горят тем особым светом, который бывает у мастеров, когда они чувствуют, что могут сделать что-то настоящее, — и в этом свете было столько жизни, столько голодной жажды работы, что я невольно залюбовалась им, забыв про ложку в руке.

— Угля почти нет, — продолжал он, и голос его звучал глухо, с той досадой, которая бывает у человека, вынужденного просить то, что он привык добывать сам. — А без него горн не разгорится как следует. Я вчера весь вечер провозился с последними углями — они едва дали жар, железо осталось красным, но не побелело, и я не смог взяться за работу как надо. И металл — куски, что я привёз, уже почти кончились. Осталось совсем немного, на пару подков, и всё. Если мы хотим делать инструменты, ковать подковы и лопаты, нам надо купить запасы.

Он вытер лоб тыльной стороной ладони, хотя утро было прохладным, и я поняла, что он уже успел разжечь горн и разочароваться в нём. В его голосе слышалась не просьба, а скорее требование — он не умел просить иначе, потому что работа была для него не просто делом, а способом дышать.

Грисс кивнул, доедая кашу и вытирая рот тыльной стороной ладони — той же самой, которой только что держал ложку, и я отметила про себя, что надо будет подать ему чистую тряпицу. Он не спешил с ответом, и я знала почему: он взвешивал, считал в уме, прикидывал, хватит ли денег, выдержит ли телега, не придётся ли экономить на чём-то другом. Тень заботы пробежала по его лицу, но он быстро спрятал её за спокойной уверенностью.

— Мы поедем в город. Я, Келл и ты — втроём. Телега выдержит, если не перегружать. Дорога туда — полдня, обратно столько же, если не задерживаться. Купим уголь, сколько влезет, и металл — у старого Хорна, я знаю, у него всегда припасено хорошее железо. Может, ещё и гвоздей прихватим, у нас кончаются.

Арисса подняла голову от горшка, в котором она помешивала травяной настой. Пар поднимался над её руками, и в этом пару её лицо казалось мягче, чем было на самом деле. Она посмотрела на Грисса, потом на Иртаса, потом на меня — и в её взгляде я прочитала не тревогу, а скорее привычную осторожность женщины, которая слишком хорошо знает, что дорога может преподнести всякое.

— А если вы не вернётесь до темноты? Нам волноваться? — спросила она, и голос её дрогнул, хотя она старалась говорить ровно. Она помешала настой ещё раз, медленнее, словно это движение помогало ей успокоиться. — Мало ли что. Осенью темнеет быстро, а дорога через лес неспокойная. Я не хочу сидеть тут и гадать, где вы пропали.

— Не волнуйся, — ответил Грисс. Он поднялся из-за стола, и я увидела, как он расправил плечи, словно сбрасывая с них тяжёлый груз. — Мы поедем с утра пораньше и вернёмся засветло. Я не хочу оставлять вас здесь одних дольше, чем нужно. Обещаю: как только стемнеет — мы уже будем дома. И потом, с нами Келл, а он, если что, не даст нас в обиду.

Он сказал это с лёгкой улыбкой.

Я заварила травы — те самые, что мы собирали в конце лета, сушили на солнце и хранили в холщовых мешочках, — и их горьковатый запах смешался с запахом дыма от кузницы. Нарезала хлеб, ещё тёплый, с хрустящей коркой, и сушёное мясо, которое мы берегли для особых случаев, собрала всё в чистую тряпицу, стараясь, чтобы ничего не помялось, и сунула в мешок. Руки делали привычное дело, а голова была занята другим: я думала о том, что в городе надо будет ещё зайти к торговцу солью, и о том, что телегу надо бы проверить — не разболталось ли колесо, и о том, что Келл в последние дни какой-то слишком тихий.

Келл молчал, но я видела, как он проверяет нож на поясе — вытащил, провёл большим пальцем по лезвию, проверяя остроту, и удовлетворённо кивнул, — и поправляет лямку сумки, которая уже лежала у двери, готовая к дороге. Он всегда говорил мало, но в его движениях была та особая готовность, которая появляется у людей перед дорогой: всё лишнее отброшено, всё нужное под рукой, и в глазах — спокойная собранность, которая не имеет ничего общего с суетой. Я знала, что он уже мысленно прошёл весь путь — до города, по улицам, мимо лавок, и обратно, — и что он готов ко всему, что может случиться в этом пути.

