Песня жаворонка

Уилла Сиберт Кэсер

Песня жаворонка

Willa Sibert Cather

The Song of the Lark

1915

© Харитонова С., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Часть I

Друзья детства

I

Доктор Говард Арчи вернулся в свой кабинет после игры в пул с еврейским торговцем одеждой и двумя путешественниками, остановившимися на ночь в Мунстоуне. Кабинет располагался на улице Дьюк-Блок, на втором этаже над аптекой. Ларри, слуга, зажег верхний свет в приемной и двухрожковую настольную лампу в кабинете. За слюдяными оконцами угольной печки плясало пламя, и в кабинете было так жарко, что доктор открыл дверь в маленькую неотапливаемую операционную. Приемная, чинно обставленная и застеленная ковром, походила на необжитую гостиную сельского дома, кабинет же, пусть и с потертым некрашеным полом, излучал зимний уют. На просторном крепком столе лежали аккуратные стопки бумаг под стеклянными пресс-папье, рядом с печкой высился широкий книжный шкаф от пола до потолка с двойными стеклянными дверцами, заполненный книгами всевозможных цветов и размеров. На верхней полке выстроились в ряд тридцать-сорок томов в одинаковых переплетах из темного пестрого картона с корешками под кожу.

Если в Новой Англии деревенский доктор непременно стар, то в маленьких городишках Колорадо двадцать пять лет тому назад доктора, напротив, обыкновенно были молодыми. Доктору Арчи едва исполнилось тридцать. Высокий, с массивными, всегда напряженными плечами, с крупной красивой головой, он считался видным мужчиной – во всяком случае, в этих краях.

У него был прямой широкий нос и умный взгляд. Рыжевато-каштановые волосы, разделенные сбоку аккуратным пробором, по-особенному спадали на высокий лоб. Завитые рыжеватые усы и эспаньолка придавали доктору некоторое сходство с портретами Наполеона III. На крупных ухоженных ладонях некрасивой формы курчавились рыжеватые волоски. Он всегда хорошо одевался, и этим вечером на нем был синий костюм из шерстяной саржи в крупный рубчик.

Доктор зажег лампу на столе поярче, присел на крутящийся стул и огляделся со скучающим видом, нервно постукивая пальцами по коленям. Взглянул на часы, рассеянно вынул из кармана связку маленьких ключей и задумчиво уставился на один из них с едва заметной презрительной улыбкой. За дверью, ведущей в холл, под дорожным пальто из буйволовой кожи, стоял запертый шкафчик. Доктор машинально открыл его, смахнув груду грязных калош. Внутри обнаружились графины и стаканы для виски, лимоны, сахар и бутылочки с горькими настойками.

В пустом холле раздались гулкие шаги, затем скрипнула дверь в приемной. Доктор вновь закрыл шкафчик на замок и небрежно поприветствовал вошедшего:

– Добрый вечер, мистер Кронборг. Садитесь.

Посетитель, высокий рыхлый мужчина с редкой каштановой бородкой, подернутой сединой, был одет в сюртук, широкополую черную шляпу и белый батистовый галстук. На носу сидели очки в стальной оправе. С важным, напыщенным видом мистер Кронборг приподнял полы сюртука, прежде чем усесться, и проговорил торжественно, но в то же время слегка смущенно:

– Добрый вечер, доктор. Не могли бы вы заглянуть ко мне домой? Полагаю, нынешним вечером миссис Кронборг будет в вас нуждаться.

– Спешно? – бросил доктор через плечо и скрылся в операционной.

Мистер Кронборг кашлянул, прикрыв рот рукой, и нахмурился, чтобы не расплыться в глупой восторженной улыбке. Призвав на помощь профессиональный тон проповедника, он ответил:

– Что ж, я полагаю, стоит отправиться немедля. Миссис Кронборг будет спокойнее в вашем присутствии. Она страдает уже некоторое время.

Доктор поставил на стол черную сумку, написал несколько распоряжений для своего слуги на бланке рецепта и надел пальто.

– Я готов, – объявил он, потушив лампу, и поспешил за мистером Кронборгом вниз по лестнице.

Свет в окнах аптеки уже не горел, салун по соседству как раз закрывался. Все прочие огни на Мейн-стрит были погашены. На обочинах вдоль дощатых тротуаров по обе стороны дороги высились снежные брустверы. Казалось, жизнь едва теплится в маленьком темном городке, погребенном под снегом. На небесах ослепительно сияли звезды, и в прозрачном воздухе слабо светились белые песчаные холмы к востоку от Мунстоуна. Следуя за преподобным Кронборгом по узкой улочке мимо спящих домиков, доктор посмотрел на блистающие небеса и тихонько присвистнул. До чего же глуп человек, если в такую ночь не находит ничего лучше, чем спать девять часов кряду или помогать миссис Кронборг в деле, с которым она превосходно справилась бы самостоятельно! Доктор пожалел, что не поехал в Денвер – слушал бы сейчас пение Фэй Темплтон[1]… Впрочем, он все-таки имел личную заинтересованность в этом семействе.

Путники свернули на другую улицу, и впереди показались освещенные окна невысокого полутораэтажного дома. Справа к нему было пристроено крыло, сзади кухня, и весь он – крыши, окна, двери – выглядел немного скособоченным. Мистер Кронборг ускорил шаг. Его нервное покашливание, будто перед проповедью, раздражало доктора. Сняв перчатку, он вынул из кармана горсть пастилок от кашля.

– Возьмите, Кронборг. Мне прислали на пробу. Отлично помогает при охриплости.

– Ох, спасибо, спасибо, доктор! Я так спешил, что даже не надел калоши. Вот мы и пришли! – оживленно проговорил тот, чрезвычайно довольный вновь оказаться дома.

В прихожей было темно и холодно. Невообразимое множество детских капоров, шапок и плащей свисало с вешалки и громоздилось на соседнем столике, под которым высилась груда калош и резиновых сапог. Пока доктор вешал пальто и шляпу, мистер Кронборг открыл дверь в гостиную. Навстречу брызнул свет и горячий спертый воздух, пахнущий теплой фланелью.

Сделав дело, в три часа утра доктор Арчи уже надевал манжеты и пальто – лишней спальни в доме не имелось. Седьмой ребенок Питера Кронборга, мальчик, качался на руках у тетушки под ласковое воркование. Миссис Кронборг спала. Доктор собрался идти домой, но прежде хотел поговорить с Кронборгом, который, сбросив сюртук, в радостном возбуждении сыпал уголь в кухонную печь. Проходя через столовую, доктор замер и прислушался. Из комнаты в пристройке, по левую сторону коридора, доносилось лихорадочное дыхание. Он заглянул на кухню и спросил:

– Кто-то из детей болеет?

Кронборг повесил на место кочергу и отряхнул руки.

– Должно быть, это Тея – у нее круп. Я хотел попросить вас ее осмотреть, но от волнения забыл. Миссис Кронборг хорошо справляется, верно, доктор? Полагаю, у вас немного пациенток с подобной конституцией.

– Да, она прекрасная мать.

Доктор взял лампу с кухонного стола и без церемоний прошел в комнату. На двуспальной кровати сопели, свернувшись клубком и натянув одеяла до самого носа, два пухлых мальчугана. На односпальной лежала без сна девочка одиннадцати лет, раскидав соломенные косички по подушке. Ее лицо горело, глаза лихорадочно блестели.

Доктор закрыл за собой дверь и вынул градусник.

– Совсем разболелась, Тея? Почему не позвала кого-нибудь?

Девочка впилась в него взглядом, полным обожания, и проговорила, задыхаясь:

– Я так и думала, что вы здесь. Малыш родился? Какой?

– Какой?.. – переспросил доктор.

– Братик или сестренка?

Он с улыбкой присел на краешек кровати и взял девочку за руку.

– Братик. Открой рот.

– Хорошо. Братья лучше, – неразборчиво пробормотала она с градусником во рту.

– А теперь помолчи, мне нужно посчитать. – Доктор Арчи взял ее за запястье и уставился на часы. Закончив, спрятал руку девочки под одеяло, приоткрыл одно из двух плотно закрытых окон и пощупал холодную, неоклеенную стену. Затем посмотрел в свете стеклянной лампы на градусник, велел: – Полежи смирно под одеялом, я скоро вернусь, – и подмигнул, закрывая за собой дверь.

Питер Кронборг сидел в комнате жены и держал на руках сверток с новорожденным сыном. Веселая важность преподобного, борода и очки, даже рукава рубашки раздражали доктора. Он поманил Кронборга в гостиную и сурово сказал:

– У вас очень тяжело болеет ребенок. Почему вы не пригласили меня раньше? Это воспаление легких, и она наверняка больна уже несколько дней. Будьте добры, положите младенца и помогите мне устроить постель здесь, в гостиной. Девочка должна лежать в тепле и покое. Не пускайте к ней других детей. Я вижу, из этого можно сделать кровать. – Он опустил спинку коврового дивана. – Мы можем принести ее сюда прямо на матрасе, чтобы лишний раз не тревожить.

Кронборг немедленно засуетился. Вместе с доктором они перенесли больную девочку в гостиную.

– Мне нужно сходить к себе за лекарством, Кронборг. Аптека еще не работает. Я скоро вернусь, а вы следите, чтобы она не скинула одеяло, и подбросьте угля в печку – не слишком много, чтобы быстрее разгорелось. И согрейте мне какую-нибудь старую простынь.

Схватив пальто, доктор стремительно вышел. На улице еще было темно, все спали, и стоял лютый мороз. Доктор Арчи устал, хотел есть и испытывал огромное раздражение.

– Как можно быть таким ослом в его-то возрасте! – бормотал он на ходу. – Так носиться с седьмым ребенком и совершенно не позаботиться о маленькой девочке! Глупый старый козел! Младенец уж как-нибудь появился бы на свет сам, дело нехитрое. Но эта славная девочка стоит их всех. В кого только пошла…

Он свернул на Дьюк-Блок и взбежал по лестнице в свой кабинет.

Тея Кронборг тем временем гадала, как очутилась в гостиной, где никогда не спал никто, кроме гостей – обычно других проповедников. Она то впадала в забытье, то приходила в возбуждение, словно предчувствуя неожиданное и приятное событие. В такие мгновения она видела все особенно отчетливо в красном свете, лившемся из слюдяных окошек угольной печки: никелевую отделку самой печи, картины на стенах, казавшиеся ей прекрасными, цветы на брюссельском ковре, «Ежедневные упражнения» Черни[2] на пюпитре фортепиано. О новорожденном она совсем забыла.

Когда скрипнула входная дверь, Тея поняла, что приятное событие – это сам доктор Арчи. Тот вошел и стал греть руки у печи. Когда он обернулся, девочка в изнеможении потянулась навстречу и упала бы с кровати, не подхвати ее доктор. Он дал ей лекарство и вышел на кухню, а Тея задремала, забыв о его присутствии. Когда она вновь открыла глаза, доктор стоял на коленях у печи и большой ложкой размазывал по белой простыне какую-то темную вязкую массу, похожую на тесто. Потом Тея ощутила, как доктор снимает с нее ночную рубашку, оборачивает грудь горячим пластырем и закалывает лямки на плечах. Когда он вынул иголку с ниткой и принялся зашивать Тею в эту обертку, она решила, что видит странный сон, и покорилась дремоте.

Тея стонала при каждом вздохе, однако сама того не сознавала и не чувствовала боли. В краткие мгновения бодрствования она словно находилась за пределами своего тела – то на крышке пианино, то на лампе, глядя, как доктор орудует иголкой. Все это было странно и неуловимо, как во сне. Хотелось проснуться и посмотреть, что происходит.

Доктор Арчи благодарил Небеса за то, что сумел убедить Питера Кронборга не вмешиваться. Ему хотелось полностью взять дело в свои руки, чтобы как следует ухаживать за больной. Несчастливый в браке, доктор не имел собственных детей. Беря Тею на руки, чтобы раздеть, он восхищался красотой детского тела: такое аккуратное и изящное, точно цветок, такое мягкое и молочно-белое. Маленькая шведка до кончиков ногтей, Тея унаследовала волосы и шелковистую кожу от матери. Доктор Арчи невольно представлял, как лелеял бы ее, будь Тея его дочерью. Такие маленькие горячие ручки, такие способные – он бросил взгляд на раскрытые ноты. Зашив на Тее жилетку, покрытую горячей массой из льняного семени, он аккуратно вытер излишки, вытекшие на кожу, одел девочку в чистую ночную рубашку, согретую у огня, уложил и подоткнул одеяло. Смахнул с ее лба выбившиеся пушистые пряди и задумчиво ощупал голову. Нет, она ничем не отличалась от головы любого другого ребенка, и все же Тея ничуть не походила на других детей. Он напряженно всматривался в широкое раскрасневшееся лицо, веснушчатый нос, энергичный маленький рот, нежный подбородок – единственную мягкую нотку в этих скандинавских чертах, будто ласковое прикосновение феи-крестной, таящее в себе некое послание. Брови, обычно упрямо нахмуренные, в присутствии доктора всегда разглаживались. Привязанность Теи была ему милее всего в Мунстоуне.

Небо за окном посерело. На чердаке загрохотали шаги, скатились по ступенькам, зазвенели детские голоса:

– Отдай мою рубашку!

– А где второй чулок?

«Придется остаться, пока они не уйдут в школу, – подумал доктор, – иначе замучают ее всей толпой».

II

В следующие четыре дня доктор Арчи боялся, что маленькая пациентка ускользнет у него из рук, как бы он ни старался. Однако она не ускользнула, а, напротив, стремительно пошла на поправку – должно быть, унаследовала «конституцию», которую отец не уставал нахваливать в ее матери.

Как-то днем, неделю спустя после рождения младшего брата, Тея нежилась в лучах солнца на своей импровизированной постели в гостиной, когда вошел доктор Арчи. Рядом с кроватью стояло большое кресло-качалка, где спал на подушке новорожденный, и девочка покачивала его, когда тот начинал шевелиться. Из пеленок торчала только крупная лысая головенка с красным одутловатым лбом. В соседней комнате, куда вела открытая дверь, сидела на кровати миссис Кронборг и штопала чулки. Это была невысокая крепкая женщина с короткой шеей и решительной осанкой. Гладкое светлое лицо в обрамлении соломенных волос, заплетенных в косу, дышало спокойствием и до сих пор казалось девически-свежим. Доктор Арчи уважал миссис Кронборг. Деятельная, практичная, невозмутимая, добросердечная и целеустремленная – именно такая жена нужна взбалмошному проповеднику. Она принесла мужу кое-какое приданое – четверть обширных отцовских земель в Небраске, – но сохранила имущественные права за собой. Миссис Кронборг питала огромное уважение к эрудиции и красноречию супруга, слушала его проповеди с глубочайшим смирением и восхищалась его накрахмаленными сорочками и белыми галстуками так, будто не сама утюжила их накануне вечером при свете лампы, чтобы на следующее утро они озарили кафедру своей безупречной чистотой. Несмотря на все это, она совершенно не верила в способность мистера Кронборга управляться с мирскими делами. Она рассчитывала на мужа в том, что касалось утренних молитв и благословения за столом, предоставляла ему выбирать имена для новорожденных, помнить о днях рождениях и годовщинах, давать родительские наставления и воспитывать в отпрысках идеалы нравственности и патриотизма. Себе же миссис Кронборг вменяла в обязанность поддерживать в относительном порядке здоровье, одежду и поведение детей, с чем справлялась прекрасно на зависть соседям и «ни одного не потеряла», как сама любила отмечать, а ее муж – восхищенно повторять. При всем своем легкомыслии Питер Кронборг ценил приземленность и пунктуальность, с какой жена производила детей на свет и вела по жизни. Он считал, и совершенно справедливо, что суверенный штат Колорадо в большом долгу перед миссис Кронборг и подобными ей женщинами.

Миссис Кронборг верила, что размер любой семьи решается на небесах. Более современным взглядам она не поразилась бы, а просто сочла бы их глупостью – вроде строительства Вавилонской башни или затеи одного из своих младшеньких разводить на птичьем дворе страусов. На чем основывалось мнение миссис Кронборг по этому и другим вопросам, сказать затруднительно, но, однажды усвоенное, оно оставалось непоколебимым. Ей не приходило в голову ставить свои убеждения под вопрос точно так же, как не приходило в голову ставить под вопрос Святое Писание. Спокойная, невспыльчивая, от природы добросердечная, она, тем не менее, была склонна к сильным предубеждениям и не умела прощать.

Когда доктор пришел навестить Тею, миссис Кронборг размышляла о том, что делать с накопившейся за неделю стиркой. Появление нового младенца требовало пересмотра всего распорядка домашних дел, и за штопкой она продумывала новый режим сна и уборки. Доктор вошел в дом без стука, но достаточно пошумел в прихожей, чтобы оповестить пациенток о своем прибытии. Тея читала, поставив перед собой книгу в свете солнца, падавшем из окна.

– Не делай так, это вредно для глаз, – предостерег Арчи, и девочка поспешила спрятать книгу под одеяло.

– Принесите малыша сюда, доктор, и усаживайтесь в кресло, – окликнула миссис Кронборг из спальни. – Тея хотела, чтобы он составил ей компанию.

Прежде чем взять на руки младенца, доктор, подмигнув, положил на колени Тее желтый бумажный пакет. У них был свой язык подмигиваний и гримасок. Когда доктор прошел в спальню, Тея осторожно открыла пакет, стараясь не шуршать, и вынула оттуда длинную гроздь белого винограда, кое-где еще покрытую упаковочными опилками. В Мунстоуне этот сорт назывался «малага» и появлялся в главном бакалейном магазине один-два раза за зиму, как правило, для украшения стола к Рождеству. Раньше Тее никогда не доводилось отведать больше одной виноградинки за раз. Когда доктор вернулся в гостиную, она держала гроздь на свету, любуясь полупрозрачными плодами, и осторожно трогала бледно-зеленую кожицу кончиками пальцев. Тея не сказала «спасибо», а лишь вскинула на доктора благодарный взгляд и на мгновение застенчиво прижала к щеке его руку, словно пытаясь сделать это незаметно для себя и для него.

Доктор Арчи уселся в кресло-качалку и спросил:

– Как Тея себя сегодня чувствует?

Он был не менее застенчив, чем маленькая пациентка, особенно в присутствии посторонних. Несмотря на всю свою статность, красоту и внешнее превосходство над другими горожанами, доктор Арчи редко чувствовал себя свободно и, как Питер Кронборг, часто прятался за профессиональными манерами. Временами все его рослое тело сковывало судорогой стеснения и неловкости, отчего он спотыкался о ковры и ронял стулья. Имея дело с тяжелыми больными, он забывал о себе, однако разговоры с выздоравливающими давались ему не без труда.

Тея свернулась клубком и с удовольствием посмотрела на доктора.

– Хорошо. Мне нравится болеть. Так намного веселее.

– Почему же?

– Не надо ходить в школу и заниматься на пианино, можно сколько хочешь читать, и тебе приносят подарки. – Она похлопала пакет с виноградом. – Было очень весело, когда я расшибла палец и вы велели профессору Вуншу не заставлять меня заниматься. Только все равно приходилось играть левой рукой. Несправедливо!

Доктор взял ее за руку и осмотрел указательный палец. Ноготь на нем рос слегка вбок.

– Не обрезай его слишком коротко с этой стороны, и тогда он вырастет прямым. Кривой ноготь тебя не обрадует, когда станешь взрослой девушкой, будешь носить кольца и обзаведешься поклонниками.

Тея скорчила гримаску и с любопытством уставилась на его новую булавку для галстука.

– Эта у вас самая-самая красивая! Вот бы вы подольше не уходили, чтобы мне налюбоваться. Из чего она?

Доктор Арчи рассмеялся.

– Это опал. Джонни-Испанец привез мне его из Чиуауа – тайком, спрятав в ботинке. В Денвере я заказал оправить его в булавку, а сегодня надел для твоего удовольствия.

Тея до странного любила драгоценности, немедленно загоралась страстью к каждому блестящему камушку, попавшему на глаза, и пропадала летом в дюнах, охотясь на кристаллы, агаты и кусочки розового халцедона. Ее коллекция найденных и выменянных камней занимала две коробки из-под сигар. Тея считала эти находки невероятно ценными и без конца представляла, как отдаст их в огранку.

– Что читаешь? – Пошарив под одеялом, доктор выудил сборник стихотворений Байрона. – Тебе нравится?

Смутившись, Тея быстро перелистала страницы и ткнула пальцем в стихотворение «Прощай, родной мой край».

– Это, – застенчиво проговорила она.

– А как насчет «Афинской девы»?

Тея покраснела, бросила на него подозрительный взгляд и пробормотала:

– Мне нравится «Канун Ватерлоо».

Доктор со смехом закрыл книгу. Этот том в громоздком, пухлом кожаном переплете когда-то подарили преподобному Питеру Кронборгу ученики воскресной школы, и с тех пор он украшал стол в гостиной.

– Приходи как-нибудь ко мне в кабинет, и я дам тебе почитать хорошую книжку на каникулы. Непонятные места можешь пропускать. Впрочем, к тому времени ты, возможно, сумеешь понять ее целиком.

Нахмурившись, Тея с тревогой посмотрела на фортепиано.

– На каникулах мне надо каждый день заниматься по четыре часа, да к тому же присматривать за Тором.

– За Тором?.. Ах, это вы младенца так назвали? – изумился доктор.

Тея еще больше нахмурилась и поспешно проговорила:

– Имя хорошее, просто немножко старомодное. – Она очень боялась, что ее сочтут иностранкой, и гордилась тем, что в городе отец всегда проповедовал на английском – надо сказать, весьма книжном.

Питер Кронборг родился в старой скандинавской колонии в Миннесоте. Прихожанки шведской евангелической миссии поверили в таланты ленивого долговязого юнца и отправили его учиться в маленькую семинарию в Индиане, для чего много месяцев экономили, собирали милостыню и устраивали церковные ужины. Он и теперь достаточно хорошо помнил шведский, чтобы проповедовать и проводить похоронные службы в соседнем городишке Коппер-Хоул, а с кафедры в мунстоунской церкви вещал на довольно помпезном английском, выученном в семинарские годы по книгам. В речах мистера Кронборга непременно фигурировали «младенец Иисус», «Отец наш небесный» и прочие торжественные обороты, а в моменты искренности он говорил весьма бессвязно. Вероятно, его претенциозность во многом объяснялась тем, что он привык выражаться книжным языком, далеким от всего личного, естественного и домашнего. Миссис Кронборг со своими сестрами и золовкой Тилли говорила по-шведски, а с соседями общалась на английском. Тея, обладая чутким слухом, до школы не говорила вовсе, только издавала односложные звуки, и мать была уверена, что она родилась немой. Даже и теперь ее речь отставала от не по летам развитого ума. Тея мыслила ясно, но редко пыталась облечь мысли в слова, даже в школе, где превосходно справлялась с письменными работами, а устные ответы бормотала себе под нос.

– На днях я встретил на улице учителя музыки, тот спрашивал о твоем здоровье, – сообщил доктор, вставая. – Он и сам заболеет, если будет расхаживать по такой слякоти без пальто и калош.

– Он бедный, – просто ответила Тея.

Доктор вздохнул.

– Боюсь, дело обстоит куда хуже. У вас все хорошо на занятиях? Он не выглядит пьяным?

Тея бросила на доктора сердитый взгляд.

– Он много знает. Больше всех. Мне без разницы, если он пьет. Он старый и бедный, – взволнованно проговорила она дрожащим голосом.

– Он хороший учитель, доктор Арчи, – заметила из соседней комнаты миссис Кронборг. – Нам стоит сказать спасибо его пьянству. Не имей он этой слабости, ни за что не очутился бы в нашем городке. Женщины, которые здесь учат музыке, ничего не умеют. Я бы не стала тратить на них время своего ребенка. Если профессор Вунш уедет, Тее не у кого будет учиться. При детях он держит себя в руках и не говорит дурных слов. К тому же миссис Келер всегда рядом, когда Тея занимается. Все хорошо, – спокойно и рассудительно заключила миссис Кронборг, явно уже размышлявшая на эту тему.

– Рад это слышать, миссис Кронборг. Хотелось бы мне отвадить старика от бутылки и немного помочь. Как думаете, сумеете вы уговорить его принять от вас мое старое пальто?

Она подняла глаза от штопки.

– А как же! Думаю, он будет рад. От меня что угодно примет. Хоть он и не покупает одежду, носить наверняка будет, если уж получит. У меня-то никогда нет для него лишних вещей – вечно перешиваю на свою ораву.

– Тогда сегодня вечером Ларри занесет вам пальто. Ты на меня не сердишься, Тея? – спросил доктор, беря ее за руку.

Девочка тепло улыбнулась.

– Нет, раз вы дарите пальто профессору Вуншу и еще всякое. – Она многозначительно похлопала по пакету с виноградом. Доктор наклонился и поцеловал ее в лоб.

III

Болеть приятно, однако Тея по опыту знала, что возвращаться в школу всегда трудно и грустно. Однажды утром она встала рано вместе с Акселем и Гуннаром, с которыми делила комнату в пристройке, и поспешила в гостиную. Там, в тепле от угольной печи, младшие дети раздевались вечером и одевались утром. Старшие – Анна и двое братьев – спали наверху, где комнаты теоретически обогревались печными трубами нижнего этажа. Первое (и самое неприятное!), что предстояло Тее, – надеть свежевыстиранное колючее белье из красной фланели. Обычно мука одевания в свежую жесткую фланель выпадала на воскресенье, но вчера Тея вымолила себе свободу, поскольку все равно никуда не выходила. Зимнее белье доставляло неприятности всем детям, но Тея страдала больше остальных, поскольку ей от природы досталась самая нежная кожа. Пока она втискивалась в фланелевый комплект, тетушка Тилли принесла теплой воды из котла и наполнила медный кувшин. Тея умылась, заплела волосы и надела синее кашемировое платье, а поверх него – длинный передник с рукавами, который предстояло носить до самого выхода из дома. Гуннар и Аксель, сидя на ящике из-под мыла за печью, затеяли традиционную перебранку о том, кому достанутся самые тугие чулки, однако препирались шепотом, потому что отчаянно боялись сыромятного кнута миссис Кронборг. Та наказывала детей редко, но основательно – лишь суровая дисциплина могла обеспечить относительный порядок и тишину в переполненном доме.