Песня жаворонка

Миссис Арчи любила, как выражалась миссис Кронборг, разгуливать по городу. Она хваталась за любой повод выйти из дома, оставив его в чистоте, темноте и пустоте. Церковные собрания, молитвенные вечера, дешевые представления – с одинаковой охотой она посещала что угодно, а если некуда было пойти, просиживала часы в шляпно-галантерейной лавке миссис Смайли, слушая разговоры покупательниц. Из своего уголка миссис Арчи зоркими, бегающими глазками пристально наблюдала за женщинами, мерящими шляпки, и знала все городские сплетни, хотя сама не отличалась разговорчивостью. Особенно она любила сальные истории – «дорожные анекдоты», как называли их в Мунстоуне, – и ее смех напоминал стук пишущей машинки, а при особенно пикантных поворотах сюжета переходил в скрипучее хихиканье.

Миссис Арчи была миссис Арчи всего шесть лет, а до того звалась Белл Уайт и принадлежала к числу девушек, слывших хорошенькими в городе Лансинг, что в Мичигане. К ней вереницей ходили поклонники, и теперь она могла с полным правом напоминать мужу, что за ней «увивались юноши». Юноши действительно увивались, находя ее весьма бойкой, и говорили между собой: «Ах, Белл Уайт – та еще штучка!» Она любила устраивать безжалостные розыгрыши, казавшиеся молодым людям очень остроумными. Самым многообещающим молодым человеком в Лансинге считался Говард Арчи, и Белл выбрала его – демонстративно, подчеркнуто, так что он, в силу своей натуры, не мог устоять перед столь очевидным проявлением высочайшей милости. Родня Белл смотрела на рослого, красивого двадцатичетырехлетнего жениха с искренним сожалением. В день свадьбы, провожая молодых к алтарю, сестры Белл многозначительно переглядывались. Уверенность безумного влюбленного, его ясное сияющее лицо, ласковая забота, с какой он придерживал невесту за локоток, вызывали неловкость. Сестры испытали облегчение, сбыв Белл с рук, и радовались, что сразу после свадьбы Арчи увезет молодую жену на запад, избавив их от необходимости воочию наблюдать последствия его рокового выбора.

Казалось, и сама Белл с облегчением сбыла себя с рук. То, что она считалась хорошенькой, являлось, очевидно, результатом ее яростной решимости добиться желаемого. Едва она вышла замуж, закрепилась за кем-то, бросила якорь, ее красота исчезла, как брачное оперение птицы после спаривания. Совершив единственное в своей жизни энергичное действие, Белл стала увядать – наружно и внутренне. От пресловутой бойкости осталось лишь скрипучее хихиканье, и за считаные годы она внешне превратилась в злое, мелочное создание, каким всегда и была.

Волоча за собой коляску с Тором, Тея неохотно приблизилась к дому. Клубника ее не интересовала – она пришла, только чтобы не обидеть доктора Арчи, а его жену не любила и побаивалась. Когда Тея протаскивала тяжелую коляску через приоткрытую калитку, раздался крик «Погоди!», и с черного хода выбежала миссис Арчи – худощавая невысокая женщина с маленькой головой и огромной копной светлых кудрявых волос, накрытых передником. Она помогла втащить коляску, опасаясь, что иначе колеса поцарапают краску на столбах.

– Доктор Арчи велел мне пособирать клубнику, – пробормотала Тея, всей душой желая оказаться дома.

Миссис Арчи, щурясь и прикрывая глаза рукой, повела ее за собой к черному ходу, велела подождать и скрылась на кухне.

Тея села на крыльце и стала ждать. Вскоре миссис Арчи вернулась с маленькой деревянной корзинкой для масла в бахроме из папиросной бумаги, вроде тех, что обычно используют на церковных ужинах.

– Тебе ведь нужно куда-то класть ягоду, – пояснила она, не обращая внимания на большую плетеную корзину в коляске Тора. – Бери, можешь потом не возвращать. И не топчи лозы!

С этими словами миссис Арчи удалилась, а Тея, нагнувшись, принялась собирать клубнику. Когда подступившие к глазам слезы отошли, она тут же бросила маленькую корзинку в большую и побежала прочь, изо всех сил толкая перед собой коляску. Тея злилась и одновременно стыдилась, что так поступает с доктором Арчи. Как неприятно ему будет, если он узнает! Подобные мелочи ранят его больше всего. Добравшись до дома, Тея проскользнула через черный ход на кухню и вновь чуть не расплакалась, когда рассказывала обо всем матери.

