Святые не спят

— Мадемуазель Дюваль?

Между ними повисла секундная пауза.

— Да, — вытолкнула она из пересохшего горла.

— Я прибыл за вами.

Кучер распахнул лакированную дверцу, жест прозвучал как щелчок тюремного замка. Судья вынес приговор.

Селеста шагнула к экипажу, остро ощущая, что мосты за её спиной сожжены.

Кучер придерживал распахнутую створку, уставившись на девушку своим безучастным, стеклянным взором. Этьен, застывший каменным изваянием, наконец нарушил тишину:

— Ты правда уезжаешь сейчас?

Она промолчала. Любой ответ был бы неправильным. Селеста аккуратно перехватила ношу из рук брата и протолкнула саквояж в зияющую темноту кареты. Кожаные сиденья внутри пахли застарелым нафталином и кладбищенской сыростью.

— Я вернусь, — выдохнула она едва слышно.

И сама не знала, кого пытается обмануть этим заверением.

Этьен судорожно сжал челюсть. Он не спорил. Не умолял. Лишь глядел на неё потускневшими глазами — так смотрят те, кто уже познал слишком много горя для своего возраста.

Девушка занесла ногу над металлической подножкой. В это мгновение её рукав натянулся, удерживаемый чьей-то силой.

Селеста обернулась.

Брат приник к ней почти вплотную — вопреки своей обычной отстранённой гордости. Его руки впились в серо-голубую шерсть, словно это был последний осязаемый рубеж, удерживающий весь их рушащийся мир от падения в бездну..

— Недолго… — наконец сорвалось с его сухих губ.

Голос брата прозвучал запнуто, ему самому было не под силу поверить в собственные слова.

Селеста опустила веки, прячась от этой пытки.

— Недолго, — повторила она едва слышным выдохом, словно проверяя, выдержит ли это заверение натиск яви.

Пальцы Этьена медленно соскользнули с ткани. Но он не сдвинулся с места. Ещё мгновение юноша стоял рядом, точно силился зафиксировать в памяти её облик целиком — изгиб скул, шёпот, тепло угасающего дыхания, даже то, как серая мгла ложится на пряди.

Затем резко отвернулся, отчаянно цепляясь за остатки стойкости.

— Иди, — швырнул он в пустоту.

Кучер выждал это прощание у подножки с непоколебимым, леденящим терпением. Селеста шагнула в зев повозки и замерла на пороге. Она не обернулась. Знала — если поддастся порыву, то навсегда останется на этой мостовой.

Створка захлопнулась. Лязгнул засов. И прежняя жизнь отныне была погребена по ту сторону дерева и железа.

Внутри экипаж больше не казался средством передвижения. Мягкая бархатная обивка туго обступала со всех сторон, и Селесте почудилось, будто она очутилась в утробе какого-то колоссального затаившегося зверя, проглотившего её целиком. Здесь пахло душным нутром левиафана — старой кожей и тленом.

Колесница качнулась и пришла в движение. Донёсся едва уловимый, стонущий хруст, но спустя пару мгновений воцарился штиль. Пространство быстро онемело. Впереди, за стеклом, едва угадывался неподвижный силуэт возницы. Его плечи не вздрагивали в такт ходу, будто сама дорога под копытами перестала существовать. Только капли, лениво чертившие дорожки по мутному стеклу, доказывали, что время ещё не остановилось окончательно.

Дорогие бархатные сиденья должны были дарить уют, но вызывали лишь брезгливый ужас, словно Селеста касалась шкуры чудовища.

Она попыталась уловить хоть что-то.

Ни стука подков.

Ни грохота ободьев.

Ни завывания ветра.

Лишь собственное загнанное дыхание, которое к тому же сделалось чужим, доносившимся из глубокого колодца.

Селеста провела ладонью по стеклу, отчаянно нуждаясь в осязаемом доказательстве реальности. В этот миг прямо над её ухом соткался бесплотный, ровный шёпот:

— Не открывайте окно.

Голос возник из ниоткуда, обдав шею ледяным сквозняком.

— Почему?

— Не сегодня.

Впереди, на козлах, в той же застывшей позе сидел старик. Были ли эти слова кучера? Или говорил сам этот странный экипаж? Девушка вжалась в сиденье, инстинктивно отпрянув от стекла. Нечто чуждое выталкивало её, не позволяя находиться рядом с окном.

