Святые не спят

Селеста судорожно вдавила пальцы в губы, пытаясь задушить собственный срыв. Безумный клёкот оборвался так же внезапно, как и захлестнул её.

В комнате снова воцарилось молчание.

Она медленно опустила руки и несколько секунд тупо всматривалась в пустоту. Щёки горели, рваное дыхание со свистом вырывалось из груди.

— Господи… — сорвалось с пересохших губ.

Селеста с силой провела ладонями по лицу, стирая остатки слабости. Плакать нельзя. Во всяком случае, она не позволит себе такой роскоши в первый же вечер. Не в этом логове.

Селеста поднялась с покрывала и приблизилась к стрельчатому окну. За стеклом уже невозможно было ничего различить — мгла полностью поглотила парк, оставив лишь смутные изломы ветвей и её собственное бледное отражение. Это великолепие казалось кощунством для той, кто только что лишился последнего близкого человека.

В дубовую дверь тихо, робко постучали. Девушка вздрогнула и отпрянула.

— Войдите.

Створка нерешительно подалась внутрь, и в комнату засеменила пожилая горничная, бережно удерживая обеими руками серебряный поднос с ужином. Это была невысокая, сухенькая женщина со сгорбленной спиной, укутанной в тёмную шаль грубой вязки. Из-под накрахмаленного чепца выбивались абсолютно белые пряди. Её лицо, покрытое сеточкой глубоких морщин, дышало крестьянской простотой, а в выцветших карих глазах сквозило непривычное для этих стен сострадание. На узловатых венах её рук читались следы многолетнего тяжёлого труда.

— Ваш ужин, mon enfant, — просипела она тихим, надтреснутым голосом, который звучал удивительно уютно.

— Спасибо, — отозвалась Селеста.

Старушка бережно опустила ношу на изящный столик возле атласных кресел, отвесила мягкий поклон, пожелала благословенного вечера и бесшумно удалилась.

Некоторое время гостья просто созерцала принесённые яства. По комнате растёкся густой аромат запечённой дичи с дикими травами, нежного грибного бульона в фарфоровой чаше и свежеиспечённого хлеба. Пряный запах оказался настолько сильным, что изголодавшийся организм отозвался резкой болью в желудке.

Она опустилась на край кресла. Тёплый свет свечей дрожал на тончайших стенках фаянсовой посуды, отбрасывая маленькие янтарные блики на крахмальную скатерть. Первую ложку горячего бульона Селеста проглотила почти машинально, едва не обжегшись. Вторую — уже медленнее, закрыв глаза от хлынувшего по венам тепла. И только тогда в полной мере осознала степень своего истощения.

Впервые за эти бесконечные часы тиски паники ослабли. На несколько минут она позволила себе полностью раствориться в еде, вытесняя из головы мысли о долгой дороге, покойном отце, оставленном брате и зловещем замке.

Но когда тарелка опустела, взор Селесты вновь наткнулся на приткнувшийся у стены саквояж. Скудные пожитки томились внутри, храня в себе последнее осязаемое напоминание о доме.

Она отложила приборы и осторожно приблизилась к чемодану, словно тот превратился в затаившегося зверя. Немного помедлив, упрямо расстегнула потёртые ремни. Первым на свет показалось домашнее платье из дешёвой шерсти — то самое, которому за последние годы довелось пережить слишком много стирок и починок.

Селеста отодвинула поношенную ткань в сторону. На самом дне саквояжа, среди скудной одежды, показался знакомый кожаный переплёт. Пальцы сами, повинуясь безотчётному импульсу, потянулись к дневнику Огюста.

Этот фолиант не открывали со дня похорон. Тугие ремешки намертво прижимали друг к другу изжелтевшие листы, а потемневшая, облупившаяся кожа едва удерживала под обложкой целую жизнь — зафиксированную чернилами, но ставшую теперь почти недосягаемой.

Тревожить тени прошлого, оставленные на этих страницах, было жутко. Некоторые тайны стоило навсегда оставить в минувшем. И всё же внутри всё настойчиво сжалось, требуя немедленно заглянуть под потёртый переплёт.

Огюст никогда не посвящал детей в свои исследования. Не рассказывал, чем занят за запертой дверью кабинета, о чём размышляет долгими вечерами и почему способен часами застывать над одной и той же старинной книгой. Его разум всегда блуждал где-то далеко — за пределами их тесной квартирки, в стороне от тихих семейных будней. Собственный родитель оставался для Селесты неразрешимой загадкой. Чем-то непостижимым.

И всё же он был хорошим отцом. Заботился о них с братом, бережно поддерживал мать, когда та угасала от недуга, и упрямо пытался сохранить для семьи хоть какую-то опору. После ухода матери вся их нищая жизнь держалась исключительно на его иссохших плечах. Теперь же от него остались лишь разрозненные пожитки и ускользающие воспоминания.

