Полная версия
Он принял решение, как всегда, мгновенно. Использовать меня как наживку и ищейку одновременно.
- Жди здесь, - бросил князь и уверенно дернул бархатный шнур звонка у камина.
Спустя четверть часа экономка Аграфена внесла в кабинет одежду. Никаких изящных дамских плащей, нелепых шляпок с перьями или тонких перчаток для прогулок. Это была экипировка для грязной, скрытной работы. Широкая, тяжелая накидка из темно-серого сукна с глубоким капюшоном, способная надежно скрыть фигуру от пронизывающего ветра и чужих глаз, и пара прочных, растоптанных ботинок на плоской подошве, обильно смазанных дегтярной мазью от уличной влаги.
Я переобулась, с мрачным облегчением констатировав, что жесткая кожа не жмет, и накинула на плечи сукно плаща.
В этот момент от дубовых панелей у двери бесшумно отделилась тень. Мужчина, вошедший в кабинет так тихо, что я не услышала шагов, казался высеченным из серого гранита. Высокий, массивный, с абсолютно невыразительным, стертым лицом человека, которого физически невозможно запомнить в уличной толпе. На нем было просторное темное пальто, складки которого безошибочно выдавали наличие кобуры с тяжелым револьвером.
- Емельян, - Мстислав назвал имя так буднично, словно зачитывал рапорт. - Начальник моей личной охраны. Он пойдет с тобой.
Князь поднялся из-за стола. Он подошел ко мне вплотную. Запах табака и подавляющей, концентрированной власти ударил по обонянию. Мстислав смотрел прямо в мои глаза, но слова его предназначались не мне.
- Выйдете через угольный подвал, - ледяным, лишенным малейших человеческих эмоций тоном приказал он. - Если по пути к дому она попытается заговорить с городовым, подать любой знак прохожим или самовольно изменить маршрут... Если она сделает хоть один шаг в сторону от тебя, Емельян - стреляй ей в спину. Без предупреждения. На поражение. Мне не нужны сюрпризы в столице.
Никаких рыцарских клятв. Никакого показного мужского благородства. Это был сухой приказ министра, страхующего свои государственные инвестиции.
Я не стала оскорбленно задыхаться, кричать о поруганном доверии или заламывать руки. Системы безопасности работают именно так, и я глубоко уважала профессионалов, которые не оставляют слепых зон.
- Я поняла концепцию, ваша светлость, - сухо ответила я, натягивая капюшон глубже на лоб. - Не волнуйтесь. Я хочу вернуться к своей пациентке не меньше, чем вы хотите моего возвращения.
Мстислав едва заметно усмехнулся одними уголками губ, оценив мою железобетонную адекватность.
- Идите.
Емельян молча кивнул в сторону темного коридора. Мы спустились по узкой, винтовой каменной лестнице для прислуги, миновали пыльные складские помещения и оказались в глубоком подвале, где тяжело пахло угольной крошкой и речной сыростью. Начальник охраны провернул массивный ключ в неприметной железной двери, врезанной прямо в гранитный фундамент особняка.
Раздался глухой, скрежещущий звук. Металлическая створка подалась наружу. В лицо мне ударил ледяной, пронизывающий до костей ветер, пахнущий гниющей тиной, мазутом и мокрой брусчаткой. Остров выпускал нас в трущобы Златограда.
Глава 9
Архитектура нищеты выглядит одинаково в любом столетии. Кривые, вросшие в промерзшую землю заборы, перекошенные крыши и непролазная, чавкающая грязь под ногами, смешанная с конским навозом. Я шагала по узкому переулку Заречья, с прагматичным удовлетворением отмечая, что выданные экономкой растоптанные мужские ботинки, щедро промазанные дегтярной мазью, отлично держат ледяную слякоть. Тяжелое сукно темно-серого плаща надежно скрывало фигуру от промозглого речного ветра, но от внутренней боли оно спасти не могло.
Шли третьи сутки с момента моего избиения на брусчатке. С медицинской точки зрения - самый пиковый, кризисный период для травмированных тканей. Максимальное скопление медиаторов воспаления, отек мышц и активная фаза работы макрофагов. Ободранные колени покрылись жесткими, толстыми струпьями, которые нещадно стягивали кожу и грозили лопнуть до крови при каждом неосторожном шаге. Отбитые кованым сапогом ребра ныли так тупо и изматывающе, что дышать приходилось мелко, одними ключицами. Любой глубокий вдох отдавался внутри острой, простреливающей резью. Но я просто стискивала челюсти и продолжала идти. Жалость к себе не обладает обезболивающим эффектом.