Повозка ощутимо накренилась, словно колесо угодило в глубокую рытвину. Но ни удара, ни скрежета оси, ни всплеска грязи не последовало. Мир окончательно забыл снабжать движение звуками.

Единственное, что нарушало покой — удары собственного сердца. Но даже оно уже сбивалось с привычного ритма, запинаясь в груди.

Селеста снова напрягла слух.

Нет, цокот копыт всё-таки доносился.

Или ей просто отчаянно хотелось в это верить.

Она крепко сдавила ладонями виски, пытаясь списать всё на банальное утомление. Повтори эту ложь про себя ещё несколько раз — и, возможно, разум поддастся.

Селеста опустила взгляд на свои колени, бездумно разглядывая кисти рук. Глухота становилась невыносимой, давящей на барабанные перепонки,

но из темноты впереди неожиданно долетел ровный голос мужчины:

— Вам уже снился этот дом?

Селеста вскинула голову, вглядываясь в спину на козлах.

— Какой дом?

Кучер не торопился с ответом.

Несколько секунд пространство впитывало лишь тяжёлое, размеренное сопение лошадей. Затем старик едва заметно качнул головой:

— Значит, ещё нет.

И вновь оцепенел.

Селеста сверлила глазами его каменный затылок, содрогаясь от подступившего к горлу непонимания, и отвернулась к окну.

Мертвенная мгла всё так же пожирала мир. И именно сейчас девушкой впервые овладело неистовое, паническое желание разглядеть хоть что-нибудь за пределами повозки.

Сперва пелена оставалась монолитной, словно весь земной шар растворили в кипящем молоке. Но постепенно ткань тумана начала истончаться. Из рассеивающегося марева проступили первые уродливые очертания деревьев. Их обнажённые, узловатые ветви переплетались, точно костлявые отростки. Они походили на вздувшиеся чёрные вены; тянулись во все стороны, бесконечно разрастаясь по краям дороги.

Селеста нахмурилась, соображая, в какой момент городская брусчатка уступила место этой глуши. Она упустила миг, когда исчезли парижские дома. Да и существовали ли они вообще сегодня утром?

Ободья колёс с сухим шуршанием въехали на гравий. Вместе с этим движением в капсулу кареты хлынули и другие звуки. Настоящие, земные. Где-то шумно фыркнула кобыла. Ожило лёгкое, скрипучее покачивание рессор.

Грудь Селесты освободилась от удушья, и она шумно выдохнула.

Всё вокруг снова обретало правильное, привычное звучание.

За частоколом ветвей постепенно сгущалось нечто грандиозное. Тёмное пятно неумолимо вытягивалось ввысь, заслоняя горизонт. Сквозь зыбкую пелену начали проступать строгие, безупречные линии. Они сходились под прямыми углами, ощетинившись против неба бесчисленными чернеющими провалами.

Шато де Вальруа медленно являло себя взору, словно восставая из могильного забвения.

Прямоугольное изваяние из пепельного, пористого камня, напоминавшего истёсанный известняк старых склепов. Длинный, бесконечный фасад был расчерчен десятками вытянутых проёмов — одинаковых настолько, что взгляд мгновенно терялся, путался в их гипнотическом ритме. Крутая темная кровля со множеством надстроек казалась чернильной клякмой на фоне свинцовых туч. По углам высились башни с коническими шпилями, похожими на наконечники старых копий, а широкая каменная лестница, напоминающая ритуальный алтарь, вела к дубовым вратам.

Ни единой струйки дыма над печными трубами.

Ни одной живой души у парадного входа.

Лишь молчаливое, каменное чудище, которое слишком долго и терпеливо выжидало появление своей жертвы.

Глава 2

«Ибо он услышит и пожнет ему нареченное».

A. D., 1889

Створка экипажа с глухим стуком откинулась наружу.

В лицо хлынул окоченевший, пропитанный гнилью воздух, заставив лёгкие болезненно сжаться.

Селеста не сразу заставила себя сделать шаг на подножку.

Особняк нависал над ней колоссальным, подавляющим утёсом. Пористый известняк, веками пивший монастырскую влагу, отливал грязным свинцом. Высокие оконные проёмы тянулись бесконечной вереницей с противоестественной, геометрической точностью, а тяжелая лепнина и резные карнизы расплывались в нарастающем предзимнем сумраке. Здание не выглядело заброшенным. Но в нём не ощущалось и капли жизни.

На парадном крыльце не шевелилась ни одна тень. Окна застыли слепыми зеркалами — ни единого колыхания занавесей. Даже сквозняк обходил эти глухие стены стороной.