Я затянула мешок, поставила его у двери рядом с сумкой Келла и выпрямилась. Утро только начиналось, но мне казалось, что день уже перевалил за середину — столько всего было в этих коротких минутах: и просьба Иртаса, и молчаливое согласие Грисса, и тревога Ариссы, и тихая готовность Келла. Я посмотрела в окно: небо было серым, обещая дождь, и я подумала, что надо будет захватить плащ — на всякий случай.

— Вот, — сказала я, протягивая Гриссу сумку с едой. — Хлеб, мясо, немного сыра. Воды я налила в бурдюк. Хватит на весь день.

Сумка была ещё тёплой от хлеба, который я достала из печи совсем недавно, и я на мгновение задержала её в руках, чувствуя под пальцами грубую ткань и мягкую тяжесть внутри. Мне хотелось сказать ещё что-то — что-то важное, что обычно говорят в дорогу, — но слова казались слишком простыми, а может, слишком большими для этого утра. Я посмотрела Гриссу в глаза и увидела в них ту спокойную уверенность, которая всегда меня успокаивала, и это было лучше любых слов.

Грисс взял сумку, закинул её в телегу — она мягко шлёпнулась на дно, рядом с мешками, — и похлопал по мешкам, которые мы приготовили заранее. Они лежали аккуратно сложенные, серые, из плотной мешковины, и от них пахло пылью и сухим сеном.

— Пустые мешки для угля, — пояснил он, и я услышала в его голосе нотку деловитости, которая всегда появлялась у него перед дорогой. — Если найдём хороший, возьмём много. У Хорна уголь всегда отменный — крепкий, не крошится, даёт жар ровный. Я знаю, что говорю: прошлой зимой мы брали у него, и я не пожалел ни разу.

— Золото взяли? — спросила Арисса, подходя ближе и заглядывая в телегу.

— Взяли, — ответил Грисс, и я заметила, как он прикоснулся к поясу, где висела кожаная сумка — прикоснулся не для того, чтобы проверить, а скорее из привычки, как прикасаются к тому, что дорого. — Пять золотых монет, как договаривались. Должно хватить. Я ещё вчера вечером пересчитал их трижды, и всё равно пересчитаю ещё раз по дороге, чтобы не думалось.

Иртас уже сидел на облучке, пробуя вожжи на ощупь. Его большие руки, привыкшие к молоту, сейчас мягко перебирали ремни, и в этом движении была та же уверенность, что и в его работе. Оркосы стояли смирно, изредка фыркая и переступая с ноги на ногу, и их тёплое дыхание поднималось в прохладном утреннем воздухе лёгкими облачками.

— Я в кузнице всё подготовил, — сказал он, поворачиваясь к нам. — Горн чищен, наковальня на месте, вода для закалки свежая. Я вчера дотемна вычищал горн от старой золы — знаете, там столько накопилось, что дышать было нечем. Как только привезу уголь, сразу начну. Не хочу терять ни часа. Каждая минута без работы — это как пустой горн: холодно и тоскливо.

— Успеется, — усмехнулся Грисс, запрыгивая в телегу. — Сначала надо доехать, потом разгрузить. Ты, Иртас, слишком торопишься. Дорога сама диктует свой шаг, и не надо его перепрыгивать.

Я стояла у калитки и смотрела, как телега удаляется по дороге. Оркосы шли ровно, не спеша, и пыль поднималась за колёсами лёгким облаком — серым, почти невесомым в утреннем свете. Грисс махнул мне рукой — широко, как он всегда махал, — я помахала в ответ, и вскоре телега скрылась за поворотом. Я стояла ещё немного, слушая, как затихает скрип колёс, и почему-то мне казалось, что этот скрип я буду слышать весь день, даже когда он давно умолкнет.

День тянулся медленно. Я занималась грядками — рыхлила землю вокруг поздней капусты, выпалывала сорняки, которые всё ещё цеплялись за тепло, — и перебирала травы, раскладывая их по мешочкам и вдыхая их сухой, горьковатый запах. Руки делали привычное дело, но глаза то и дело обращались к дороге, и я ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому звуку: не скрипнут ли колёса, не покажется ли облако пыли над поворотом. Арисса несколько раз выходила на крыльцо и, приставив ладонь к глазам, вглядывалась вдаль. Солнце уже перевалило за полдень, потом начало клониться, и тени стали длиннее, а её лицо — тревожнее.

— Долго что-то, — сказала она под вечер. Голос её прозвучал тихо, почти шёпотом, и я поняла, что она боится произносить это громко, словно громкие слова могут сделать беду настоящей.

— Дорога не близкая, — ответила я, хотя сама уже начинала беспокоиться.

Внутри у меня всё сжималось, и я уговаривала себя, что всё в порядке, что они просто задержались у Хорна, что телега с грузом идёт медленнее, чем порожняя. Но уговоры не помогали, и я поймала себя на том, что смотрю на дорогу, уже не отрываясь, забыв про травы и грядки.

Солнце уже клонилось к закату, когда мы услышали скрип колёс и тяжёлое дыхание оркосов. Этот звук я узнала бы из тысячи — он был совсем другим, не порожним: телега шла с трудом, тяжело, и оркосы дышали глубоко, с усилием. Я выбежала на крыльцо с фонарём — хотя было ещё светло, но руки сами схватили его, — и Арисса вышла следом, и мы обе встали у калитки, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Телега медленно подъезжала к калитке, и я увидела, что она нагружена до отказа — мешки громоздились друг на друге, верёвки натянулись, а борта просели под тяжестью. Колёса вязли в мягкой земле, и оркосы шли медленно, низко опустив головы, но всё же шли — упрямо и ровно.

— Есть! — крикнул Грисс, спрыгивая на землю. Голос его был хриплым от дорожной пыли, но в нём звенела радость, и я увидела, как усталость на его лице сменилась чем-то другим — облегчением, гордостью, может быть, и тем, и другим сразу. — Уголь. Целых шесть мешков! Хорн сказал, что это лучший уголь, какой у него был, и я ему верю — сам отбирал.

Келл уже отвязывал верёвки — молча, быстро, привычными движениями, — а Иртас, не дожидаясь, пока телега остановится, соскочил с облучка и подошёл к первому мешку. Он положил на него руку — тяжело, по-хозяйски, — и я увидела, как его лицо осветилось той самой радостью, которую я заметила утром, когда он говорил о работе.

— Дай посмотрю, — сказал он, развязывая мешок и заглядывая внутрь. Он взял кусок угля, повертел в руках, понюхал и улыбнулся — и в этой улыбке было столько же радости, сколько у ребёнка, которому дали долгожданную игрушку. — Хороший. Твёрдый, чистый. Будет гореть долго и жарко. Я такие куски узнаю с первого взгляда: они не крошатся в руках, не оставляют слишком много сажи и дают тот ровный, глубокий жар, от которого железо само просит молота. С таким углём можно и подкову выковать, и клинок, и всё, что душа пожелает.

Он поднёс кусок к лицу, вдохнул его запах — сухой, землистый, с лёгкой горчинкой, — и я увидела, как его плечи расслабились, словно с них свалилась невидимая тяжесть. Все эти дни, пока он ждал, пока работа стояла, он держался ровно, но я знала: без дела он не находил себе места. Теперь дело было у него в руках.

— Мы взяли шесть мешков, — сказал Грисс, хлопая ладонью по одному из них. Мешок отозвался глухим, плотным звуком, и по этому звуку я поняла, что он полон до самого верха, без пустот и без обмана. — Продавец уступил, потому что взяли оптом. Сказал, такого угля в городе мало, но нам повезло — его только привезли. Мы пришли как раз вовремя: ещё бы день-другой, и его разобрали бы другие кузнецы. Я, честно говоря, не ожидал, что так выйдет, — думал, придётся ехать к другому, а то и вовсе возвращаться с пустыми руками.

Он говорил это с той спокойной гордостью, которую я так хорошо знала: он никогда не хвастался, но и не скрывал, когда дело было сделано хорошо. Я видела, как он устал — в его глазах залегла дорожная пыль, плечи чуть опустились, — но под этой усталостью было удовлетворение, и оно было сильнее.

— А металл? — спросила я, подходя ближе. Я старалась говорить ровно, но в голосе всё равно прозвучала тревога: без металла уголь был только половиной дела, и я хотела знать, что вторая половина не потеряна.