Селеста медленно очертила пальцами кожаную поверхность, задержавшись на глубокой царапине у самого края. Затем потянула за узел и освободила ремешок.

Когда плотные листы наконец раскрылись, в лицо ей ударил сухой, землистый запах старой бумаги, смешанный с пылью и едва уловимой чадом гарью. Этот дух был до боли родным. На мгновение ей почудилось, будто она вновь перенеслась в отцовскую комнату, где мирно потрескивают дрова, а он увлечённо пишет за столом, не поднимая головы.

Селеста опустила взгляд.

На первой странице стояла чернильная отметка: «5 октября 1884 года».

Она обвела строчку подушечкой пальца, проверяя, не обманывает ли её зрение.

«Утром снова шёл дождь.

Этьен проснулся раньше всех и решил, что всему дому следует проснуться вместе с ним.

Селеста проснулась от его шума и долго возмущалась, что ей не дали поспать ещё немного.

В обед мы вышли во двор, пошли на наше место. Дети ловили голубей, собирали лепестки роз.

Вечером собрались в каминной, пили чай. Жена жаловалась на холод. Я обещал, что завтра починю окно в спальне. Иногда мне кажется, что дети слишком быстро растут.

Ещё вчера Селеста едва доставала до края моего письменного стола, а сегодня уже пытается читать мои книги».

Она пробежалась по строкам ещё раз, и ещё. Будто пыталась расслышать за сухими чернилами его живой голос. Вообразить, как он держал перо, как ненадолго замирал, подбирая слова. Ей отчаянно хотелось увидеть тот далёкий день его глазами — дождливое утро, маленького Этьена, себя саму, ещё не подозревавшую, сколько потерь ждет её впереди.

Никаких зловещих тайн. Только отец — настоящий, осязаемый, почти незнакомый.

Огюст всегда казался Селесте чрезмерно строгим — сдержанным, непоколебимым, будто никакие невзгоды не могли заставить его обнажить слабость. Она привыкла видеть его за книгами, внимать его монотонному тону и наблюдать, как он хмурится, когда очередная мысль не желает ложиться на бумагу. Но здесь, на пожелтевших листах, он представал иным. Уязвимым человеком, который боялся, что его дети растут слишком быстро.

Губы девушки тронул мимолётный изгиб. Но эта робкая радость угасла всего через несколько мгновений.

Она перевернула страницу, надеясь отыскать продолжение, но вместо новых понятных записей перед глазами поплыли витиеватые латинские строчки. Буквы стали сливаться между собой, обращаясь в неразличимый узор, который расплывался в тусклом мареве свечей.

Селеста часто заморгала, прогоняя наваждение. Ещё несколько секунд она удерживала фолиант раскрытым, вслушиваясь в гнетущую пустоту комнат. Где-то за стёклами тихо шуршал дождь, а пламя огарка исходило дрожью, плодя на стенах длинные тени.

В конце концов она бережно закрыла книгу. Из-под кожаного переплёта поднялось крошечное облачко пыли, лениво растворившись в колеблющемся свете. Селеста положила ладонь поверх обложки и с нарастающим сомнением отложила её на тумбу, поближе к изголовью ложа.

Внутри зрело стойкое ощущение, что ворошить это прошлое сегодня было бы святотатством. Слишком много потрясений уже вместил в себя этот бесконечный день. А минувшее, как бы сильно ни тянуло к нему прикоснуться, иногда должно оставаться запечатанным.

Её сознание медленно погружалось в вязкое, топкое беспамятство, где явь теряла чёткость. Селеста протяжно зевнула, борясь с дремотой, и почувствовала, как голова наливается тяжестью. В комнате снова повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитилей да шуршанием увядающей листвы за окнами. Весь особняк словно погрузился в глубокий сон.

Внезапно сквозь полудрему пробился чужеродный звук.

По паркету коридора, прямо за массивной дубовой дверью, раздались чёткие, размеренные шаги. Сон мгновенно улетучился, сменившись ледяным уколом адреналина под рёбрами.

Селеста замерла, боясь сделать вдох. Её пальцы судорожно вцепились в край бархатного покрывала. Сердце забилось в самых ушах, заглушая остальные ночные шорохи.

В детстве она научилась безошибочно различать походку близких. Материнские шаги были практически неощутимыми — даже на скрипучих половицах мама перемещалась бесшумно, и лишь едва уловимое, сиплое дыхание выдавало её приближение. Поступь отца, напротив, являла собой полную противоположность: доски под его грузным весом стонали на все лады из-за его хромоты. Про Этьена и говорить не приходилось: его бурный приход был слышен с улицы.

Но этот ночной звук не походил ни на один из них.

Остатки сна растворились, оставив лишь парализующее чувство беспомощности. Селеста не могла отвести взгляд от дубовой створки. Эта поступь была иной. Девушка медленно, стараясь не издать ни единого шороха, подогнула под себя колени и отползла к самому изголовью ложа, вжимаясь лопатками в холодную стену.

Звуки не приближались. Но и не удалялись. Они словно топтались в одной и той же точке, застряв между входом и непроглядной темнотой галереи. Неестественно размеренный, отчётливый стук. Будто копыта жеребца, только что получившего новые железные подковы.

Селеста обхватила себя руками за плечи, тщетно пытаясь унять подступивший озноб. Волоски на коже встали дыбом. Ей безумно хотелось забиться под бархатный навес, забаррикадироваться подушкой, но тело отказывалось подчиняться, заставляя сидеть неподвижно, широко распахнув глаза.

Звук никуда не девался, застыв на месте за тонкой преградой двери.

Она подалась вперед, вытягивая шею и напрягая слух до рези в висках. Рука потянулась к ночному столику и вслепую нащупала холодное литьё тяжелого подсвечника — единственное оружие, способное защитить её в этих огромных, погруженных в полумрак покоях.

Удар за ударом. Второй шаг ничем не отличался от первого. Ни ускорения, ни замедления — лишь одинаковый, глухой стук через равные промежутки времени. Были ли это вообще человеческие ноги?

Девушка крепче стиснула кованый металл. Навершие подсвечника стало скользким от её взмокших ладоней.

Внезапно всё прекратилось.

Селеста слышала только собственное сбивчивое дыхание; дом затаился вместе с ней. Она ждала.

Раздражённый недосыпом разум отчаянно цеплялся за спасительные остатки логики. Сознание твердило, что старый особняк просто «дышит» на ночном остывании, рассыхается древний балочный дуб, а измождённое за день восприятие услужливо дорисовывает жуткие образы из пустоты. Всё должно быть просто.

Она приоткрыла рот, силой заставляя плечи опуститься, чтобы выдохнуть скопившееся в груди удушье. Медленно, глубоко задышала носом, отсчитывая удары крови в висках. Усталость давила на веки, в голове туманилось, и Селеста почти заставила себя поверить, что опасность миновала.

Как вдруг прямо за дверью раздался долгий, пронзительный скрип. Не тяжелый шаг, нет. Лишь еле слышное шуршание ткани о дуб или тихий, плотный нажим — будто кто-то грузно прижался плечом к косяку с той стороны, балансируя на грани слышимости.

Селеста оцепенела, не смея сглотнуть слюну. Секунды тянулись бесконечно, гудя в ушах нарастающим звоном. Ни единого вздоха из коридора больше не последовало. Время уходило в никуда. Шато безмолвствовало. И от этого вязкого, абсолютного отсутствия звуков становилось в сотни раз страшнее, чем от любого стука копыт.

Боясь издать хоть малейший шорох, она медленно спустила ноги на пол и почти невесомо, затаив дыхание, подкралась к выходу. Каждое движение по старинным половицам казалось ей оглушительным взрывом, хотя ступни едва касались древесины.

Она протянула ладонь вперед, через силу заставляя себя дотронуться до дубового полотна, чтобы проверить надёжность засова. Но стоило лишь ногтю коснуться холодной поверхности, как Селеста, словно током ударенная, отпрянула назад и бросилась обратно к постели. На долю секунды ей почудилось, что за дверью кто-то приложил ладонь к тому же самому месту — в то же самое мгновение.

Теперь она даже не знала, чего страшится сильнее: того, что за порогом кто-то стоит, или того, что там никого нет. В любом случае, пускай оно там и находится. Кем бы «оно» ни являлось.

Оставив огарок гореть на тумбе рядом, девушка поспешно скинула с себя дневное платье, сменив его на лёгкую ночную сорочку. Руки ходили ходуном, влажная ткань неохотно скользила по коже, покрытой холодной испариной. Механически, словно заведённая кукла, Селеста забралась под балдахин и с головой накрылась тяжёлым покрывалом, пытаясь отгородиться от враждебного пространства комнаты.

Под этим плотным суконным куполом воздух быстро стал горячим и спёртым. Одеяло давило на грудь, мешая дышать, но высунуть наружу даже кончик носа казалось смертельно опасным. Изнуряющая усталость, копившаяся весь этот бесконечный день, наконец начала брать верх над паникой. Мысли Селесты стали сбиваться, превращаясь в далёкие, вязкие образы. Острота страха притупилась, трансформируясь в тяжёлое, лихорадочное забытье.

За пределами её укрытия тускло догорала свеча, отсчитывая минуты ночи, пока сознание окончательно не соскользнуло в бездну.

Старинное шато сомкнуло свои челюсти, погружая её в зыбкий сон, где чужие шаги продолжали звучать уже внутри её собственной головы.