Лишь спустя несколько мгновений массивные дубовые врата бесшумно разошлись в стороны, обнажая непроглядный мрак холла. Из этой зияющей пустоты соткался человек.

Он приближался неторопливо, без единого лишнего движения, настолько плавно, будто подошвы не касались шершавого камня, а беззвучно скользили над ним. Чёрный сюртук облегал фигуру с хирургической точностью. Белоснежные перчатки ярко контрастировали с траурным сукном одежды. Ни единый изъян не нарушал этот выверенный, строгий силуэт.

Замерев перед Селестой, незнакомец едва заметно наклонил голову. Его лицо казалось безупречно высеченной из воска посмертной маской. Эта абсолютна неподвижность черт пробирала до костей.

— Добро пожаловать в Шато де Вальруа, ma chérie мадемуазель Дюваль.

Он изобразил короткий, механически точный поклон.

— Меня зовут месье Лоран. Я дворецкий этого дома.

Сухой, монотонный голос парадоксальным образом ослабил тиски в груди Селесты. Плечи наконец опустились: за время долгого пути слух полностью отвык от нормальной человеческой речи. Губы девушки тронула слабая, вымученная улыбка, но взгляд по-прежнему метался по фасаду замка.

— Позвольте, — мужчина требовательно протянул руку в белой лайке к её саквояжу.

Не дожидаясь ответа, месье Лоран без усилий подхватил тяжелый багаж, словно тот был набит воздухом, и уверенно направился к парадному входу. Миновав несколько ступеней, он слегка развернулся корпусом:

— Мадемуазель?

В интонации не скользило ни капли нетерпения или раздражения. Лишь ровное напоминание о том, что гостья застыла на месте.

Селеста встряхнула головой, избавляясь от оцепенения, и поспешила следом. Теперь, двигаясь на полшага позади, она могла рассмотреть спутника внимательнее. Высокий, чахоточно-белый лоб. Резко проступающие, будто вытесанные из кости скулы. Тёмные пряди, уже тронутые серебряным инеем седины. На вид ему было около пятидесяти. Он казался монолитом, который невозможно сдвинуть с места или заставить потерять самообладание. И именно эта неестественная невозмутимость заставляла волоски на шее вставать дыбом.

Дубовые врата оставались гостеприимно распахнуты, увлекая внутрь. Селеста невольно сбавила ход. Посмотрев на свои руки, она увидела, как мелко подрагивают пальцы. Сделав глубокий вдох, девушка всё же перешагнула роковой порог.

Глазам открылся просторный вестибюль, погружённый в густой полумрак. После бесконечной сырой завесы, сопровождавшей её весь путь, это пространство казалось призрачным видением. Первое, что ударило по рецепторам — плотное тепло. Оно медленно скользнуло по лицу, выползло из темноты холла и заползло под кружевной воротник плаща, словно невидимое существо пыталось убаюкать её бдительность и внушить то, что внутри безопасно.

Сводчатый потолок терялся в вышине, поглощённый густыми тенями. Оттуда, подобно застывшему насекомому, свисала массивная люстра с десятками оплывших, погасших свечей. По обе стороны тянулись панели из морёного дуба, лоснящиеся в тусклом мареве настенных бра. Под ногами распластался багровый ковёр с поблекшим, истёртым узором.

Каждая деталь кричала о баснословном богатстве. И о вековом увядании.

Напольные часы в высоком резном корпусе глухо отсчитывали секунды. Над ними высился холст с изображением незнакомца в строгом тёмном платье. Рядом — ещё один. И ещё. Мёртвые взоры буравили пространство с одинаковой, леденящей неподвижностью, ведя безмолвный надзор за каждым, кто осмелился нарушить границы этих владений.

Селеста поспешно отвела глаза.

— Ваши вещи будут доставлены в отведённые вам покои, mademoiselle, — разнёсся по вестибюлю ровный, бесстрастный голос Лорана.

Она отыскала взглядом лестничные марши, круто уходящие в непроглядную высь. Этот подъём манил и одновременно рождал липкое, сдавливающее горло оцепенение.

— А мадам де Монфор? — тихо спросила она. Голос показался святотатством, слишком оглушительно прозвучав среди здешнего безмолвия, — Она знает, что я приехала?

— Мадам не сможет принять вас сегодня.

Месье Лоран сделал едва заметный, тяжелый акцент на последнем слове.