Емельян двигался на полшага позади и чуть левее. За всю дорогу от тайной лодочной переправы он не произнес ни слова и ни разу не пригрозил мне оружием. Он работал как идеальный, вышколенный телохранитель. Его невыразительный, цепкий взгляд непрерывно сканировал улицу, оценивая темные подворотни, отсекая от нас редких пьянчуг и подозрительных оборванцев одним мрачным поворотом головы. Мстислав приставил ко мне настоящего профессионала, а не киношного дуломаха, и этот факт успокаивал лучше любого анальгетика.
- Пришли, - негромко констатировала я, останавливаясь у знакомой кривобокой лачуги.
Хлипкая входная дверь была прикрыта, но массивный навесной замок оказался вырван с мясом, а косяк расщеплен. Мы переступили порог, и в нос сразу ударил запах застоявшейся пыли, перевернутой золы и гнилой соломы.
Следователь Никанор и его ищейки поработали здесь на славу. Внутри царил абсолютный, тотальный погром. Половицы в центре единственной комнаты были грубо вскрыты ломами, обнажая сырую землю подпола. Убогий матрас выпотрошен до последней нитки, немногочисленная глиняная посуда разбита в черепки. Я обвела взглядом этот хаос и криво усмехнулась. Жандармы всегда мыслят шаблонами. Они искали стандартные воровские тайники под полом или в оконных рамах, даже не попытавшись вникнуть в специфику ремесла прежней хозяйки дома.
Я направилась прямо к массивной, закопченной кирпичной печи, занимавшей треть комнаты. Осторожно, стараясь не делать резких движений, опустилась на колени прямо в рассыпанную по полу золу. Струпья на ногах предсказуемо треснули, обжигая болью, но я проигнорировала этот сигнал организма.
Тайник старой Зои не открывался магическими пассажами и не требовал ломать кладку голыми руками. Все решала элементарная физика. Память прежней владелицы тела услужливо подсказала нужную последовательность. Я нащупала три ничем не примечательных, покрытых толстым слоем сажи кирпича в самом своде топки. Надавила на первый, затем на третий, и с силой вдавила второй.
Где-то в глубине кирпичной кладки сухо щелкнул скрытый рычажный механизм. Тяжелая чугунная заслонка на задней стенке печи со скрипом отвалилась в сторону, открывая глубокую, темную нишу. Я спиной чувствовала, как Емельян, застывший у двери, молча фиксирует этот инженерный фокус.
Засунув руку в холодную пустоту тайника, я извлекла на свет плотный, обмотанный промасленной холстиной сверток. Пальцы быстро развязали жесткие узлы.
Сверху лежала она. Толстая тетрадь в потертом кожаном переплете. Гроссбух. Страницы были испещрены ровными столбцами цифр и непонятными, зашифрованными символами. То, ради чего мы сюда приперлись. Рядом с тетрадью обнаружился узкий деревянный футляр. Откинув крышку, я испытала настоящий профессиональный восторг. На синем бархате тускло поблескивал набор превосходных хирургических инструментов - пара острых ланцетов, зажимы, акушерские щипцы. Судя по клейму, первоклассная немецкая сталь. Старая Зоя-шантажистка явно забрала их в счет карточного долга у какого-то разорившегося столичного лекаря.
Но мне нужно было другое. На самом дне тайника стояли четыре пузатых флакона из темного стекла с плотно притертыми крышками. Я открыла первый. Сладковатый, тяжелый травяной дух.
- Вот оно, - тихо выдохнула я. - Экстракт красавки. Белладонна. То, что снимет спазм у княжны.
Я быстро проверила остальные пузырьки. Настойка опия. И... еще кое-что. Я чуть приоткрыла последнюю крышку и тут же поморщилась от резкого, едкого запаха, бьющего по рецепторам. Концентрированная азотная кислота. Никаких загадок - маргинальные повитухи часто использовали агрессивную химию для проверки подлинности золотых монет от богатых клиенток, ну и для жутких, криминальных процедур вытравливания плода. Суровая, мерзкая правда местной подпольной фармакопеи.