Миссис Кронборг жарила мужу пончики на ужин. Бросив очередную порцию в кипящий жир, она рассмеялась.

– Удивительно, как устроены некоторые люди! Но на твоем месте я бы не расстраивалась. Лучше представь, каково жить вот так каждый день. Достань-ка из моей сумочки черный бумажник, возьми монетку и купи себе газировки с мороженым в утешение. Тору можно дать немножко мороженого на ложечке – ты ведь его любишь, правда, сынок?

Она наклонилась и вытерла малышу подбородок. Тору было всего шесть месяцев, и говорить он еще не умел, однако мороженое и впрямь любил.

VI

С воздушного шара Мунстоун смотрелся бы Ноевым ковчегом среди песчаного океана под легкой сенью серо-зеленых тамарисков и тополей. Многие горожане пытались выращивать у себя во дворах серебристые клены, однако мода сажать чужеземные деревья, распространенная в североатлантических штатах, до этих краев еще не дошла, и хрупкий, ярко раскрашенный городок в песках укрывали деревья пустыни – с жадными до воды корнями и глянцевыми листьями, вечно шелестящими о влаге, словно капли дождя. Длинные пористые корни тополей, не зная преград, проникали в колодцы, словно крысы в амбар, и похищали воду.

Длинная улица, соединявшая Мунстоун с железнодорожной станцией, пересекала ветреную пустошь между городом и железной дорогой – большой кусок неосвоенной земли, разбитой на невостребованные наделы. Чем дальше, тем реже и меньше становились дома по обе стороны улицы, пока не исчезали совсем, и дощатый тротуар петлял среди полей подсолнухов вплоть до одинокого кирпичного здания новенькой католической церкви. Владелец соседних пустующих наделов отдал землю приходу в надежде повысить ее привлекательность для покупателей, и в окружной канцелярии этот участок называли «прирезкой Фарьера». В четверти мили за церковью тротуар превращался в мост длиной около пятидесяти футов над глубоким песчаным ущельем, сразу за которым начиналась роща старика Билли Бимера – двенадцать наделов, засаженных стройными высокими тополями. Как восхитительно шелестели на ветру их мерцающие кроны!.. Старик Билли, самый бесполезный пьяница на свете, просиживал дни напролет в лавках, рассказывая сальные истории, а однажды ночью вздумал играть в прятки с маневровым паровозом, и тот вышиб ему прогнившие мозги. Все, что осталось, – тополевая роща, единственное стоящее наследие старика. За рощей начиналось поселение при железнодорожной станции, и дощатый тротуар, миновав поля подсолнухов и кущи тополей, вновь становился связующим звеном между человеческими обиталищами.

Однажды в конце лета доктор Говард Арчи, прикрывая рот шелковым платком, шел домой посреди слепящей песчаной бури. Он навещал больную в железнодорожном поселении, а пешком возвращался, чтобы поберечь своих пони, которым несладко пришлось этим утром.

Проходя мимо католической церкви, доктор наткнулся на Тею и Тора. Девочка сидела в тележке, одной рукой придерживая на коленях младшего брата, отталкивалась от земли ногами и рулила рукояткой. Тор вырос довольно крупным и вечно недовольным малышом, которого приходилось постоянно веселить. Тея относилась к этому философски и развлекалась, насколько могла, повсюду таская его за собой. Она так напряженно щурилась, силясь разглядеть тротуар сквозь завесу растрепанных волос и летящего в глаза песка, что не заметила доктора, пока тот ее не окликнул:

– Берегись, Тея, ты вот-вот опрокинешь молодого человека в канаву.

Тележка остановилась. Тея отпустила рукоятку, откинула волосы с пыльного лица и утерла пот.

– Что вы, не опрокину! Мы только раз упали, но обошлось шишкой. Тележка ему нравится больше, чем коляска, да и мне тоже.

– И ты собираешься вот так катиться до самого дома?

– Конечно. Мы далеко гуляем – везде, где есть тротуар. По дороге нельзя.

– По-моему, слишком уж трудоемкое развлечение… Ты не занята сегодня вечером? Не хочешь сходить со мной к пациенту? Вернулся Джонни-Испанец, совершенно больной. Его жена прислала весточку, и я обещал сегодня заглянуть, осмотреть его. Вы ведь с ним давние приятели?

– Я рада, а то она все глаза выплакала. Когда он вернулся?