— Сейчас неподходящий час, соmprenez-vous? Завтра на рассвете за вами пошлют. А пока вам нужно отдохнуть с дороги.

Селеста механически кивнула, хотя внутри всё восставало против этого порядка. Логика рушилась, уступая место безотчётному предчувствию беды.

Управляющий выжидающе изучал её лицо. Когда Селеста заставила себя снова повернуться к нему, Лоран всё так же буравил её насквозь своим пронзительным взором, в котором не было ни капли человеческого тепла.

Не дожидаясь согласия, управляющий развернулся к лестнице. Стоило ему сдвинуться с места, как в застоявшемся воздухе потянулся едва уловимый, приторный шлейф, напоминающий запах ладана и догоревших церковных свечей. Девушке ничего не оставалось, кроме как последовать за этой застывшей фигурой.

Мерные шаги Лорана отдавались гулким эхом. Селеста старалась ступать как можно тише, боясь потревожить невидимых обитателей поместья. Лишь преодолев последний крутой пролёт, она осознала, что всё это время отчаянно сдерживала дыхание.

Они очутились на тесной промежуточной площадке, перед которой распахнулся длинный, мрачный коридор галереи, уходящей вглубь здания. Потолок здесь давил своей приземистостью; его украшала тонкая, потемневшая от сырости лепнина. Стены были затянуты выцветшим шелком оттенка пожелтевшей слоновой кости. Когда-то на ткани, вероятно, красовался замысловатый растительный узор, но теперь от него остались лишь призрачные линии, проступавшие сквозь ветхую нить подобно старческим венам.

По обе стороны тянулись бесконечные ряды портретов. Селеста невольно замедлила ход перед первым холстом. На картине был запечатлён господин в строгом тёмном платье; его черты казались слишком суровыми и окоченевшими для человека, позировавшего художнику. Тонкие губы были плотно вдавлены внутрь, а остекленевший взгляд устремлён куда-то поверх головы гостьи.

Она двинулась дальше по ковровой дорожке. Мужские силуэты сменялись бледными женскими ликами, а те, в свою очередь, уступали место изображениям притихших детей. Некоторые рамы были почти полностью изъедены плесенью, другие же сохранились на удивление хорошо. На каждом красовались одежды ушедших эпох, но всех их намертво объединяло одно — застывшее, отрешённое оцепенение черт.

Под кожей Селесты пробежала муть. Перед ней раскинулось целое семейство, навечно запертое в своей бесславной вечности.

Ей вдруг подумалось, как несправедливо устроена память. Люди, чьи сердца когда-то бились в этих коридорах, верили, что краска на холсте сохранит их суть, их величие или их радость. Но время безжалостно смыло всё личное, оставив лишь безликие оболочки. Казалось, эти каменные своды сами транслировали собственную хронику, пережив тех, кто их воздвиг. Поверхности стен помнили каждый шёпот, каждую мимолётную тайну и каждое горькое расставание, но теперь они хранили равнодушное молчание.

Была ли эта обитель когда-то счастлива?

Возможно, ныне онемевшие переходы когда-то оглашались криками играющих детей, которые верили, что этот дом принадлежит им. Но в конце концов дом поглотил их самих, оставив от их жизней лишь застывшие тени в позолоченных рамах.

Это нахлынувшее оцепенение мгновенно рассеялось, пробитое нежным, певучим голосом:

— Благословенна ночь, мадемуазель Дюваль.

Селеста порывисто развернулась.

Из полумрака галереи, подобно алому всполоху, соткалась тонкая, изящная фигура. Шелковая ткань длинного платья обтягивала излишне хрупкое тело незнакомки, приоткрывая бледные очертания ключиц. Пышные рукава, отороченные бордовым кружевом, взметнулись при шаге вперёд, и Селеста заметила, как тонкая кисть потянулась к груди, рассеянно потирая золотой амулет с кровавым шпинелем. Сквозь прозрачную рубиновую вуаль угадывались антрацитовые пряди, наспех собранные в пучок.

Девушка приподняла подбородок. Лицо её бледностью напоминало тёртый мел. Из-под пушистых ресниц на Селесту с нескрываемым любопытством уставились яркие голубые глаза, а пухлые розовые губы тронула едва уловимая улыбка. В линиях этого лица сквозило нечто столь завораживающее, что Селеста застыла. Перед ней словно ожило древнее языческое изваяние, которому поклонялись на этих землях задолго до того, как сюда пришёл крест.