Я действовала быстро. Гроссбух и лекарства для Авроры отправились за пазуху, под надежную защиту плотного сукна. Футляр с инструментами я крепко перехватила левой рукой. А флакон с кислотой, предварительно проверив, намертво ли сидит стеклянная пробка, прагматично сунула в глубокий правый карман плаща.
- Уходим, - бросила я Емельяну, с трудом поднимаясь на ноги.
Мы вышли из лачуги. Осенние сумерки уже окончательно сожрали краски Заречья, превратив кривые улицы в мрачные, размытые сизым туманом коридоры. До лодочной переправы оставалось пройти всего два квартала.
В узком, слепом переулке между высокими глухими заборами нас уже ждали.
Их было пятеро. Трое преградили путь спереди, выступив из-за груды гнилых бочек. Двое бесшумно отрезали дорогу к отступлению сзади. Это были не официальные жандармы в мундирах - те бы просто зачитали ордер и щелкнули наручниками. Это были наемные бандиты, оставленные людьми Лязгова сторожить периметр на случай возвращения беглой повитухи. Крепкие, одетые в рваные тулупы, с тяжелыми, недобрыми лицами уличных стервятников.
Емельян среагировал за долю секунды. Он жестко, одним движением задвинул меня за свою широкую спину. Я ожидала сургучного щелчка взводимого курка, но телохранитель не стал доставать револьвер. Логика безупречна - выстрелы в тихом районе моментально соберут городовых со свистками, начнется облава, и приказ Мстислава "сделать все тихо и без свидетелей" полетит к чертям.
Вместо огнестрела в правой руке Емельяна тускло блеснуло длинное, хищное лезвие охотничьего ножа, а на костяшках левой туго сел тяжелый свинцовый кастет.
Драка началась без киношных разговоров и пафосных угроз. Бандиты бросились на нас одновременно, беря массой.
Я не стала визжать, бегать кругами или пытаться лезть в бой с голыми кулаками. С моими травмированными ребрами любой случайный тычок стал бы фатальным. Мой мозг автоматически переключился в режим экстренной сортировки. Я вжалась спиной в гнилые доски забора, оценивая схватку как хирург - по векторам кинетической энергии, рычагам и анатомическим уязвимостям.
Емельян двигался пугающе эффективно. Уклонившись от первого удара дубинкой, он с тошным хрустом впечатал кастет в челюсть нападавшего. Тот рухнул кулем в грязь. Второму телохранитель коротким, экономным движением ножа распорол предплечье до самой кости, отсекая сгибательные мышцы.
Но их было слишком много для такого узкого пространства. Пока Емельян блокировал атаку спереди, третий бандит - здоровяк с изуродованным оспой лицом - обошел его сбоку. В руках ублюдка была зажата тяжелая, ржавая железная арматура. Он поднял ее для размашистого удара, метя ровно в затылок увлекшегося боем телохранителя. Емельян физически не успевал разорвать дистанцию со своими противниками, чтобы блокировать смертельный удар со спины.
Если он упадет - мне конец. Гроссбух окажется у Лязгова, а Аврора умрет от кровотечения без лекарств.
Моя рука сама нырнула в карман плаща. Пальцы обхватили холодное стекло флакона с азотной кислотой. Я выхватила бутылек, поднесла ко рту и зубами с силой вырвала притертую пробку, сплюнув ее на землю. Я давала клятву лечить людей, но сейчас передо мной стоял вопрос банального, первобытного выживания.
- Эй! - рявкнула я своим фирменным, пробирающим до костей командирским баритоном, делая резкий выпад вперед.
Рябой инстинктивно скосил глаза на звук. И в эту самую секунду я широким, выверенным движением плеснула концентрированную кислоту ему прямо в лицо.
Переулок огласил жуткий, нечеловеческий, захлебывающийся крик. Едкая жидкость мгновенно прожгла дешевую ткань тулупа и въелась в кожу. Химический ожог третьей степени. В холодный воздух поднялся тошнотворный, кисло-сладкий дымок горящей плоти. Бандит выронил арматуру, которая со звоном ударилась о брусчатку, и рухнул на колени, обеими руками вцепившись в выжженные глаза. Он выл так, что у меня заложило уши.
Эта чудовищная, дикая заминка дала Емельяну те самые драгоценные две секунды. Оставшиеся бандиты на мгновение оцепенели от ужаса перед вопящим подельником. Телохранителю этого хватило. Он скользнул вниз, подрезая ахиллово сухожилие одному врагу, а затем резким разворотом корпуса всадил тяжелую рукоять ножа в висок последнего. Тот обмяк без единого звука.
Бой закончился так же быстро, как и начался. Грязно, кроваво и абсолютно эффективно.
В наступившей тишине был слышен только сдавленный хрип рябого, катающегося по земле, и тяжелое дыхание Емельяна. Телохранитель медленно выпрямился. Он брезгливо вытер окровавленное лезвие ножа о тулуп лежащего без сознания бандита и перевел взгляд на меня.
В его стертых, невыразительных глазах не было ни капли прежней отстраненности. Он смотрел на женщину, которая только что без малейших колебаний изувечила человека, чтобы прикрыть ему спину. И в этом взгляде читалось абсолютное, мрачное, железобетонное уважение. О приказе Мстислава стрелять мне в спину при малейшем подозрении больше не могло быть и речи.
Меня накрыл жесточайший адреналиновый откат. Пальцы предательски задрожали, и пустой стеклянный флакон выскользнул из рук, вдребезги разбившись о камни. Спазм боли в ребрах наконец-то пробился сквозь шок, заставив меня судорожно глотнуть ледяной воздух.
Я выпрямила спину, подавляя тремор силой воли.
- Уходим, - сухо, врачебным тоном произнесла я, перешагивая через стонущего бандита. - Пока он не выкрикнул сюда весь квартал.
Я первой зашагала в сторону реки. Емельян, спрятав оружие под пальто, двинулся следом. Теперь он шел не как мой конвоир, а как мой надежный тыл. Жесткий переплет гроссбуха успокаивающе холодил грудь под сукном плаща, а тяжесть пузырьков с белладонной придавала сил. У нас были лекарства для Авроры и ключи к падению Лязгова, и теперь нужно было просто довезти все это до острова.
Глава 10
Стекло пузатых флаконов глухо звякало о кожаный переплет тетради за пазухой при каждом жестком ударе парового катера о речную волну. Я сидела на ледяной деревянной скамье, плотнее запахивая полы промерзшего суконного плаща, и методично, как на утренней врачебной планерке, оценивала собственный физический ущерб.
Адреналин, державший меня на ногах во время кровавой стычки в переулке Заречья, окончательно выветрился, оставив после себя оглушающую слабость. Его место занял жесточайший, выматывающий озноб. Травмированные три дня назад ребра, дополнительно стянутые холодовым спазмом мышц, отзывались острой, простреливающей болью при малейшем движении. Дышать приходилось мелко, ключицами.
Емельян, сидевший напротив, напоминал высеченную из серого гранита глыбу, сливающуюся с темнотой осенней ночи. За всю дорогу от тайной лодочной переправы до гранитных ступеней островного особняка он не произнес ни звука. Мы прошли по сырому, пропахшему угольной крошкой и мазутом подвальному коридору, и когда я уже собиралась шагнуть на узкую винтовую лестницу для прислуги, телохранитель внезапно остановился.
Он молча сунул руку в глубокий карман своего просторного пальто, достал какую-то небольшую вещь и протянул ее мне.
Это была грубо, но с поразительной анатомической точностью вырезанная из куска дерева фигурка лисицы. Шершавая, все еще хранившая тепло чужих мозолистых пальцев. Я подняла глаза и посмотрела в стертые, невыразительные черты лица Емельяна. В его взгляде не было пафосной преданности, слезливой благодарности спасенного или картинного рыцарства. Это был знак абсолютного, мрачного, железобетонного мужского уважения к женщине, которая не стала визжать у него за спиной, а хладнокровно выжгла кислотой глаза бандиту, чтобы дать ему преимущество в бою.
- Спасибо, - так же коротко и сухо ответила я, пряча деревянного зверя в карман плаща.
Емельян едва заметно кивнул и бесшумно растворился в тенях подвала, отправляясь с докладом к хозяину острова.
Любой нормальный человек после такого вечера потребовал бы горячую ванну и стакан крепкого коньяка, но я была врачом, а у меня лежал тяжелый пациент. Оказавшись в левом крыле, я первым делом скинула промокший, заляпанный уличной грязью плащ и стянула тяжелые дегтярные ботинки прямо в коридоре, чтобы не нести трущобную инфекцию в чистую зону. Оставшись в одном нижнем белье и чулках, я метнулась в свою каморку, натянула запасное серое платье сиделки и остервенело вымыла руки в тазу с щелочным мылом по самые локти. Только после этого я вошла в покои Авроры.
Девочка спала, но это был изматывающий, липкий морок. Я аккуратно приложила чистые, согретые дыханием пальцы к ее животу. Матка по-прежнему оставалась твердой, как бильярдный шар. Жесточайший гипертонус никуда не делся, безжалостно перекрывая ребенку кислород из-за пережитого ночью токсикологического шока.
Я достала из кармана флакон с экстрактом красавки. В медицине не бывает чудесных исцелений "на глаз", особенно с ядами. Белладонна содержит атропин - мощнейший алкалоид и спазмолитик. Каплей меньше - и каменный спазм мышц не уйдет. Каплей больше - и я получу паралич дыхательного центра пациентки и два трупа к утру.
Вытащив из оставленного на столике саквояжа Платона Добротнова тонкую стеклянную пипетку, я в уме прикинула вес истощенной Авроры. Отмерила ровно четыре капли в стакан с небольшим количеством теплой кипяченой воды, приподняла влажный затылок княжны и заставила ее выпить мутноватую жидкость.
Оставалось только ждать. Я села на жесткий стул рядом с креслом, отсчитывая минуты по пульсу на ее тонком запястье. Через полчаса напряженного наблюдения под моими пальцами мышечный панцирь живота начал неохотно, но верно расслабляться. Острая угроза преждевременной отслойки плаценты миновала. Я выдохнула сквозь сжатые зубы, прекрасно понимая паршивую истину: фармакология дала нам физическую отсрочку, но разбитую психику Авроры эти капли не вылечат.
Убедившись в стабилизации пульса, я оставила у постели княжны дежурную горничную и направилась в библиотеку особняка. Мне нужно было тихое, хорошо освещенное место, чтобы разобраться с главным трофеем этой ночи.
Просторный зал тонул в полумраке, пахло старой кожей переплетов, дорогой бумагой и едва уловимым ароматом табака князя Мстислава. Я включила зеленую электрическую лампу на массивном столе, опустилась в кресло, стараясь держать спину идеально ровно из-за протестующих ребер, и раскрыла затертый "гроссбух" старой Зои.
Меня ждал полный тупик. Страницы пестрели не просто столбцами цифр. Моя криминальная предшественница, защищая свои грязные секреты, использовала дикую, параноидальную смесь из латинских аптекарских символов - знаков унций, драхм, алхимических обозначений свинца, спорыньи и мышьяка - вперемешку с обрывками слов. Мой мозг, привыкший десятилетиями расшифровывать чудовищные кардиограммы и неразборчивые почерки терапевтов, откровенно буксовал. Мне катастрофически не хватало ключа. Какого-то одного имени, даты или кодового слова, чтобы алгоритм заработал и выдал мне доказательства против Лязгова. Воспаленные от усталости и недосыпа глаза предательски слезились.
Тихий скрип дубовой двери заставил меня рефлекторно вскинуть голову, машинально накрывая тетрадь тяжелым анатомическим атласом.
В библиотеку вошел доктор Платон Добротнов. Хирург остался в особняке на ночь, чтобы проконтролировать состояние вчерашней служанки с флегмоной шеи - жест истинного профессионала, не бросающего прооперированных больных. Он был без своего безупречного сюртука, в одном строгом жилете поверх белоснежной рубашки, и выглядел непривычно измотанным.
Платон не стал рассыпаться в светских любезностях, извиняться за вторжение или оценивать мой растрепанный внешний вид. Он просто выдвинул стул и сел напротив, глядя на меня с глубоким, серьезным интересом исследователя, обнаружившего неизвестный науке феномен.
- Днем я заезжал в свою столичную клинику, Зоя, - без лишних предисловий начал доктор, понизив голос до доверительного шепота. - И привез оттуда весьма скверные новости. В медицинских кругах и полицейских участках Златограда сейчас крайне неспокойно. Ищейка Демида Лязгова, следователь Никанор, копает под вас с пугающей эффективностью.
Я молча сцепила руки в замок поверх обложки атласа, подавляя желание потереть саднящие глаза.
- Он собрал свидетелей из Заречья, - Платон чуть подался вперед, опираясь локтями о столешницу. - Они подтвердили под протокол, что прежняя Зоя плотно сидела на маковой настойке, была полуграмотной и никогда в жизни не использовала латынь. Ваша внезапная трезвость, отсутствие опиумной ломки и блестящие хирургические навыки стали для него главной уликой. Никанор уверен, что вы - внедренный агент. Он готовит ордер на ваш арест по подозрению в шпионаже и убийстве. Завтра или послезавтра вооруженные жандармы придут на этот остров. И даже князь Патронов при всей своей колоссальной власти не сможет проигнорировать официальную бумагу без публичного, разрушительного скандала.
- Отличные новости на ночь глядя, - криво усмехнулась я, чувствуя вкус горечи на губах. - И что вы предлагаете, доктор? Зашить меня в матрас или бежать вплавь до Москвы?
- Я предлагаю вам брак, - ровно и абсолютно спокойно ответил Платон.
Я не вздрогнула, не залилась румянцем и не стала картинно задыхаться от возмущения, как это принято у кисейных барышень. Мой мозг мгновенно, с холодным прагматизмом оценил ситуацию. В глазах хирурга напротив не было ни капли похоти, ни снисходительности богатого столичного барина к бедной овечке. Там светился чистый, кристальный расчет.
- Фиктивный брак, разумеется, перед Богом и законом, - уточнил Добротнов, верно истолковав мое молчание. - Статус моей законной супруги даст вам полнейший дворянский иммунитет. Жандармы не посмеют притронуться к жене столичного профессора хирургии, это вызовет бунт в университете. Месяц назад я получил официальное приглашение на работу в клинику Шарите. Мы уедем в Берлин, Зоя. Там передовая медицина. Вы сможете легально практиковать, мы станем соавторами научных трудов, перевернем акушерство. Ваш гениальный ум не должен сгнить на каторге или прятаться в темных подвалах этого дома, обслуживая чужие тайны. Это логичный, безупречный и безопасный выход для нас обоих.
Я слушала его, и внутри меня росло колоссальное уважение к этому человеку. Это действительно был идеальный план. Чистая, рафинированная логика выживания. Билет в благополучную Европу, легализация, работа в лучших светлых операционных мира без страха виселицы и грязных интриг. Все, о чем только могла мечтать женщина, загнанная в угол чужим криминальным прошлым.
- Нет, Платон, - мой баритон прозвучал в тишине библиотеки глухо, но абсолютно непреклонно.
Хирург удивленно приподнял бровь, явно не ожидая от маргиналки такого прямого и быстрого отказа от спасения.
- Во-первых, я хирург. А мы не бросаем своих тяжелых пациентов на половине пути. Аврора не выживет без моего ежедневного контроля, а ваш классический академический подход ее убьет, и вы сами, как ученый, прекрасно это понимаете, - я посмотрела прямо в его умные, светлые глаза. - А во-вторых... Я глубоко уважаю вас как врача и как выдающегося мужчину. Именно поэтому я не стану использовать вашу фамилию и вашу жизнь как удобную юридическую ширму. В своей жизни я привыкла отвечать за себя сама и не прятаться за мужскими спинами.
Мы смотрели друг на друга несколько долгих, звенящих секунд. В любом другом времени и в другом жанре отвергнутый мужчина начал бы злиться, обвинять меня в неблагодарности, женской глупости или уязвленно хлопать дверью. Но Платон был настоящим ученым и аристократом духа.
Он медленно поднялся со стула. В его взгляде читалось колоссальное, почти болезненное уважение к моему осознанному выбору.
- Вы невероятная женщина, - тихо произнес Добротнов. Он бережно взял мою покрытую красными щелочными шелушениями и царапинами руку и почтительно, словно перед ним сидела императрица, а не бабка-повитуха, поцеловал костяшки пальцев. - Простите мне мою несвоевременность. Доброй ночи.
Он ушел, бесшумно притворив за собой тяжелую створку.
Я осталась совершенно одна в обманчивой, давящей тишине огромного зала. Мои пальцы снова легли на прохладный кожаный переплет гроссбуха. Физиология отчаянно требовала сна, разбитые мышцы молили о покое, но разум оставался пугающе ясным.
Я сидела и физически ощущала, как только что своими собственными руками наглухо захлопнула бронированную дверь в безопасную, светлую жизнь в Европе. Я добровольно отрезала себе пути к отступлению, осознанно выбрав остаться на этом холодном острове, в эпицентре смертельной интриги Лязгова и в темной, затягивающей орбите министра Патронова. И самое пугающее заключалось в том, что я ни на секунду не пожалела об этом решении.
