Полная версия
Доктор Платон Добротнов, светило столичной хирургии, прибыл по вызову князя не с пустыми руками. В его крепкой хватке покоился массивный саквояж из толстой телячьей кожи, украшенный начищенными медными замками. Сам доктор выглядел лет на тридцать пять: статный, уверенный в себе мужчина с цепким взглядом человека, привыкшего, что его слову внимают с благоговением. Он был классическим, блестящим продуктом академической науки девятнадцатого века. И прямо сейчас этот продукт пребывал в состоянии крайнего эстетического и профессионального возмущения.
- Боже правый, Мстислав, - раздраженно процедил Добротнов, прижимая к лицу ослепительно белый батистовый платок. - Что за средневековое варварство? В спальне вашей сестры несет хлорной известью так, словно мы находимся в анатомическом театре для бродяг. Куда делись портьеры? Сквозняки погубят княжну быстрее любой хвори!
Я медленно, стараясь не морщиться от боли в покрытых корками коленях, поднялась с деревянного стула, на котором до этого сидела перед Авророй. Вероника внутри меня усмехнулась, хотя лицо Зои осталось абсолютно бесстрастным. Кожа на моих ладонях горела и нещадно стягивалась после двух часов возни с агрессивным щелочным мылом и горячей водой. Воротник глухого серого платья сиделки, которое мне выдали утром, непривычно натирал шею, но отсутствие проклятого стального корсета компенсировало все неудобства. Я могла нормально дышать. И могла трезво оценивать противника.
Платон не был идиотом или карикатурным злодеем. Он был профессионалом своего времени, искренне желающим помочь. Просто его знания отставали от моих больше чем на век.
Доктор, наконец, убрал платок от лица и решительным шагом направился к креслу, в котором сжималась Аврора. На меня он даже не взглянул. Для выпускника столичного университета уличная бабка-повитуха, кем бы она ни числилась у князя, была пустым местом, досадным элементом мебели.
- Позвольте, княжна, - Добротнов опустился на одно колено перед Авророй, действуя быстро и без лишних сантиментов.
Он профессиональным, отработанным жестом откинул край ее домашнего платья, обнажая щиколотки. Затем нажал двумя пальцами на бледную кожу чуть выше косточки. Я видела то же самое, что и он: кожа поддалась, образуя глубокую, долго не исчезающую ямку. Тяжелый, плотный отек. Затем Платон взял запястье девушки, замеряя пульс по своим золотым карманным часам на цепочке. Из внутреннего кармана сюртука он извлек деревянную трубку - монуральный стетоскоп Лаэннека, приставил его к груди Авроры и нахмурился, вслушиваясь в ритм сердца.
- Картина предельно ясна, - доктор поднялся, тяжело вздохнув, и обернулся к Мстиславу, который все это время молча стоял у дверного косяка, скрестив руки на груди. - Это классическое полнокровие, ваша светлость. Организм не справляется с избытком застоявшейся, дурной жидкости. Сердце работает на износ, пульс нитевидный, но частый. Если не принять срочных мер, к вечеру мы получим тяжелейшие эклампсические судороги, отказ почек и... худший исход.
Мстислав не дрогнул, лишь его квадратная челюсть напряглась. Он смотрел не на врача, он смотрел на меня, ожидая реакции.
- Что вы предлагаете, Платон? - ровно спросил князь.
- Флеботомию. Немедленно, - Добротнов уже ставил свой роскошный саквояж на прикроватный столик. Медные замки сухо щелкнули. - Нужно пустить кровь. Минимум десять унций, чтобы снять давление с матки и внутренних органов. Уменьшим объем крови - предотвратим судороги. Это единственный научно обоснованный метод в данном случае.
Из недр бархатной обивки саквояжа на свет появился сверкающий серебром лоток и изящный, угрожающе острый ланцет.
Аврора, услышав слово "кровь", издала сдавленный, испуганный всхлип. Она инстинктивно вжалась в спинку кресла. Ее грудная клетка снова сжалась, правильное, глубокое дыхание, которого мы с трудом добились полчаса назад, сбилось на паническое. Я визуально зафиксировала, как ее живот под тканью платья мгновенно окаменел. Гипертонус вернулся, перекрывая кислород плоду.
- Нет.
Мой голос прозвучал негромко, но в звенящей тишине вымытой комнаты он ударил, как хлыст.
Я сделала один ровный, размеренный шаг вперед и физически встала между креслом княжны и столиком с инструментами. Я не стала размахивать руками, не стала театрально закрывать Аврору грудью. Я просто перекрыла доктору траекторию движения, встав в позу абсолютного, железобетонного превосходства, которую вырабатывала годами на утренних врачебных планерках, ставя на место самоуверенных интернов.
Добротнов замер. Он посмотрел на меня так, словно антикварный комод внезапно открыл рот и начал давать ему указания.
- Что ты сказала, женщина? - его брови поползли вверх, а на скулах проступили красные пятна возмущения. - Пошла прочь с дороги. Твое дело - таскать горячую воду, а не путаться под ногами у врача.
- Я сказала - нет, господин Добротнов, - мой баритон стал еще холоднее. - Вы не притронетесь к ней этим куском железа. У девочки глубочайшая анемия. У нее системное кислородное голодание плода и жесточайшее обезвоживание на фоне спазма сосудов. Выпустите из нее сейчас десять унций крови - и к утру получите два остывающих трупа.
Воздух в спальне можно было резать тем самым ланцетом.
Платон Добротнов побагровел. Шея над жестким, накрахмаленным воротничком его рубашки пошла красными пятнами. Столичное светило, хирург с безупречной репутацией, столкнулся с неслыханной дерзостью. Маргиналка, повитуха из грязного Заречья, не просто перечила ему - она запрещала ему работать в присутствии министра тайной полиции.
- Ты в своем уме?! - голос доктора сорвался на возмущенный фальцет. Он резко обернулся к князю. - Мстислав! Прикажите вашей прислуге убраться, иначе я отказываюсь нести ответственность за жизнь княжны! Эта шарлатанка убьет ее своими темными суевериями! Анемия? Обезвоживание при таких явных отеках?! Жидкость буквально сочится из ее тканей, это видно невооруженным глазом!
Князь Патронов не пошевелился. Его черные, непроницаемые глаза скользнули по лицу доктора, а затем снова остановились на мне. В этом взгляде читался холодный, хирургический интерес хищника, наблюдающего за боем. Он не спешил вмешиваться. Он проверял меня на прочность, ожидая, сломаюсь ли я под давлением авторитета.
- Мои суеверия, доктор, базируются на физиологии, - я не отвела взгляда, продолжая смотреть прямо в разъяренные глаза Добротнова. - То, что вы называете "полнокровием", есть не что иное, как тяжелая форма нефропатии, преэклампсия. Почки не справляются с нагрузкой, белок уходит из крови, поэтому жидкость скапливается в тканях, вызывая отеки.
Я видела, как он открывает рот, чтобы возразить, и жестко перебила:
- Но в самом сосудистом русле крови катастрофически мало! Жидкость ушла в ткани, понимаете? И если вы сейчас вскроете ей вену, вы добьете ее кровеносную систему. Давление упадет до критических значений. Плацента перестанет снабжать ребенка кислородом окончательно.
Я сделала паузу, давая моим словам осесть в его мозгу. Я видела, как он пытается осознать услышанное.
- А что касается гипертонуса матки, - я намеренно ударила по нему латынью, чеканя каждое слово. - Hypertonus uteri. Гладкая мускулатура спазмирована. Кровопускание этот спазм не снимет, оно лишь вызовет гипоксию. Нам нужны спазмолитики.
Рука Добротнова с зажатым в ней ланцетом медленно, против его воли, опустилась. Но сдаваться без боя он не привык.
- Латынь не делает тебя врачом, - процедил он, хотя спеси в его голосе поубавилось. - Ты вызубрила пару терминов, но не понимаешь сути. Если мы не пустим кровь, начнутся конвульсии. И что это за нелепые порядки в палате? Зачем ты залила все карболкой? Больной нужен свежий воздух, а не ядовитые пары хлора!
- Я залила все карболкой, чтобы уничтожить инфекцию, - отрезала я. - Вы возмущались отсутствием портьер. Вы, как хирург, наверняка читали труды доктора Земмельвейса о родильной горячке. О том, что врачи сами переносят трупный яд на своих руках из морга в родильные палаты. Пыль в этих портьерах и грязные руки прислуги - это идеальная среда для бактерий. Здесь теперь соблюдается строгая асептика.
- Вздор! - возмутился Платон, выпрямляя спину. - Теория Земмельвейса - оскорбление для любого уважающего себя врача! Руки джентльмена всегда чисты, это научно доказанный факт! Я мою руки перед едой...