Секунды в коридоре растягивались до бесконечности, пока они созерцали друг друга.

Алая гостья едва заметно склонила голову:

— Селин де Монфор. Дочь мадам де Монфор.

Её имя прозвучало приглушённо. Селеста инстинктивно выпрямила спину, внутренне сжимаясь от неожиданности: в письме отца о существовании молодой наследницы не упоминалось ни слова.

— Селе… — поспешила нарушить паузу девушка.

— Я знаю, кто вы, Селеста Дюваль, — мягко перебила её Селин. — Мать много говорила о вашем отце. И о вас.

Она сделала еще один плавный шаг вперед, отчего шлейф её платья тихо зашуршал по ковровой дорожке. Лоран, застывший позади Селесты, никак не выдал своего присутствия, но воздух вокруг будто стал еще холоднее.

Селеста промолчала. Внутри укоренилось зловещее предчувствие, будто все обитатели шато уже давно изучили её подноготную — возможно, даже лучше, чем она сама. Словно её жизнь разложили на анатомическом столе в виде раскрытого тома. Но новоявленным хозяевам стоило помнить: самые мрачные страницы из этого переплёта были безжалостно вырваны.

Селин переместила взор на Лорана, бездвижно застывшего у стены. Его мимика по-прежнему напоминала холодный гранит.

— Лоран, я сама провожу мадемуазель до её покоев.

Управляющий в упор воззрился на наследницу. На миг в воздухе повисло предчувствие спора, будто старик собирался возразить. Но вместо этого он лишь отвесил механический поклон и, резко развернувшись на каблуках, канул в темноту перехода. Селеста провожала его глазами, пока траурный силуэт окончательно не растворился за поворотом.

Внезапно тишину нарушил тихий, хрустальный смешок. Селин весело качнула головой:

— Не обращай на него внимания, Селеста. Он всегда такой.

Гостья выдавила ответную улыбку, невольно поддаваясь обманчивой лёгкостью хозяйской дочери. Ещё раз оглянувшись на опустевший проход, Селеста всё же набралась смелости спросить:

— Какой — такой?

Селин замерла, словно вылавливая из памяти наиболее точное описание:

— Словно его похоронили лет двадцать назад, но забыли сообщить ему об этом.

Коридор огласился их тихим смехом. На долю секунды удушающий гнёт отступил, будто они знали друг друга вечность.

— Можно к тебе на «ты»? — Селин ласково прищурилась. Среди этих стен, напоминающих фамильный склеп, её живая мимика казалась единственным источником тепла.

Селеста согласно кивнула:

— Буду рада.

— Пойдём. Твоё пристанище уже близко. Расскажи, как ты? Сильно измоталась в пути? — Селин перехватила её руку. Её ладонь была нежной, почти невесомой; она ласково очертила пальцами кожу Селесты и увлекла её за собой.

Это прикосновение отозвалось в груди странной, щемящей теплотой. И всё же в жесте сквозило нечто непривычное, заставившее внутренне подобраться. Слишком давно никто не проявлял к ней подобной заботы.

Селеста опустила взор на их соединённые руки. Ладонь Селин казалась живым огнём на фоне её собственного окоченевшего запястья. И на миг от этого простого контакта тиски тревоги ослабли.

— Немного… Но всё в порядке, — отозвалась Селеста.

Они продвигались дальше по бесконечной анфиладе. Лики на холстах наконец иссякли, уступив место редким, блёклым натюрмортам и тусклым пейзажам. Вскоре мягкий ворс под ногами сменился глухим стуком паркетных досок, а сам проход разветвился надвое. Селин на секунду замерла, будто сверяясь с невидимой картой, но без лишних колебаний увлекла гостью направо.

Спустя несколько шагов они остановились перед высокой створкой, выкрашенной в цвет подсохшего молока. На позолоченной рукояти застыло литое мифическое существо, отдалённо напоминающее грифона. Селин мягко толкнула резное дерево, и оно безропотно поддалось.

Селеста невольно отступила, поражённая масштабом. Перед ней распахнулись огромные покои. Струящийся шёлк цвета спелого граната тяжёлыми драпировками обрамлял два стрельчатых окна, уходивших под самый свод. В центре стены чернел глубокий камин; на его мраморной полке выстроились кованые трехглавые канделябры и ваза с букетом свежесрезанных роз, чей приторный, почти душный аромат уже заполнял пространство.

Возле очага раскинулись атласные кресла, прошитые золочёными нитями, и изящный столик на изогнутых ножках. Но больше всего взгляд приковал кабинетный рояль, замерший в углу. Лак его приподнятой крышки тускло блестел, обнажая чёрно-белый оскал клавиш. Нахлынувшая досада кольнула грудь: Селеста никогда в жизни не касалась музыкальных инструментов.

К чему ей этот роскошный избыток?

Но, пожалуй, самым монументальным предметом здесь было двуспальное ложе, идеально ровно заправленное антрацитовым бархатом. Полупрозрачные занавеси, закреплённые на верхних балках, были стянуты пышными узлами. Свод освещала хрустальная люстра, окантованная переливающимся сусальным золотом.

Селеста безмолвно застыла у порога. Всё вокруг казалось слишком помпезным. Почти иллюзорным. Она привыкла к тесным каморкам — к облупившимся стенам, щербатой мебели и вещам, которые годами не меняли мест. Здесь же каждый элемент интерьера словно нарочно выставили напоказ, чтобы подавлять.

Девушка медленно пересекла комнату. Плотный ковровый ворс мягко подался под подошвами, и она инстинктивно опустила взор, будто опасаясь осквернить этот идеальный порядок одним неосторожным жестом.

— Тебе нравится? — долетел от двери голос Селин.

Селеста развернулась. Хозяйская дочь всё ещё оставалась у входа, прислонившись к косяку, и с мягким прищуром наблюдала за гостьей.

— Очень, — честно призналась Селеста,— Только… у меня глаза разбегаются.

Селин тихо хмыкнула.

— Тогда начни с постели. Она, кажется, самое безопасное место в этом доме.

Селеста выдавила ответную улыбку:

— Мне кажется, я испачкаю её одним своим присутствием.

— Не говори глупостей.

Щёки Селесты обдало краской, и она поспешно отвернулась к окнам. Сейчас шёлковые простыни и правда выглядели единственным спасением, а навалившаяся истома окончательно лишала воли.

За стёклами уже сгущался мрак. Последние полосы закатного солнца медленно угасали за уродливыми силуэтами деревьев, оставляя на стекле лишь бледные отблески остывающего неба. В памяти неожиданно всплыли слова, которые отец когда-то заставил её переписать из старинного фолианта:

Vigilate et orate.

Послышался сухой скрип половиц. Селин оттолкнулась от косяка и бесшумно приблизилась к ней со спины:

— Я распоряжусь, чтобы тебе принесли ужин сюда, chérie. Или ты предпочтёшь спуститься в столовую?

Селеста нахмурилась. Острое желание увидеть остальных обитателей шато боролось со свинцовой усталостью. В животе сосало от голода, болезненными спазмами расходящегося по телу, а к горлу подступала тошнотворная пустота.

— Очень хочется пройтись, но, боюсь, ноги не выдержат. Пожалуй, я останусь здесь.

Селин понимающе наклонила голову. Она почти невесомо коснулась плеча гостьи и как-то печально, надломленно улыбнулась:

— Отдыхай, завтра я зайду за тобой. Ужин скоро подадут.

С этими словами алая дева бесшумно выскользнула за порог. Селеста ещё долго сверлила глазами закрытую створку, за которой скрылась её единственная здешняя опора.

Оставшись в одиночестве, она мгновенно ощутила, как удушающая глухота вновь обступила её со всех сторон. В памяти заколыхался последний вечер в их нищей каморке: дождливый сумрак, оплывающий огарок свечи, до боли серьёзное лицо брата и шершавый пергамент письма с сургучной печатью де Монфор.

Торопливые сборы под покровом ночи, треск угасающих дров... Всё это вдруг показалось зыбким маревом. Стоит зажмуриться — и она очнётся в холодной испарине, будет жадно хватать ртом воздух, нащупывая реальность. Сбегает на тесную кухоньку, заварит травяной тизан и окликнет маленького Этьена.

Она отчаянно пыталась утонуть в этих воспоминаниях, спрятаться от яви, но вместо облупившихся стен обнаруживала себя посреди чужих, погружённых во мрак хором. Тоска тяжёлыми волнами билась о рёбра, принося со жгучую смесь вины и сиротской обиды.

Сейчас её прошлая жизнь, брошенная ради спасительных денег, казалась нелепой жертвой. Из груди вырвался короткий, задушенный звук, который в следующее мгновение сорвался в хлёсткий, истерический хохот.