– Прошлой ночью на шестом поезде. Говорят, даже заплатил за билет – слишком болел, чтобы ехать зайцем. Боюсь, однажды он не вернется… Приходи ко мне в кабинет около восьми. Этого с собой не бери!

Тор словно понял, что его оскорбили, нахмурился и стал пинать тележку с воплем: «Ехай, ехай!» Тея взялась за рукоятку, но доктор Арчи ее остановил.

– Пусть потерпит немножко. Зачем ты позволяешь ему так собой командовать?

– Когда он злится, то бросается на землю, и мне с ним не сладить, – он гораздо сильнее. Правда ведь, Тор? – восхищенно спросила Тея. Ее идол одобрительно забурчал, она энергично оттолкнулась от тротуара, и вскоре тележка скрылась в песчаном мареве.

Вечером доктор Арчи сидел в своем кабинете, откинувшись на стуле, и читал при свете керосиновой лампы. Из распахнутых настежь окон в комнату не проникало ни дуновения – ночь после песчаной бури выдалась душной, и прядь волос, свисавшая надо лбом доктора, пропиталась потом. В кабинет проскользнула Тея. Доктор приветственно кивнул, дочитал абзац, вложил закладку и встал, чтобы убрать книгу на место – в ряд одинаковых томов на верхней полке.

– Как ни приду, вы почти всегда читаете одну из этих книг, – задумчиво отметила Тея. – Очень хорошие, наверное?

Доктор вновь опустился на стул, все еще с книгой в руке, и серьезно сказал:

– Это не совсем книги, Тея, это город.

– То есть книги об истории?

– И да и нет. Это история живого города, а не мертвого. Один француз решил написать о населении целого города – о самых разных людях. И действительно описал почти всех. Да, книги очень интересные. Тебе понравится, когда вырастешь.

Наклонившись, Тея разобрала название на обложке: «Провинциальная знаменитость в Париже»[13].

– Звучит не особо интересно.

– А на самом деле очень увлекательно. – Доктор всмотрелся в ее широкое лицо под прямым светом лампы, льющимся из-под зеленого абажура, и с удовлетворением продолжил: – Да, думаю, тебе понравится. Тебя интересуют люди, а этот француз знал людей, как никто другой.

– Городских или деревенских?

– И тех и других. Люди везде более или менее одинаковые.

– А вот и нет. Люди, проезжающие мимо в вагонах-ресторанах, совсем не такие, как мы.

– Девочка моя, почему ты так решила? Из-за одежды?

Тея покачала головой.

– Нет, не поэтому. Не знаю… – Под пристальным взглядом доктора она отвела глаза и посмотрела на верхнюю полку стеллажа, заставленную книгами. – А когда я подрасту достаточно, чтобы их прочитать?

– Скоро, очень скоро, милая. – Доктор похлопал девочку по руке и осмотрел ее указательный палец. – Вижу, ноготь отрастает хорошо. И все-таки твой учитель слишком тебя нагружает. Вечно ты думаешь о занятиях и тревожишься, – посетовал он, заметив, что при разговоре с ним Тея всегда нервно сжимает и разжимает кулаки.

– Вовсе не перегружает, – упрямо возразила она, глядя, как доктор ставит книгу на место.

Арчи взял черный портфель, надел шляпу, и они спустились по темной лестнице на улицу. Полная летняя луна – временная владычица мира – выбелила песчаную равнину за пределами города, так что каждый кустик полыни четко рисовался на фоне песка, а дюны походили на сияющее озеро. По дороге к мексиканскому поселку доктор снял соломенную шляпу и нес ее в руке.

В те времена мексиканские поселения к северу от Пуэбло были редкостью, и одно из них возникло здесь по чистой случайности. Сначала в Мунстоуне появился Джонни-Испанец. Он работал в Тринидаде маляром-обойщиком, когда услышал от Рэя Кеннеди, что в Мунстоуне сейчас «бум» и строится множество новых зданий. Год спустя после того, как Джонни обосновался в Мунстоуне, приехал работать на кирпичном заводе его кузен Фамос Серранос, а тому на помощь вскоре прибыли его собственные кузены. Во время забастовки главный механик нанял мексиканцев на работу в паровозное депо. Они приехали незаметно, со своими одеялами и музыкальными инструментами, и не успели мунстоунцы глазом моргнуть, как в городе появился мексиканский квартал, где жило с дюжину семей, а то и больше.

На подходе к глинобитным домикам Тея и доктор заслышали глубокий баритон Фамоса Серраноса, поющего «Ласточку»[14] под гитару. Все мексиканские дома были окружены маленькими аккуратными садами с тамарисковыми изгородями, цветочными клумбами и бордюрами из ракушек или побеленных камней вдоль ровных дорожек. Окна в доме Джонни не горели. Его жена, миссис Телламантес, сидела на пороге и расчесывала длинные иссиня-черные волосы (в беде и радости, при любых переживаниях мексиканки всегда расчесывают волосы со спартанской невозмутимостью). Завидев доктора, она спокойно встала и без тени смущения приветствовала его с расческой в руках.

– Добрый вечер! Проходите, – пригласила миссис Телламантес низким мелодичным голосом. – Он в дальней комнате. Я зажгу свечу.

Она прошла за гостями в дом, вручила доктору свечу и указала на дверь спальни, а сама вновь устроилась на пороге.

Доктор Арчи и Тея вошли в темную тихую спальню. Больной лежал на чистой постели в углу комнаты. На прикроватном столике стоял стеклянный кувшин с водой. Джонни-Испанец выглядел моложе жены и в здравии был очень красив – стройный, белозубый, с золотистым загаром, гладкой округлой шеей, волнистыми черными волосами и горящими черными глазами. Строгий сильный профиль делал его похожим на индейца. То, что иные принимали за безумие, проглядывало лишь в лихорадочном блеске глаз да жарком румянце на коричневых щеках. Однако этой ночью лицо Джонни носило медно-зеленоватый оттенок, а глаза казались черными провалами. Когда доктор поближе поднес свечу, больной простонал:

– Mi testa, mi testa, доктор! La fiebre! – Заметив Тею, он попытался улыбнуться. – Muchacha![15]

Доктор Арчи сунул градусник ему в рот и скомандовал:

– А теперь, Тея, погуляй снаружи и подожди меня.

Тея бесшумно выскользнула из комнаты и присоединилась к миссис Телламантес. Та, несмотря на свою невеселую молчаливость, кивнула девочке дружелюбно. Тея уселась на теплом песке, спиной к луне, лицом к хозяйке, и стала разглядывать белые цветки ипомеи, опутывавшей дом. Миссис Телламантес считалась в этих краях совершенно несимпатичной – ее типично испанское овальное лицо с крупным подбородком, большим подвижным ртом и высокой переносицей было непривлекательно на американский взгляд. Не умея писать и почти не умея читать, она, сильная натура, жила внутренней жизнью, а мунстоунцы знали ее лишь как женщину, которая терпеливо сносит выходки неисправимого мужа.

Джонни-Испанец всем нравился, хотя никто не понимал, что творится у него в голове. Его популярность, необычная даже для белого человека, была тем более необыкновенна для мексиканца. На свою беду Джонни имел талант: превосходно играл на мандолине и неплохо пел высоким, непоставленным тенором. Время от времени его охватывало безумие – иначе не объяснить. Прилежный работник, трудолюбивый и покорный, словно ослик, он мог, разгорячившись в салуне, внезапно запеть и уже не умолкал, пока не охрипнет. Пение сменялось яростной игрой на мандолине, Джонни напивался до полусмерти, а после закрытия салуна, лишившись последнего слушателя, пускался в бега – вдоль железнодорожных путей прямиком через пустыню, пока не запрыгивал зайцем на товарный поезд. Миновав Денвер, двигался все дальше на юг, играя по пути в салунах, и перебирался через границу. Джонни никогда не писал жене, но вскоре она начинала получать газеты из Ла-Хунты, Альбукерка, Чиуауа с подчеркнутыми заметками о том, что Хуана Телламантеса и его прославленную мандолину можно будет услышать в закусочной «Кролик Джек» или салуне «Жемчужина Кадиса». Миссис Телламантес ждала, плакала и расчесывала волосы. Выжав из себя все, выгорев дотла, на грани гибели, ее Хуан неизменно возвращался в заботливые объятия – однажды с ужасной ножевой раной на шее, другой раз без пальца на правой руке. Впрочем, тремя пальцами он играл ничуть не хуже, чем четырьмя.

К Джонни общественность относилась снисходительно, а вот его жену осуждали за то, что она терпит эти выходки. Нет бы приструнить, нет бы развестись – никакого самоуважения! Словом, во всем была виновата миссис Телламантес, и даже Тея считала ее слишком робкой. Вот и теперь, сидя спиной к луне и глядя на невеселое лицо мексиканки под сенью ипомеи, Тея размышляла о том, что нет на свете ничего печальнее такого терпения и покорности. Это еще хуже, чем безумие Джонни, – да и не подталкивает ли его к безумию смирение жены? Нельзя быть такой вялой и покорной. Тее хотелось броситься на песок и закричать на миссис Телламантес. К счастью, вскоре вышел доктор со шляпой в руке.

Хозяйка встала и замерла в уважительном ожидании. Доктор ласково посмотрел на нее и сказал:

– Все та же болезнь, миссис Телламантес, не тяжелее обычного. Я оставил лекарство. До моего следующего визита не давайте ему ничего, кроме воды, настоянной на поджаренном хлебе. Вы хорошая сиделка, сумеете его выходить. – Он ободряюще улыбнулся, потом нахмурился. – Не представляю, что им движет. Он убивает себя, а ведь по натуре вовсе не буйный. Может, вам его связывать? У приступов есть ранние признаки?

Миссис Телламантес приложила руку ко лбу.

– Салун, доктор, возбуждение – вот что его доводит. Люди слушают, и он перевозбуждается.

Доктор покачал головой.

– Может быть… Мне не понять. Что ему это дает?

– Он всегда остается в дураках! – с горячностью проговорила миссис Телламантес. Ее губы дрожали. – Сердце доброе, а головы на плечах нет. Сам себя обманывает. Вам не понять, в этой стране люди развитые. А он всему верит и остается в дураках. – Она подняла с дорожки одну из белых ракушек и поднесла к уху доктора, смущенно наклонив голову. – Слышите? Море шумит, а ведь оно очень далеко. Вы рассудительный, вы понимаете. А он верит, что это и есть море.

Миссис Телламантес вернула ракушку на место. Тея тут же подняла ее, приложила к уху и услышала поразительный звук, похожий на чей-то зов. Так вот почему Джонни сбегает из дома… Тея ощутила благоговейный ужас перед мексиканкой и ее ракушкой.

На обратном пути в Мунстоун она шла вприпрыжку, крепко держась за руку доктора Арчи. Проводив девочку до дома, доктор вернулся в свой кабинет, к лампе и книге. Он всегда допоздна засиживался в кабинете за чтением, если только не играл с кем-нибудь в вист или пул. Убегать от себя давно вошло у него в привычку.

VII

За несколько недель до памятного визита к миссис Телламантес Тея отметила двенадцатый день рождения, а один достойный человек в Мунстоуне уже планировал жениться на ней, как только она достаточно подрастет. Звали его Рэй Кеннеди. Тридцати лет от роду, он работал проводником товарного поезда, курсирующего по маршруту Мунстоун – Денвер. Рэй был рослый мужчина с открытым, типично американским квадратным лицом, твердым подбородком и незапоминающимися чертами – вольнодумец, отчаянный идеалист и, как большинство железнодорожников, крайне сентиментальный человек. Впрочем, Тею привлекала не его личность, а захватывающие рассказы о жизни и приключениях в Мексике и на Юго-Западе. Кроме того, из всех знакомых только Рэй мог отвезти ее в дюны. Дальние дюны – вечный объект мечтаний, самое красивое место в окрестностях Мунстоуна – были для Теи почти недосягаемы. Ближние песчаные холмы находились всего в нескольких милях от дома Келеров, и там она могла побывать когда угодно, лишь бы отзаниматься утром да сбыть Тора с рук днем. Однако до настоящих дюн – Бирюзовых холмов, как называли их мексиканцы, – было целых десять миль по трудной песчаной дороге. Доктор Арчи иногда брал Тею с собой в поездки по дальним вызовам, однако в дюнах никто не жил, поэтому в те края он не ездил. Единственной надеждой побывать там оставался Рэй Кеннеди.

Тем летом Тея так и не добралась до дюн, хотя Рэй несколько раз планировал воскресные вылазки. Однако сначала заболел Тор, а в другой раз церковный органист уехал по делам, и Тее пришлось три недели подряд заменять его на воскресных службах. Наконец в первое воскресенье сентября Рэй подъехал к калитке Кронборгов в девять часов утра, и они отправились в путь. За Теей увязались Гуннар и Аксель, а Рэй, безыскусно любивший музыку, особенно мексиканскую, пригласил Джонни-Испанца и разделил с миссис Телламантес обязанности по приготовлению ланча и кофе в пустыне.

Тея ехала на переднем сиденье с Рэем и Джонни, а Гуннар с Акселем – на заднем с миссис Телламантес. Они, конечно, протестовали, но в некоторых вопросах Тея умела настоять на своем. «Упрямая, как финны», – порой говорила о ней миссис Кронборг, припоминая старую шведскую пословицу. Когда компания проезжала мимо фермы Келеров, старик Фриц и Вунш как раз стригли виноградные лозы в беседке, и Тея приветствовала их деловитым кивком. Вунш подошел к калитке и проводил повозку взглядом. Он догадывался о надеждах Рэя Кеннеди, с недоверием относился ко всему, что уводит ученицу от пианино, и неосознанно заставлял ее расплачиваться за такие вольности.

Необкатанная дорога тянулась через заросли полыни, из-за спины доносился звон церковных колоколов, и Тея ощущала невероятную свободу от того, что вырвалась из города. Время от времени через дорогу перепрыгивали кролики, а из-под колес взлетали полынные тетерева, словно одинокие мысли, уносящиеся в пустыню. Чем дальше, тем большую силу обретал мираж: песок казался неглубоким серебристым озером, туманным в лучах солнца, а одинокие коровы, пасущиеся среди редких островков травы, представали доисторическими гигантами посреди призрачной водной глади, которая тысячелетия назад действительно покрывала эту пустыню. За иллюзорным озером тянулись пастельные дюны: солнечно-желтые, мерцающе-бирюзовые, сиреневые, фиолетовые.

Постепенно дорога стала тяжелее. Лошади перешли на шаг, колеса вязли в длинных волнах песка, образовавшихся после очередной песчаной бури. Через два часа доехали до Впадины Педро, получившей свое название в честь мексиканского головореза, который когда-то успешно отбивался здесь от шерифа. Впадина походила на огромный амфитеатр, вырубленный среди дюн, с ровным утрамбованным дном в зарослях полыни и солянки.

К северу и югу от Впадины Педро тянулись желтые дюны. Их прорезали извилистые ущелья, заполненные мягким осыпавшимся песком. На поверхности этих песчаных рек искрились агаты и ониксы, краснели окаменевшие кусочки дерева, лежали высушенные тельца жаб и ящериц, а еще – птичьи скелеты, покрытые остатками перьев.

После небольшой рекогносцировки миссис Телламантес объявила, что пора перекусить. Рэй, вооружившись топориком, принялся рубить ветки солянки, которая в свежем виде дает такое сильное пламя в костре, а мальчики таскали их на указанное миссис Телламантес место. Мексиканки любят готовить на свежем воздухе.

После ланча Тея отправила Гуннара и Акселя искать агаты.

– Если увидите гремучую змею – бегите, убить не пытайтесь, – напутствовала она.

– А я запросто убил бы, если бы только Рэй дал мне топорик, – возразил Гуннар.

Миссис Телламантес улыбнулась и сказала что-то по-испански. Джонни перевел:

– Да, в Мексике говорят: убей змею, но не оскорбляй ее. В жарких краях, muchacha, – продолжал он, обращаясь к Тее, – змей держат в домах для защиты от крыс и мышей. Стелют коврик у очага, и вечерами домашняя змея, свернувшись клубочком, дружески проводит время со всей семьей.

Гуннар презрительно фыркнул.

– В самый раз для мексиканских хлевов!

– Может, и так, – пробормотал Джонни, пожав плечами. Когда мексиканец пересекает границу, он привыкает быть ниже оскорблений или воспарять выше них.

Южная стена амфитеатра отбрасывала узкую тень, и вся компания перебралась под ее защиту. Рэй и Джонни заговорили о Великом Каньоне и Долине Смерти – местах, которые в те времена еще окутывала завеса тайны. Тея превратилась в слух. Миссис Телламантес вынула из корзинки рукоделие и принялась за мережку. Рэй был хорошим рассказчиком и имел массу историй о своих странствиях по континенту. Джонни слушал с интересом.

– Да ты почти везде побывал, как настоящий испанец, – с уважением заметил он.

Рэй, сняв пиджак, задумчиво точил карманный нож о подошву башмака.

– Я рано стал путешествовать. Хотелось повидать мир, вот и сбежал из дома – даже двенадцати не исполнилось. Так с тех пор и мотаюсь сам по себе.

– Сбежал? – заинтересованно переспросил Джонни. – Почему?

– Не ладил со своим стариком, да и фермер из меня никудышный. Мальчишек был полный дом, так что без меня не заскучали.

Поерзав на горячем песке, Тея оперлась подбородком на руку и попросила: