Эхо прошедшего лета

«Встань. Немедленно встань», — скомандовала она себе чужим, ледяным голосом.

Она с трудом поднялась на негнущихся ногах, цепляясь за комод, и почти на ощупь побрела на кухню. В узком коридоре закружилась голова. Трясущимися пальцами Кристина открутила вентиль смесителя; старые трубы глухо взвыли, задрожали, и в раковину с фырканьем ударила тугая, ржавая струя. Она не стала ждать, пока вода сойдет, оперлась ладонями о мокрый эмалированный край и плеснула ледяную влагу прямо в лицо. Раз, другой, третий.

Капли текли по подбородку, падали на футболку, оставляя темные влажные круги.

«Ты просто перегрелась. Не выспалась в душном поезде. Проглотила на ходу эти жирные блины, надышалась нафталином и вековой пылью. Это галлюцинация. Мозг просто выдернул случайный кадр из дешевого триллера».

Рациональная, тридцатипятилетняя Кристина — старший специалист отдела аналитики, с железной выдержкой и отчетами, сверенными до копейки, — быстро и привычно наводила порядок в растрепанных мыслях. Паническая атака на фоне усталости. Обычное дело для переутомленного городского жителя. Бабушка хранила всякую ерунду, подобрала где-нибудь тряпку с пятном от варенья или ржавчины, сунула к детским вещам и забыла.

Дыхание постепенно выровнялось. Кристина вытерла лицо кухонным вафельным полотенцем, глубоко вдохнула и решительно вернулась в спальню.

Платок сиротливо белел на серых рассохшихся досках.

Она наклонилась, подняла его и подошла к окну, где солнце било сквозь тюль сплошным косым столбом света. Ткань на ощупь оказалась удивительно тонкой, почти невесомой — дорогой батист, явно не из тех дешевых платков, что пачками продавались в местном универмаге.

Кристина развернула уголок с вышитой незабудкой.

На самом краю, прямо под блеклыми голубыми лепестками, на изнаночной стороне проступали две крошечные буквы. Нанесенные въедливыми фиолетовыми чернилами от химического карандаша — тем самым, который макали в слюну, чтобы метка не смывалась при стирке:

«А. С.»

Звук лопнувшего стекла в голове был почти физическим.

— Аня... — сорвалось с губ шепотом, который тут же поглотила пыльная тишина комнаты. — Аня Соколова.

Имя вынырнуло из черного омута памяти так легко и естественно, будто всегда лежало на самой поверхности. Аня. Девочка с худыми ключицами, вечно искусанными губами и копной непослушных светлых волос, которые она закалывала пластмассовым «крабиком». Аня, с которой они делили одну парту с первого класса, прятали за гаражами окурки и клялись на крови, что уедут отсюда в один день. Аня, которая всегда была самой любопытной и непоседливой из всех ее подружек.

Но дальше начиналась глухая, непроглядная стена.

Кристина сжала тонкую ткань в кулаке так, что побелели костяшки. Почему этот платок лежал здесь? В коробке с ее первыми бантами и школьными грамотами? Бабушка никогда не лезла в ее секреты, но свято берегла каждую мелочь. Если платок оказался на самом дне, значит, его спрятала сама Кристина. Или все же не она?

Она изо всех сил попыталась вспомнить: день, час, причину, по которой батистовый клочок с бурыми несмываемыми пятнами и чужими инициалами должен был исчезнуть с лица земли. Но память молчала. Ни единой зацепки. Только сосущий, липкий холод где-то под ребрами и ощущение, что за этим забытым куском ткани тянется что-то темное, тяжелое и смертельно опасное.

Пальцы сжались рефлекторно, сминая тонкий батист в плотный комок. Не раздумывая, повинуясь какому-то импульсу, Кристина сунула платок в боковой карман сумки и с силой затянула молнию. Металлические зубчики сцепились с резким звуком, отрезая ткань от внешнего мира.

Оставаться в квартире стало физически невозможно. Стены словно сдвинулись вперед, воздух загустел, превратившись в душную серую вату, а распахнутые окна больше не впускали прохладу — только тяжелый полуденный зной. Бросив мусорные мешки и недоразобранный ящик прямо на полу, Кристина торопливо повернула защелку замка и сбежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньку.

На улице солнце уже стояло в зените, выжигая цвета и превращая городок в плоскую, блеклую декорацию.

Она не выбирала дорогу. Тело двигалось само, ведомое мышечной памятью, спавшей двадцать лет. Ноги несли ее по потрескавшемуся асфальту, сквозь густую тень раскидистых тополей, мимо типовой трехэтажной школы с облупившейся желтой штукатуркой на фасаде. Сейчас, во время летних каникул, школьный двор казался вымершим: ржавые турники, вытоптанное футбольное поле с чахлыми островками полыни, закрытые на висячий замок стеклянные двери.

Дальше потянулись бесконечные ряды серых кирпичных гаражей. Тот самый лабиринт, где когда-то пахло бензином, карбидом и свободой. Сейчас крыши поросли бурьяном, а узкие проезды между боксами казались чужими и пугающе узкими.

Все вокруг было до боли знакомым, но одновременно чужим — будто на старую фотопленку наложился полупрозрачный слой мутного пластика. Кристина смотрела на тропинку, петляющую вниз к реке через заросли ивняка и репейника, и чувствовала, как в висках нарастает тупое, ноющее давление. В голове проносились какие-то обрывки воспоминаний, которые не беспокоили ее двадцать лет. Река. Песчаный обрыв. Вода…Карьер…

Сердце снова глухо заколотилось о ребра, предостерегая от спуска к воде. Хватит на сегодня. Слишком много призраков для одного полудня.

Она развернулась и пошла обратно к дому родителей по тенистой аллее, надеясь смыть липкую тревогу чаем и тихими мамиными разговорами о рассаде.

— Кристинка? Ты, что ли?

Оклик раздался сбоку, от старого продуктового ларька с выцветшим навесом.

Кристина вздрогнула и остановилась. Навстречу ей, щурясь от яркого света, шел рослый широкоплечий мужчина в застиранной футболке-поло и потертых джинсах. На носу — мелкие капли пота, в руке — связка ключей от машины на кожаном ремешке, которую он крутил на пальце с той же механической привычкой, что и в старших классах.

Олег. Память услужливо выдала имя и часть воспоминаний.

Олег Волков — бессменный заводила их дворовой компании, вечный хулиган с задней парты, в которого в седьмом классе были тайно влюблены почти все девчонки в округе, не исключая самой Кристины.

Лицо его погрубело, у глаз залегли глубокие лучики морщин, короткие темные волосы тронула ранняя проседь, но кривоватая ухмылка осталась прежней — широкой, наглой и чуть насмешливой. Он остановился в паре шагов, оглядывая ее с головы до ног, и в его взгляде на долю секунды мелькнуло что-то еще — не просто удивление, а резкая, мгновенная настороженность.

— Ну точно, столичная штучка, — хмыкнул он, пряча ключи в карман и протягивая ладонь. — А мне мать говорила, что тебя во дворе видали. Думал, сочиняет старая. Сколько лет-то прошло, Крис? Семнадцать? Двенадцать?

— Двадцать, Олег, — ровно ответила Кристина, чувствуя, как тяжелеет сумка на плече, где на самом дне лежал платок с аккуратными фиолетовыми буквами «А. С.». — Ровно двадцать. Как странно, да? Забыть такое круглое число…

Глава 5.

Услышав эту цифру, Олег на долю секунды замер. Пальцы с ключами дрогнули, но он тут же натянул широкую, почти рекламную улыбку, стряхивая напряжение.

— Двадцать, надо же... Время летит, не догонишь. Действительно, забыл. А ты совсем не изменилась, Крис. Разве что взгляд стал... строгий, начальственный. Чем занимаешься-то в своей столице? Небось ворочаешь миллионами в стеклянной башне?

— Аналитикой, Олег. Скучные таблицы, цифры, регламенты, — Кристина пожала плечами, чувствуя, как раскаленный воздух у ларька начинает плавить мысли. Сумка на плече казалась свинцовой. — Никакой романтики и миллионов.

— Ну, каждому свое, — самодовольно хмыкнул он, расправляя широкие плечи. — А я вот, видишь, на родной земле остался. