Мастер

— Эй, мастер! Открывай!

Ника опустила ложку в миску. Пальцы задрожали, и она зажала их между коленями.

— Сиди, еда твоя, — сказал я. — Сейчас поговорю с ними.

— А если…

Она замолчала. Я остановился возле кухонной двери.

— Выход ты знаешь. Запирать тебя здесь не буду. Но снаружи сейчас Грач, лучше дождись меня.

Ника смотрела мне в лицо, потом медленно кивнула.

В коридоре я застегнул куртку, проверил карман с бумагами. Надо сначала выслушать, кто пришел и чего требует. Драться я сегодня уже попробовал, теперь хотелось обойтись разговором.

У скрытой двери прислушался.

— Я помощник смотрителя, — произнес незнакомый мужчина. — Откройте фургон.

Грач заговорил сразу вслед за ним:

— Он девку сюда привел. Я своими глазами…

— Ты помолчи, — оборвала его Веста.

Она все еще была рядом. Я нажал на ручку и вышел в тамбур. Из кухни донесся тихий звон ложки: Ника все-таки взялась за еду.

Я закрыл внутреннюю дверь, повернул ключ и опустил планку над замком. Подвинул ящик на место, сверху положил парусину. Оглядел тесный отсек: скамья, мешок с остатками покупок, сумка Хорвана. Ничего лишнего.

Снаружи опять ударили.

— Открывай. Покажешь, где беглянку спрятал.

Я взялся за засов. Через стенку, за моей спиной, Ника сидела у теплой печи с миской каши. Я велел ей дождаться меня.

— Слышу, — ответил я. — Руки от двери уберите.

И отодвинул засов.

Глава 3

Я отодвинул засов и открыл дверь. Грач стоял совсем близко к подножке. Возле него переминался сухощавый мужчина в короткой куртке, застегнутой до подбородка. Сапоги у него были грязные, зато воротник чистый, подшитый светлой тканью. Веста держалась поодаль, у заднего колеса, и поправляла ремень сумки.

— Ну наконец-то, — сказал Грач и потянулся к дверце. — Вылезай.

Я убрал его руку с края и остался в проеме.

— Ты пока постой.

Мужчина в застегнутой куртке поднял подбородок.

— Я помощник смотрителя. На тебя жалоба поступила. Чужую работницу укрываешь.

— Как вас зовут?

Он помедлил, глянул на Грача.

— Савр.

— Доброго имени, Савр. Что хотите?

— Фургон осмотрим.

Я чуть отступил, давая заглянуть внутрь. Сбоку стоял ящик, на скамье лежала дорожная постель, возле порога — мешок с покупками. Скрытая дверь была закрыта. За гладкой стенкой, в кухне, оставалась Ника.

Грач привстал на носки.

— За тюками смотри. Вон там, у бочки.

Я едва не обернулся. Никакой бочки в тамбуре не было, тюков тоже. Я видел свой мешок, свернутую парусину, ремень на скамье. Грач между тем ткнул пальцем мне за плечо:

— Под серым пологом еще глянь.

Савр наклонил голову, приглядываясь туда же. Полог он, судя по всему, тоже видел.

У меня похолодели пальцы. Я крепче взялся за косяк и задел большим пальцем две мелкие насечки возле петли. Перед глазами на миг потемнело, а потом вместо Грача оказался Хорван.

Живой. В дорожной куртке, с закатанными рукавами.

Он стоял снаружи фургона, а я — по эту сторону порога. Только руки были меньше и без свежих ожогов. Хорван положил на скамью красный лоскут, спустился на землю и велел посмотреть, видно ли его с улицы.

Лоскут исчез. На его месте лежала пыльная постель.

«Покров через проем смотрящему показывает старую кладь», — произнес Хорван.

Я шагнул назад, в тамбур, и снова увидел красную ткань.

В виске резко заболело. Я зажмурился, стиснул косяк. Последним мелькнуло, как Хорван сам поднимается на подножку и переступает порог. Покров остался у него за спиной; внутри он сразу указал на лоскут.

Значит, пройти можно.

— Ты чего? — спросил Грач.

Я открыл глаза. Воспоминание исчезло, боль еще держалась над правой бровью. Грач стоял там же, Савр ожидал, когда я освобожу вход.

Теперь я хотя бы понимал, почему они разглядывают бочку, которой здесь нет. Через дверь постороннему показывалась тесная повозка, заваленная дорожным барахлом. Внутри все оставалось настоящим. Стоило человеку переступить порог — он увидит и ящик, и скамью, и стенку, за которой скрыт проход в дом.

Сам покров его не остановит.

Я передвинул ногу, снова занимая проем.

— Бумагу покажите.

— Какую еще бумагу? — вмешался Грач. — Я сказал, она моя должница!

Я смотрел на Савра.

— Вы пришли от смотрителя. Покажите, что он вам поручил.

Савр недовольно поджал губы. На улице за нашими спинами стукнуло ведро, из кухни вышла Марфа. Она направилась к нам, вытирая руки о передник.

— Что здесь происходит?

Грач заговорил сразу, торопясь пересказать все первым. Девчонка у него работает, деньги унесла, этот мальчишка вмешался, теперь прячет. Марфа дослушала до слов про нападение и остановилась возле подножки.

— Про нападение мне уже рассказали. От торговки с тканями работница приходила. Сказала, ты первый полез.

— Они сговорились!

— С кем она успела сговориться? Ярко она вчера впервые увидела.

Савр покосился на хозяйку, потом снова на меня.

— Ты нас пусти, раз ничего не скрываешь.

— Служебный знак покажите, — ответил я. — Или письменное поручение. Утром я у смотрителя был. Он имущество Хорвана на меня записывал. Давайте его позовем, пусть объяснит порядок.

Я говорил спокойно, хотя очень хотелось захлопнуть дверь. Но тогда Грач еще громче заорет про спрятанную девочку. Пока я стоял на пороге, он мог смотреть сколько угодно: покров показывал ему тюки, постель и бочку. Все настоящее начиналось за моей спиной.

Веста наконец подняла глаза от сумки.

— Запись утром сделали, — сказала она. — Я за подпись Хорвана поручилась. Смотритель помнит.

Больше она ничего не добавила, только отошла от колеса, чтобы Марфа могла подойти ближе.

Хозяйка оглядела Савра.

— А тебя я возле смотрителя не видела. Давно служишь?

Он сунул ладонь за пазуху, но вынимать ничего не стал.

— Я помогаю, когда требуется.

— Тогда знак покажи, — повторил я. Раз тут с бюрократией так принято, буду бить их же оружиемю — И основание, по которому ребенка надо отдать Грачу. Он ей кто?

Грач нахмурился.

— Я тебе уже объяснял!

— Что она должна — объяснял. Бумагу не показал.

Марфа повернулась к работнику у конюшни и велела сходить за смотрителем. Тот бросил щетку в ведро и направился к воротам. Савр проводил его взглядом. Рука, засунутая за пазуху, наконец опустилась.

— Я пришел разобраться, — сказал он Грачу. — Ты говорил, вещь украли.

— Деньги украла!

— Так и пиши жалобу. Чего меня по дворам таскаешь?

Грач уставился на него. Савр уже отступил от подножки, расправляя куртку. Я остался на месте. Протиснуться мимо меня он мог только силой — на глазах у хозяйки и Весты, после того как сам не смог подтвердить, кто его прислал.

— Смотрителю сам объясню, — бросил он и пошел к воротам.

Грач постоял еще немного. Склонил голову, заглядывая вглубь фургона, потом выпрямился.

— Вывели, значит.

Я промолчал. Он посмотрел на Весту, но та уже отвернулась к своему коню, стоявшему у ограды. Грач сжал челюсти и ткнул пальцем в мою сторону.

— Найду бумаги — по-другому заговоришь.

— Приноси смотрителю.

Он сплюнул возле колеса и ушел вслед за Савром. Я дождался, пока оба скроются за воротами, и только тогда спустился на землю. Над бровью все еще ныло, под рубахой было мокро.

Марфа посмотрела на меня.

— Девочка-то где?

— В безопасности.

Она задержала взгляд на фургоне. Я не стал ничего добавлять.

— Ладно. Про этого помощника все равно передам. По моему двору такие ходить не будут.

Хозяйка ушла к кухне. Веста проверила пряжку на конской сбруе и обернулась.

— На ряду свидетели остались. Торговка и хозяин железной лавки. Если спросят, к ним отправляй.

Я поблагодарил. Веста кивнула, будто речь шла о дороге или цене на овес.

— Работу возьмешь? У возчиков дорожная лебедка сломалась. Завтра на рассвете выходить, замены здесь нет.

Я посмотрел на нее. Еще минуту назад стоял в дверях, готовый оттолкнуть Грача с подножки, а теперь мне предлагали чинить лебедку.

— Что сломалось?

— На месте разберешься. Неисправную часть снимут, принесут. Три серебряных после проверки.

Три серебряных я пересчитал в уме сразу. Еда, корм, одежда ребенку. Уже можно было выбирать, что купить первым.

— Посмотрю. Заранее исправность не обещаю.

— Это понятно. Через полчаса пришлю.

Она увела коня к навесу. Я вернулся в фургон, закрыл наружную дверь и присел на скамью. Боль постепенно отпускала. Осторожно коснулся насечек на косяке — больше ничего не произошло.

В памяти удержалось главное. Нареченный покров закреплен на наружных проемах. Изнутри видно то, что есть: комнаты, тамбур, двор за окнами. Снаружи — тесный отсек с обычной дорожной кладью. Поэтому Грач искал девочку за тюками, которых у меня перед глазами не было.

Но если бы Савр вошел, все пришлось бы решать иначе.

Я поднялся, отодвинул ящик и повернул ключ. За внутренней дверью было тихо.

Ника сидела за столом там, где я ее оставил. Ложка лежала поперек миски, каша почти не убыла. На мой шаг девочка подняла голову, но спрашивать не стала.

— Ушли, — сказал я и снял куртку.

Она еще несколько секунд вглядывалась мне в лицо.

— Грач тоже?

— Тоже. Его приятель никакой не помощник. Настоящий смотритель об этом еще узнает.

Я сел напротив, размешал остывшую кашу и попробовал. Ника следила за ложкой, потом придвинула свою миску. Ела понемногу, после каждого звука со двора прислушивалась. Когда возле конюшни стукнуло ведро, опять замерла.

— Это Сметке воду носят, — пояснил я. — Сейчас поешь спокойно.

Она кивнула, но проглотила только после того, как шаги за окном удалились.

Я налил воды и поставил кружку между нами. Расспросить про семью все равно надо было. Вчера она сказала лишь, что родителей нет. Может, оставалась тетка в соседнем городе или знакомый отца, у которого девочка могла пожить.

Отец умер зимой. Ника рассказывала коротко, глядя в миску. Делал крыши, сорвался, когда работал в мороз. Кто-то потом сказал, что сам виноват: полез на скользкое. За работу ему так и не отдали все, что обещали.

Мать умерла раньше, когда Ника была маленькой. Местной родни не осталось; о дальних родственниках она слышала, но где их искать, не знала.

Я спросил имя отца. Степан. Записал на свободном краю листка, рядом — улицу и человека, который остался ему должен. Ника следила за карандашом.

— Ты тоже записываешь?

— Чтобы не забыть, у кого спросить.

Она посмотрела на листок.

— Грач все в книжку пишет.

Я развернул бумагу к ней и показал, где имя отца, где улица. Ника придвинулась, провела пальцем по первой строчке. Читать, похоже, толком не умела, но эту запись разглядывала долго.

Потом я убрал карандаш и вернулся к еде.

К Грачу она попала уже после смерти отца. Сначала он давал за найденное железо похлебку и позволял ночевать под крышей. Потом оказалось, что мешок тоже стоит денег, место на полу — тоже. За потерянную скобу записали отдельно. За порванный рукав, за мало принесенного железа — еще.

Ника не знала, сколько должна. Когда пыталась спросить, Грач сердился.

— Я больше приносила, — сказала она. — Он все равно писал.

— Сегодня к нему не пойдешь. Поешь, потом место для сна устроим.

Девочка оглянулась в коридор.

— Здесь можно?

— Здесь.

Она помедлила, потом спросила про хозяина дома. Я ответил, что Хорван умер вчера, а утром мы его похоронили. Ника положила ложку и посмотрела в сторону передней, где стояли его туфли. Больше вопросов не задала.

Мы доели молча. Я поднялся собрать миски, но девочка придержала меня за рукав. Из внутреннего кармана куртки она достала маленькую булочку, завернутую в бумагу.

Булочка примялась, сбоку прилипла к обертке. Ника осторожно отлепила ее, разломила и положила передо мной большую половину.

— Держи.

Я хотел отказаться, но она уже придвинула ко мне угощение.

— Я поела. Ты с утра все делаешь.

Булочку ей дали у пекарни за воду. Она берегла ее на вечер. Остаток Ника положила возле своей миски и посмотрела на меня, ожидая.

Когда внучка была маленькая, она так же делила со мной пирожок. Долго прикидывала, где больше начинки, потом совала мне тот кусок, из которого торчала вишня. Сама ела тесто и уверяла, что оно вкуснее. Я тогда тоже сперва пытался отказаться.

Я взял булочку.

— Спасибо.

Она была холодная, слегка подсохшая. Ника дождалась, пока я откушу, и принялась за свою половину. Крошки собрала пальцем, ни одной не оставила.

Я ополоснул посуду, нашел чистое одеяло и отнес в комнату, где спал сам. Девочка пошла следом. Возле кровати остановилась, пальцем потрогала край одеяла.

— На ночь здесь устроишься, — сказал я. — Белье поменяем. Я пока на кухне лягу.

Ника предложила скамью, но спорить со мной не стала. Постояла еще немного у кровати, потом вернулась на кухню.

Я собирался идти за работой, когда заметил: она опять смотрит на занавешенное окно.

— Через него нас не разглядели, — сказал я.

— Откуда знаешь?

Я сел на край стула. Надо было объяснить так, чтобы самому не запутаться.

— На фургоне покров. Наречение такое. Снаружи в дверь и окна смотрят — видят старую кладь. Изнутри все видно как есть.

Ника подумала, потом спросила:

— А если войдут?

— Тогда увидят настоящий тамбур. Поэтому чужих сюда пока не пускаем.

Врать ей, будто дом сам защитит от кого угодно, я не собирался. Девочка кивнула и посмотрела на внутреннюю дверь. Я показал ей еще раз, как действует засов, и пошел во двор.

Возчик принес снятый узел лебедки в мешковине. Поставил на край скамьи, развернул и показал погнутую деталь. Ручка вращалась, барабан тоже, но стоило отпустить — груз полз вниз.

Я присел перед узлом. Две железные щеки, ось, собачка, которая должна цепляться за зубцы. Тонкую пружинящую полоску вывернуло из крепления; на одном краю был задир, возле отверстия металл повело.

Возчик объяснил, что поднимали ларь. Его перекосило, дернули посильнее. До этого все работало.

Я повернул ось, подвел собачку к зубцу. Основное железо было цело. Полоску можно выправить, крепления совместить. Только подобраться неудобно: зажмешь в обычных тисках — губки закроют место, куда надо поставить вторую щеку.

— Посмотрю, нет ли трещины, — сказал я. — Если есть, эту деталь придется менять.

Возчик кивнул и оставил узел. Веста уточнила только одно:

— Проверять будем под грузом.

— Обязательно.

Она пошла за возчиком к его телеге. Я дождался, пока оба отойдут, закрыл наружную дверь и перенес железо в дом.

Ника встретила меня на кухне. Узнав, что это работа за деньги, пошла следом до мастерской. Я указал на свободный табурет возле стены, попросил пока посидеть подальше от верстака.

Она забралась на него с ногами.

Я разложил детали на старой ткани. Край полоски замяло, но трещины не оказалось. Очистил паз, снял задир, выправил металл. Пружинил он ровно, без хруста.

Вернуть полоску на место оказалось сложнее. Надо удержать изгиб, совместить отверстия и вставить ось. Вдвоем сделали бы быстро; одному пришлось бы прихватывать деталь проволокой, потом вытягивать ее из тесного зазора.

Я попробовал зажать полоску в тисках. Губки сходились криво: с одной стороны держали, с другой оставалась щель. Тонкий металл выворачивало. Вчера я заметил, что винт идет туго, но до разборки так и не добрался.

Теперь пришлось.

Под губками набилась засохшая грязь. Я снял их, вычистил посадочные места, проверил ход подвижной части. После чистки стало лучше, однако для такой мелкой работы тиски все равно были грубоваты. Мне требовалось ухватить узкую полоску, оставить оба отверстия свободными и не смять край.

На полке нашлись подходящие металлические обрезки. Выбрал два, примерил, отметил, сколько снять. Ника следила за руками. Когда я потянулся за напильником, она соскочила с табурета и подала ближайший.

Я поблагодарил, попросил тот, что помельче. Она нашла нужный и протянула рукоятью вперед.

Накладки получились узкими. Я подогнал их к губкам, закрепил, снял острые края. Несколько раз зажал ненужный обрезок, проверяя, не ведет ли. Теперь держало ровно, металл оставался целым.

Работать молодыми руками было до смешного приятно. Пальцы саднило после фонаря, но в суставах ничего не ныло. Можно прижать напильник как надо, повернуть кисть, несколько раз подряд затянуть винт. Я опять поймал себя на спешке и остановился проверить размер.

Полоску от лебедки новые губки удерживали хорошо. Первое крепление я подвел, со вторым снова вышла заминка. Чтобы посадить его на место, требовалось раскрыть тиски. Деталь сразу выпала.

Я поймал ее ладонью и положил на ткань.

Всего несколько секунд бы придержать. Развести губки, взяться за железо обеими руками, совместить отверстия. Потом ось вставлена, держать уже не надо.

Ника сползла с табурета и предложила помочь. Я посмотрел на ее пальцы, на тесный зазор между тяжелыми щеками.

— Здесь прищемить легко. Пока лучше смотри.

Она вернулась на место, а я снова взял полоску. Вспомнилась надпись, появившаяся после ремонта фонаря: «Доступно наречение созданных изделий».

Утром я видел, как это делает Радим. Сначала проверил каждую букву на плитке, исправил вырезанное. Потом дал ей имя.

Тиски я переделал сам. Подогнал, испытал. Знал, чего хочу от них.

Я положил ладонь на корпус. Возле губок металл чуть согрелся от рук, ниже оставался холодным. Надо, чтобы деталь удерживалась, пока я раздвигаю тиски и перехватываю инструмент. Мне в голову пришла мысль, которую я никак не мог прогнать. А, была не была...

— Нарекаю: «Верный хват».

Ника перестала болтать ногой.

Сперва ничего не произошло. Я стоял с ладонью на тисках и уже собирался убрать руку. Потом под пальцами потеплело. Узкая светлая полоска прошла от неподвижной губки к подвижной и погасла.

Перед глазами появились строки.

Изделие: тиски.

Имя: «Верный хват».

Действие: сохраняет положение легкой детали после раскрытия губок.

Предел удержания: восемь ударов сердца.

Да-а-а-а, дела-а-а-а...

Я перечитал, осторожно повернул рукоять. Винт пошел ровно, как и после чистки. Губки разошлись. На вид — обычные тиски, разве что накладки свежие, светлее остального металла.

Я зажал тонкий обрезок. Проверил, стоит ли прямо, и медленно раскрыл губки.

Железка осталась между ними.

Я убрал руку, наклонился ближе. Слева зазор, справа зазор. Под обрезком пусто. Даже если между губками застряла тонкая проволока, я должен был ее увидеть.

Ника спрыгнула с табурета.

— Держится!

Я подставил ладонь. Через несколько мгновений обрезок упал на нее и больно стукнул по обожженному пальцу. Я выругался, переложил железку в другую руку и посмотрел на тиски.

Лебедка лежала рядом. От нее я уже отвлекся совершенно.

За жизнь я перевидал всякие приспособления. Электромагнитные плиты, подвесы, захваты, хитрые зажимы. У каждого было понятно, за счет чего держит. Подвести ток, создать давление, зажать, притянуть. Здесь я своими руками раскрывал губки и оставлял между ними железо.

Я снова установил обрезок.

На этот раз Ника крутила рукоять, а я нащупал пульс на запястье. Считал удары, глядя на неподвижную деталь. Восьмой — и она упала на приготовленную ткань.

Девочка засмеялась. Коротко, от неожиданности. Потом зажала рот ладонью, но глаза у нее так и остались веселыми.

Я взял сухую щепку, зажал вместо металла. Если магнит — с деревом ничего не выйдет.

Щепка тоже осталась висеть.

Я поднес палец, провел под ней. Ничего. Сбоку тоже ничего. Когда она упала, я поймал ее и невольно рассмеялся сам.

— Еще? — сразу попросила Ника.

— Сейчас.

Я отошел от верстака, потер лицо ладонями. Хотелось, чтобы рядом оказался кто-нибудь из наших, с завода. Поставить перед ним тиски, отойти и сказать: ну, давай, объясни.

Потом вспомнил, где остался завод, и смеяться перестал.

Тиски стояли передо мной. Никуда не исчезли. На верстаке лежала щепка, которую я минуту назад держал в воздухе. В семьдесят два года я еще мог удивиться железке сильнее, чем мальчишка.

Я потянулся к рукояти — и снова заболело над правой бровью.

На этот раз боль была резкой, короткой. Вместо верстака на миг возникло широкое окно кузницы. Я стоял снаружи, держался пальцами за край подоконника и едва доставал подбородком. Во дворе вокруг толпились люди.

У горна кузнец смотрел в пустоту перед лицом. Шевелил губами, потом выругался и схватился за новые клещи.

Челюсти у них раскалились докрасна. Кузнец держал рукояти голой ладонью.

Кто-то крикнул, чтобы бросил. Тот повернул инструмент, показал руку. На коже ничего не было. Стоявший рядом подмастерье потрогал рукоять, отдернул пальцы от неожиданности и полез проверять снова.

Пахло углем, мокрой шерстью, горячим железом. Возле моего уха спорили двое взрослых. Один уверял, что такие же буквы видел бондарь на соседней улице. Другой требовал позвать городского писаря: пусть разберется, что за напасть.

Картинка оборвалась. Я стоял у верстака, стиснув пальцами край. Ника держала меня за рукав.

— Тебе плохо?

— Голова. Сейчас отпустит.

Я сел на табурет. Некоторое время видел только ее руки и собственные колени. Потом боль ослабла, осталась тупая тяжесть под лбом.

Вместе с картинкой вернулось знание, которого минуту назад у меня не было. Так вспоминают давно забытый день: лица еще расплывчаты, но уже знаешь, когда это случилось и почему вокруг столько людей.

Семь лет назад.

Тогда у мастеров начали появляться надписи. Вещи, которые они делали, после наречения приобретали свойства, невозможные прежде. Люди пробовали, спорили, носили соседям показать удавшееся. Одни предметы работали, от других ждали зря.

Ярко видел начало.

Марфа ведь сказала: семь лет назад сама бы не поверила, что лампой зверя удержишь. Я услышал и отложил на потом, потому что в тот день хватало другого.

Выходит, этот мир совсем недавно обходился обычными печами, инструментом и замками. Люди по-прежнему ковали железо, шили одежду, строили. Только теперь хорошая вещь могла получить имя и делать то, чего от нее раньше невозможно было добиться.

Откуда все взялось, в воспоминании ответа не было. У кузницы как раз об этом спорили.

Я попробовал удержать в голове лицо кузнеца, вспомнить еще хоть что-нибудь. Под бровью снова кольнуло. Пришлось остановиться. Вытаскивать чужую память силой, похоже, было плохой затеей.

Ника принесла кружку воды. Я выпил, поблагодарил и немного посидел, пока она разглядывала тиски.

— Они теперь твои? — спросила девочка.

— Мои. Я их переделал.

— И имя твое?

— Мое.

Она провела пальцем по краю верстака, до самого инструмента не дотронулась. Я поднялся и взял тяжелую заготовку.

— Давай еще одну проверку. Потом работать надо.

Зажал ее, подложил ветошь. Стоило раскрыть губки, заготовка сразу осела. Я подхватил ее, не дав стукнуть по столу. Ника посмотрела на легкий обрезок, потом на тяжелый кусок. Я дал подержать оба по очереди.

Предел был понятен. Восьми ударов сердца хватало не на все, тяжелое тиски не удерживали. Но для тонкой полоски от лебедки должны были сгодиться.

Я вернулся к ремонту.

Тиски удержали изгиб, я подвел первое крепление, раскрыл губки и обеими руками поставил второе. Отверстия совпали. Ось вошла почти до конца; я подтолкнул ее и закрепил.

Когда наречение перестало удерживать полоску, та уже стояла на своем месте.

Я несколько раз повернул ось в обе стороны, приглядываясь к собачке. К зубцу она прижималась плотно, на ходу отскакивала и снова садилась на место. Я проверил края, покрутил еще — нигде не закусывало.

Ника подошла ближе посмотреть на собранный узел. Я объяснил ей, что теперь надо испробовать его на самой лебедке, завернул железо и убрал инструмент. Девочке велел пока побыть в кухне. На тиски она оглянулась дважды.

Во дворе мы вернули узел на лебедку и попробовали поднимать груз: сперва полегче, потом тяжелее. Возчик сделал несколько оборотов и осторожно разжал пальцы на рукояти. Я следил за грузом — тот остался на прежней высоте.

Возчик снова взялся за ручку, поднял груз выше, приспустил и остановил. Под полной нагрузкой я осмотрел крепления и попросил все повторить. Он присел рядом, сам проследил, как собачка входит в зацепление, а уж тогда вытер ладонь о штаны и полез за кошелем.

Возчик отсчитал мне три серебряных. Я пересчитал деньги и спрятал во внутренний карман. Теперь Нике можно было купить рубаху, чулки и обувь; еще останется на корм и дорожные расходы.