- Бактериям плевать, джентльмен вы или уличный бродяга, - мой баритон безжалостно растоптал его аргумент. - Ваши руки перенесли инфекцию от прошлого пациента, которого вы осматривали час назад, на вашу одежду, на ваш саквояж и на этот ланцет. И если вы прикоснетесь к роженице, не вымыв руки в щелочи до локтей, вы станете ее убийцей.
Возникла долгая, оглушительная пауза.
Возмущение на лице столичного хирурга начало трескаться, уступая место чистейшему, первобытному когнитивному диссонансу. Мой язык, моя терминология, моя железобетонная логика - все это никак не монтировалось с образом малограмотной бабки из трущоб. Он пытался найти брешь в моих рассуждениях о сдвиге жидкостей в организме, но его собственный, острый ум ученого подсказывал ему, что эта пугающая теория объясняет симптомы гораздо точнее, чем устаревшее учение о "дурной крови".
- Откуда... - голос Добротнова внезапно осип. Он сглотнул, забыв про свой аристократический лоск. - Откуда уличная повитуха знает патологическую анатомию? Откуда тебе знакомы принципы осмотического давления и гипоксии?
Я ждала этого вопроса. Мозг, пользуясь чужой памятью, мгновенно вытащил нужный, подготовленный заранее фрагмент из биографии старой Зои.
- Я вдова, господин Добротнов, - я чуть опустила подбородок, изображая сухую, лишенную эмоций констатацию факта. - Мой покойный муж был лекарем. Он оставил после себя сундук с переводами немецких анатомических атласов и современных европейских фолиантов. Я умею читать. И у меня феноменальная память. А еще, в отличие от некоторых господ профессоров, я хочу, чтобы мои пациентки выживали, а не истекали кровью ради соблюдения устаревших академических традиций.
Ложь была идеальной. Проверить знания покойного мужа из кривых переулков Заречья было невозможно, а сундук с книгами служил прекрасным алиби для моих знаний из двадцать первого века.
Платон молчал. Он смотрел на меня уже не с брезгливостью, а как на невероятный, невозможный научный феномен. В его глазах вспыхнул фанатичный исследовательский интерес. Он был ученым до мозга костей, и сейчас логика, изложенная женщиной в дешевом сером платье, победила его уязвленное мужское эго. Доктор медленно, словно под гипнозом, положил ланцет обратно в лоток и защелкнул замки саквояжа. Он признал свое теоретическое поражение.
В этот момент от дверного косяка отделился Мстислав. Его шаги по паркету были бесшумными.
- Полагаю, вопрос с методами лечения закрыт, Платон, - голос министра звучал ровно, но в нем отчетливо проскальзывали опасные, стальные нотки. - Зоя останется при Авроре. Ты будешь навещать княжну как консультант. И как хирург, если... ситуация выйдет из-под контроля. Но правила в этом крыле отныне устанавливает она.
Князь ясно дал понять: иерархия выстроена окончательно. Моя неприкосновенность подтверждена.
Я не стала праздновать победу, картинно ухмыляться или бросать на князя полные признательности взгляды. Время было самым ценным ресурсом, который мы сейчас теряли. Я потерла красные, шелушащиеся от мыла предплечья, посмотрела на ошарашенного столичного доктора и будничным, суровым тоном главврача перешла к сути.
- Раз уж вы все равно здесь и у вас есть доступ к столичным запасам, доктор Добротнов, - я начала загибать пальцы. - Мне нужна сульфат магнезии в растворе. Много магнезии. Чистый медицинский спирт, не меньше галлона. Эфир хорошей очистки. Набор шелковых нитей и качественные хирургические иглы, мои никуда не годятся. И достаньте мне экстракт валерианы. Будем лечить княжну по науке.
Платон Добротнов, светило хирургии, машинально кивнул, доставая из внутреннего кармана сюртука блокнот и карандаш, чтобы покорно записать поручения уличной повитухи.
Глава 6
- Шелковые нити, доктор Добротнов. Качественные, прочные, средней толщины. И никакого кетгута, - я в упор посмотрела на светило столичной медицины, не давая ему ни малейшего шанса на академическое снисхождение.
Платон замер с занесенным над блокнотом карандашом. В его глазах, еще минуту назад горевших почти фанатичным исследовательским азартом, мелькнуло откровенное профессиональное раздражение.