— Металл привезут на той неделе, — ответил Иртас, ставя мешок на землю и вытирая руки — они стали серо-чёрными от угольной пыли, и он вытер их о штаны, не задумываясь. — Торговец обещал подобрать партию: железо, немного стали, может быть, медь. Мы заплатили задаток, и он привезёт всё сам на своей повозке. Сказал, что если всё сложится, то к концу недели уже будет у нас. Я бы, конечно, хотел сегодня, но что поделаешь: хороший металл не валяется на дороге.

— Сколько заплатили? — спросила Арисса, с любопытством заглядывая в телегу. Она старалась казаться беспечной, но я слышала в её голосе ту же озабоченность, что и у меня: она считала не из жадности, а из желания знать, что у нас осталось

— Почти всё золото, что было, — признался Грисс. Он сказал это просто, без оправданий, и я поняла, что он уже всё обдумал и принял решение. — Но оно того стоило. Уголь и металл — это то, что нам нужно, чтобы работать зимой и не зависеть от случайных находок. Я не хочу, чтобы Иртас опять сидел без дела и ждал, пока кто-то привезёт ему кусок железа. Мы вложили деньги в работу — а работа прокормит нас лучше, чем золото в сундуке.

Мы принялись разгружать. Келл и Грисс перенесли мешки в кузницу — по одному, тяжело ступая, — я помогала светить фонарём, а Иртас заносил их внутрь и укладывал вдоль стены, аккуратно, как драгоценность. Каждый мешок он ставил на своё место, поправлял, чтобы не кривился, и я заметила, что он делает это не как с грузом, а как с чем-то живым, что требует заботы. Я стояла в дверях кузницы и смотрела, как они работают, как в полумраке мелькают их тени — большие, спокойные, — как пахнет углём и дорогой. Этот запах смешивался с запахом остывающего горна и старого железа, и мне казалось, что сама кузница оживает, что она ждала этого дня так же, как и Иртас

Когда последний мешок был на месте, Иртас выпрямился, оглядел стену, уставленную мешками, и я увидела, как он провёл рукой по одному из них — легко, почти нежно. Я поняла: это было не просто сырьё, это было начало. Начало работы, начало зимы, начало чего-то нового для всего нашего дома.

— Теперь, — сказал Иртас, когда последний мешок был на месте, — мы можем начинать ковать по-настоящему. Я сделаю вам лопаты, ножи, подковы для оркосов. А потом — что ещё придумаете. Я сделаю всё, что нужно этому дому. Я давно ждал этого дня — и вот он пришёл.

Вечером мы сидели за столом на свежем воздухе. Дети уже спали, и только свет лампады освещал наши лица — тёплый, дрожащий, он выхватывал из темноты то руки, то глаза, то край стола, и всё остальное тонуло в мягком сумраке. Грисс держал кружку с чаем и молча смотрел на огонь — он всегда так делал, когда был доволен, и слова ему были не нужны. Келл сидел чуть в стороне, но я видела, что он улыбается — редко, но искренне, и эта улыбка была дороже любых слов. Иртас рассказывал о своих планах, о том, что он сделает в кузнице в первую очередь: сначала лопаты, потому что земля ждёт; потом ножи, потому что старые уже стёрлись; потом подковы, потому что оркосы скоро понадобятся на осенней дороге. Он говорил тихо, но в его голосе была та уверенность, которая появляется у человека, знающего своё дело. Я слушала его и чувствовала, как тревога этого дня — долгая, тянущая, — наконец отпускает меня, и на её место приходит спокойствие. Мы сделали то, что должны были сделать. А остальное — дело рук и времени.

— Завтра я начну с лопаты, — говорил он. — У нас есть хорошее железо, я подкую его, и она будет служить годами. Я знаю, как взяться за дело: сначала разогрею горн, дам углю разгореться до белого жара, потом положу железо на наковальню и буду бить, пока оно не станет мягким, как глина. А потом — подковы. Оркосы растут, им нужна хорошая защита. Я прикинул уже: на передние ноги пойдёт потолще, на задние — потоньше, чтобы не тяжело было. Они у нас животные сильные, но и им нужен уход, как всякому живому существу.

Он говорил это, глядя в огонь, и я видела, как в его глазах отражаются угли — маленькие, красные, живые. Мне казалось, что он не просто рассказывает, а видит всё это перед собой: и горн, и раскалённое железо, и первые удары молота, которые разбудят кузницу после долгого молчания. В его голосе была та особенная неторопливость, с которой мастера говорят о работе, когда она ещё впереди, — неторопливость человека, который знает, что каждое движение будет верным, потому что руки помнят.

Мы сидели в тишине, смотрели на огонь, на звёзды, на свежий воздух, который пах летом и надеждой. Ночь была ясная, безветренная, и звёзды висели низко, крупные, словно кто-то рассыпал их по тёмному небу щедрой рукой. Где-то вдалеке стрекотали кузнечики, и этот звук был таким привычным, таким домашним, что я почти не замечала его — он был частью тишины, как дыхание спящих детей за стеной. Огонь в лампаде чуть подрагивал, и по лицам сидящих пробегали лёгкие тени; я смотрела на них — на Грисса, спокойного и тёплого, на Келла, молчаливого и надёжного, на Иртаса, который весь был устремлён в завтрашний день, — и думала о том, как странно и просто устроена жизнь: вот мы сидим, усталые и довольные, и ничего особенного не происходит, но именно из таких вечеров и складывается то, что потом называешь домом.

Я чувствовала, как этот день укладывается в нашу общую историю — день, когда мы купили уголь, чтобы разжечь огонь, который согреет нас зимой и позволит нам работать. Я знала, что буду вспоминать его потом — может быть, холодным утром, когда кузница будет гудеть от работы, а может быть, ещё через много лет, когда всё это станет далёким и дорогим. И ещё я думала о том, что счастье — это не что-то большое и громкое, а вот такие тихие минуты, когда все живы, все вместе, и впереди есть дело, которое ждёт твоих рук. Я протянула руку и коснулась плеча Грисса — просто так, ничего не говоря, — и он накрыл мою ладонь своей, тёплой и шершавой, и мы сидели так, молча, и огонь тихо горел, и звёзды тихо светили, и ночь была доброй.

Глава 2

День выдался солнечным и тёплым. Лёгкий ветерок шевелил листья молодых деревьев — тех самых, что мы посадили вдоль дорожки три года назад и которые теперь уже вытянулись мне по плечо, — а от влажной после утренней росы земли поднимался свежий, пряный запах лета. Этот запах был сложным, многослойным: в нём смешивались и нагретая зелень, и сырая почва, и что-то сладковатое от цветущих трав, и я вдыхала его полной грудью, чувствуя, как он наполняет меня покоем. Я решила прогуляться по заднему двору, чтобы полюбоваться тем, что мы вырастили и обустроили своими руками. Времени было немного — скоро надо было приниматься за дела, — но мне хотелось хоть ненадолго задержать это утро, растянуть его, как растягивают удовольствие от первого глотка воды в жаркий день

Грядки зеленели ровными рядами — лук уже выбросил свои перья, горох вился по прутьям, которые Грисс вкопал ещё в начале весны, а молодые ростки моркови и свёклы набирали силу, и их бледно-зелёные листочки блестели на солнце, словно смазанные маслом. Я остановилась и провела пальцами по тёплой верхушке лука, вдыхая его острый, прохладный запах. Земля под ногтями осталась чёрная, мягкая, и я не стала её стряхивать — пусть будет, это была хорошая земля, живая. Всё росло, всё жило, и я чувствовала, как внутри меня разливается то особое тепло, которое даёт только созидание. Я подумала о том, сколько всего мы перекопали, сколько семян посадили, сколько раз поливали эти грядки в засуху, таская воду вёдрами от колодца, — и вот теперь земля отвечала нам, тихо и щедро, как отвечает человек, которому сделали добро. Я стояла и слушала, как гудят пчёлы над горохом, и мне казалось, что я слышу, как растёт каждая травинка.

Я прошла дальше, к клумбам. Ромашки и васильки, которые мы посадили весной, цвели уже полным ходом, привлекая шмелей и бабочек — тяжёлых, бархатных, они перелетали с цветка на цветок, и их крылья мерцали в солнечном свете. Линира каждый день поливала их, и теперь они стояли нарядные, чуть качаясь на ветру, и я подумала, что надо будет сказать ей спасибо: она делала это не по обязанности, а потому что любила смотреть, как раскрываются бутоны. Я остановилась возле большой клумбы у забора, где росли жёлтые и оранжевые цветы, похожие на маленькие солнца, и задержала взгляд. Они были такие яркие, такие простые и такие радостные, что я невольно улыбнулась. В этой клумбе не было ничего особенного — просто цветы, посаженные вдоль забора, — но в ней было что-то, отчего хотелось стоять и смотреть, и я стояла, забыв, куда шла.

От клумб я пошла дальше, к старому пню, где мы когда-то нашли первый сундук. Пень уже почти сравнялся с землёй, оброс мхом и травой, и только по тёмному кругу трухлявой древесины можно было угадать, что здесь когда-то было дерево. Трава там была высокой, зелёной, и я брела по ней, рассеянно разглядывая землю под ногами — просто так, без всякой цели, как бродят, когда никуда не спешат. Память сама вернула меня в тот день: как мы нашли сундук, как боялись открыть его, как потом радовались, как делили то, что внутри. С тех пор многое изменилось, и всё же что-то осталось прежним — вот эта земля, вот этот пень, вот это небо над головой. И тут, не знаю отчего, мне пришло в голову пошутить. Может быть, от избытка тепла, от того чувства, которое бывает, когда всё хорошо и хочется улыбнуться; а может быть, просто потому, что тишина была такой полной, что её захотелось нарушить.

Я остановилась, положила руки на бёдра, улыбнулась и сказала в пустоту, глядя на землю:

— Ну, если здесь есть ещё один клад, укажи мне место.

Тишина. Ветер — лёгкий, тёплый, он прошёл по траве, и трава зашептала что-то своё, неразборчивое. Я уже хотела усмехнуться собственной выдумке и пойти дальше, но что-то меня удержало — какое-то смутное чувство, похожее на то, когда знаешь, что забыл что-то важное, но не можешь вспомнить что именно. Я постояла ещё мгновение, прислушиваясь к себе, и вдруг заметила, что прямо в нескольких шагах от меня, на ровной, ничем не примечательной земле, появился небольшой бугорок. Он был совсем невысокий, едва заметный, и если бы не игра света и тени, я бы, наверное, прошла мимо. Но трава на нём лежала иначе — не так, как вокруг, — и это меня насторожило. Я подошла ближе и увидела, что из земли торчит тёмный край чего-то непонятного — не камень, не корень, а что-то гладкое, с ровным краем. Я присела на корточки — колени хрустнули, и я отметила про себя, что старею, — потянула за него, и из земли выскользнул старый, потёртый кошель. Он вышел легко, словно земля сама его отдала, и я на мгновение замерла, держа его в руках и не веря, что это происходит наяву.

Он был кожаным, тёмно-коричневым, с потрескавшейся поверхностью и стёртыми краями. Кожа была жёсткой, почти одеревеневшей от времени, но я чувствовала, что внутри что-то есть — что-то тяжёлое, плотное, оно перекатывалось внутри при каждом моём движении и глухо, сдержанно позвякивало. Я провела пальцами по трещинам — их было много, они покрывали кожу сетью, как морщины покрывают лицо старого человека, — и подумала о том, чьи руки держали этот кошель раньше, кто его прятал и почему. Меня охватило странное чувство: я не боялась, нет, но я ощущала, что прикоснулась к чему-то, что было здесь задолго до нас. Я развязала тесёмку — она поддалась не сразу, узел затянулся от времени, и мне пришлось повозиться, — заглянула внутрь — и у меня перехватило дыхание. На мгновение мне показалось, что я вижу не то, что есть, что это игра света или моё воображение, но нет — это было наяву.

Кошель был до краёв наполнен монетами. Они лежали плотно, тяжело, одна к одной, без всяких мешочков и разделителей, и я видела, что это не просто старые монеты — это были монеты разных эпох: медные, тёмные от времени, покрытые зеленоватой патиной; серебряные, тускло поблёскивающие даже в тени, с мягким, благородным блеском; и золотые, редкие, но ощутимо весомые, они лежали на самом дне и словно светились изнутри. Я высыпала их на ладонь — рука сразу отяжелела, и я едва удержала всё, — на вид они были древними, с изображениями птиц, деревьев, незнакомых знаков, которые я не могла прочесть, но я чувствовала, что в них нет порчи, они настоящие и, судя по весу, полновесные. Одна монета выскользнула и упала в траву, и я долго искала её, стоя на коленях, пока не нашла — она лежала, блестя, как маленькое солнце, и я подумала о том, что вот так же когда-то кто-то другой искал её в траве, и не нашёл, и оставил здесь на долгие годы.