- Вы отрицаете кетгут? - он недоверчиво хмыкнул, поправляя жесткий накрахмаленный воротничок своей белоснежной рубашки. - Материал, который хирурги с успехом используют по всей просвещенной Европе? Овечья струна прекрасно рассасывается в теле, это доказанный научный факт. Шелк же останется в тканях навсегда, провоцируя неизбежное нагноение. Вы, должно быть, невнимательно читали старые фолианты своего мужа, Зоя. Наука ушла далеко вперед.
- Кетгут - это бараньи кишки, господин Добротнов, - сухо парировала я, прекрасно зная, какого отвратительного, нестабильного качества был этот материал в девятнадцатом веке, до изобретения надежной химической стерилизации. - И рассасывается он внутри человека не магическим образом, а путем банального гниения прямо в закрытой ране. Ваша хваленая "похвальная слизь", о которой так любят рассуждать профессора на кафедрах - это прямой путь к сепсису для моей пациентки. А шелк я могу выварить в крутом кипятке. Долго и безжалостно. Бактерии погибнут, нить станет абсолютно стерильной. Я понятно объясняю физику процесса?
Платон открыл рот, чтобы выдать очередную порцию академических аргументов, но воздух в комнате внезапно стал плотным и тяжелым.
- Достаточно дискуссий, - голос Мстислава Патронова прозвучал негромко, но от этой ровной интонации у любого нормального человека по спине пробегал холодок. Князь оторвался от дверного косяка и сделал шаг вглубь вымытой карболкой комнаты. - Если она требует шелк, Платон, ты привезешь шелк. Моя задача - обеспечить сестре выживание, а не соблюдение ваших столичных медицинских мод. Но раз уж ты здесь со своим саквояжем, у меня есть для тебя работа.
Мстислав перевел тяжелый, непроницаемый взгляд на меня.
- Мои люди отобрали пять служанок, которые будут допущены в это крыло для черной работы. Я не желаю, чтобы они принесли сюда уличную заразу или чахотку. Доктор осмотрит их. А ты, Зоя, пойдешь с нами и проконтролируешь процесс. Раз уж правила гигиены теперь устанавливаешь ты.
Это был приказ, не терпящий ни малейших возражений. Я молча кивнула.
Мы вышли из покоев Авроры. Я заставила себя идти ровно, хотя тело отчаянно бунтовало против малейшей активности. Вчерашние побои на брусчатке давали о себе знать суровой физиологической расплатой. Под плотным сукном моего нового, дешевого серого платья, выданного прислугой, кожа горела огнем. На ободранных коленях за ночь образовались жесткие, плотные корки, которые теперь нещадно тянули и трескались при каждом шаге по лестнице, отзываясь тупой пульсирующей болью. Воротник платья, лишенный привычной для аристократок мягкой шелковой подкладки, неприятно натирал шею. Но отсутствие проклятого стального корсета было огромным благом - я хотя бы могла глубоко дышать, снабжая измученные мышцы кислородом.
Нас привели в просторную, светлую комнату на первом этаже, пахнущую хозяйственным мылом и кислым запахом нервного человеческого пота. Пять девушек в одинаковых темных платьях с белыми косынками стояли у стены, опустив глаза в пол. При виде Мстислава они словно окаменели, инстинктивно вжимаясь лопатками в деревянные панели. Страх перед хозяином был здесь почти осязаемым.
Платон Добротнов приступил к делу со всей серьезностью столичного светила. Он подходил к каждой девушке, сохраняя между собой и прислугой почтительную, брезгливую дистанцию - истинный джентльмен, не желающий марать руки о простолюдинов больше необходимого. Он просил их высунуть язык, профессиональным жестом прикладывал два пальца к запястьям, замеряя пульс по своим золотым карманным часам, и задавал пару дежурных вопросов о пищеварении.
Трое были признаны абсолютно здоровыми. Четвертая оказалась сопливой, и Платон небрежно отмахнулся, велев экономке отправить ее на кухню, подальше от левого крыла.
Пятой была молоденькая, худенькая девчонка-судомойка. Я стояла чуть в стороне, прислонившись спиной к прохладной стене, и мой профессиональный взгляд диагноста, натренированный десятилетиями работы в экстренной медицине, мгновенно выхватил тревожные детали.
Девушка выглядела паршиво. Ее лицо приобрело землисто-серый оттенок, на лбу блестела испарина, а губы были неестественно сухими. Но хуже всего была ее поза. Она держала голову чуть набок, напряженно вытянув шею, словно боялась сделать лишнее движение.
Платон подошел к ней. Взял за запястье. Нахмурился.
- Пульс частит, - констатировал доктор, убирая часы обратно в карман безупречного сюртука. - И налицо явный озноб. Как давно тебя знобит, милая?
- Со вчерашнего вечера, господин доктор, - прошептала служанка, не поднимая глаз. Ее голос дрожал, и она едва заметно сглотнула, поморщившись от боли.
- Классическая осенняя гнилая лихорадка, - безапелляционно заявил Платон, оборачиваясь к Мстиславу. - Ничего страшного, обычная простуда, вызванная сквозняками и сыростью от реки. Пропишу ей хину и три дня постельного режима в теплом помещении. К княжне ее, разумеется, пускать нельзя.
Мстислав коротко кивнул, собираясь отдать распоряжение экономке, но я не дала ему этого сделать.
- Какая, к черту, осенняя лихорадка, - мой баритон разрезал тишину комнаты с безжалостностью хирургического скальпеля.
Я отлепилась от стены и решительным шагом направилась к перепуганной девчонке. Платон возмущенно выдохнул, но я даже не посмотрела в его сторону. Я подошла к судомойке вплотную, безжалостно нарушая границы приличий. От нее исходил едва уловимый, но совершенно специфический запах. Это был не запах немытого тела или кухонного жира. Это был сладковатый, приторно-тяжелый аромат гниющей плоти. Так пахнут анаэробные бактерии, когда они начинают пожирать живые ткани.
- Подними подбородок, - приказала я девчонке. Та затряслась от страха, но подчинилась.
Я не стала церемониться. Мои пальцы, красные и шелушащиеся от недавнего мытья в щелочи, решительно расстегнули две верхние пуговицы ее глухого серого воротника и оттянули жесткую ткань в сторону.
Платон, стоявший за моим плечом, шумно, с присвистом втянул в себя воздух.
Прямо под челюстью девушки, уходя вниз к ключице и скрываясь под тканью сорочки, пульсировала огромная, размером с крупное яблоко, багрово-синюшная шишка. Кожа над ней истончилась, натянулась до предела и блестела, словно покрытая лаком. Вокруг очага разливалась угрожающая огненная краснота. Центр опухоли был мягким - явный симптом флюктуации. Там, внутри, скопился гной.
- Осенняя лихорадка, говорите? - я повернула голову и посмотрела прямо в глаза бледному доктору Добротнову. - Это флегмона шеи, господин хирург. Острый гнойный процесс в жировой клетчатке. Инфекция пошла, скорее всего, от гнилого зуба или микротравмы в горле.
- Боже правый, - пробормотал Платон, инстинктивно делая шаг назад и доставая свой батистовый платок. - Как я мог не заметить...
- Вы смотрели на нее с расстояния метра, боясь испачкать свой роскошный костюм, - жестко констатировала я. - Слушайте меня внимательно. Гнойник уже созрел. Кожа натянута так, что вот-вот лопнет. Но проблема в том, что шея - это не бедро и не ягодица. Здесь фасции устроены так, что инфекция неминуемо пойдет вниз. Если этот мешок с гноем прорвется не наружу, а внутрь, в средостение - девка умрет от сепсиса завтра к утру. И никакая хина из ваших запасов ей не поможет. Нужна немедленная хирургия. Вскрывать и дренировать. Прямо сейчас.
Судомойка, услышав слово "умрет", тихо заскулила и начала оседать на пол, теряя сознание от ужаса и токсикоза.
- Положите ее на стол! - рявкнула я на двух застывших у стены служанок. Мой командный голос сработал безотказно. Девицы подхватили обмякшую товарку и волоком затащили на массивный дубовый стол, за которым прислуга обычно чистила овощи.
Платон очнулся от ступора. Его профессиональный инстинкт хирурга, задвинутый было аристократическими манерами, взял верх. Он быстрым шагом подошел к столу, на ходу расстегивая медные замки своего саквояжа. Из недр бархатной обивки на свет появился сверкающий серебряный ланцет с изящной ручкой.
- Я вскрою полость, - решительно заявил Добротнов, занося инструмент над шеей девушки.
- Стоять! - я перехватила его руку за секунду до того, как лезвие коснулось воспаленной кожи. Моя хватка была слабой из-за боли в стертых запястьях, но неожиданность жеста заставила его замереть. - Вы с ума сошли? Вы только что щупали пульс у сопливой девки, трогали дверные ручки, а теперь собираетесь лезть этим куском железа в открытую рану в миллиметре от сонной артерии?
- Я хирург, Зоя! Не смейте меня учить! - взвился Платон, пытаясь выдернуть руку.
- А я не собираюсь хоронить еще один труп в этом доме! - я не повышала голоса до визга, я била его тяжелыми, свинцовыми аргументами. - Руки в лохань, Платон. Немедленно.
Я кивнула на таз с остатками щелочного мыла и воды, стоявшего в углу комнаты.
- Вы заставите дворянина мыть руки в корыте для прислуги? - его лицо пошло красными пятнами возмущения.
- Бактериям плевать на вашу родословную! - отрезала я. - Снимайте сюртук, закатывайте рукава своей чудесной сорочки и трите кожу мылом до локтей. Пока вы не станете стерильным, вы к ней не притронетесь.
Платон бросил отчаянный взгляд на Мстислава, ища поддержки у равного по статусу. Но князь Патронов стоял у двери, сложив руки на груди, и его лицо напоминало высеченную из камня маску.
- Делай, что она говорит, - ровно произнес министр. В его голосе не было ни капли сочувствия к уязвленному эго доктора.
Платон стиснул челюсти так, что желваки буграми выступили на скулах. Он рывком скинул дорогой сюртук на ближайший стул, яростно засучил белоснежные манжеты и опустил руки в таз с мутной водой, остервенело растирая кожу куском жесткого мыла.
Пока он боролся со своей гордостью, я действовала. Из того же саквояжа я вытащила стеклянный флакон с чистым медицинским спиртом. Щедро плеснула жидкость прямо на лезвие серебряного ланцета, который Платон оставил на столе, а затем взяла стоявшую неподалеку зажженную керосиновую лампу. Сняла стеклянный колпак и поднесла лезвие к огню.
Спирт вспыхнул ровным, гудящим синим пламенем, выжигая невидимую смерть с металла.
- Готово, - я протянула еще горячий ланцет подошедшему Платону, чьи руки теперь были красными и мокрыми от локтей до кончиков пальцев.
- Почему вы сами не режете? - спросил он, с подозрением глядя на меня. Он все еще пытался найти подвох в моих действиях.
- Потому что у меня тремор, доктор, - я честно вытянула вперед свои ладони. Пальцы мелко, предательски подрагивали. - Вчера мне отбили ребра, и из-за постоянного болевого синдрома я банально не могу стабилизировать плечевой пояс. Тонкая моторика ни к черту, а здесь нужна твердая рука. Гнойник лежит прямо над сонной артерией и яремной веной. Дрогнет лезвие - и мы получим фонтан крови до потолка. Ваш выход, господин хирург. Режьте смело, вдоль кивательной мышцы.
Платон глубоко вздохнул. Спесь окончательно ушла из его глаз, уступив место абсолютной, ледяной концентрации профессионала. Он приставил стерильное лезвие к натянутой багровой коже и сделал один точный, выверенный разрез.
Из раны с влажным хлюпаньем брызнула густая, желто-зеленая масса, смешанная с темной кровью. Удушливый, тошнотворный запах гниения мгновенно заполнил комнату. Девчонка на столе слабо дернулась и застонала в полубессознательном состоянии.
- Глубже, - жестко командовала я, стоя вплотную к столу и не обращая внимания на брызги гноя, испачкавшие ткань моего серого платья. - Раскрывайте карман. Не бойтесь, фасция уже расплавлена. Дайте гною выйти.
Платон работал виртуозно. Его руки, лишенные привычной театральности, двигались экономно и быстро. Он расширил разрез тупым концом инструмента, позволяя зловонной массе свободно стекать в подставленный мною эмалированный лоток.
- Промывайте, - я сунула ему бутыль с раствором карболки. - Обильно. Прямо в полость. Вымывайте всю некротику.
Когда из раны показалась чистая кровь, я подала ему заранее приготовленную и прокипяченную в котелке узкую полоску льняной ткани.
- Вставляйте дренаж на самое дно раны. Рана должна зиять, края зашивать нельзя ни в коем случае, иначе гной снова скопится. Повязку менять дважды в день.
Операция заняла от силы десять минут. Служанка дышала ровно, смертельная бледность на ее лице начала понемногу отступать - токсическое давление в тканях упало.
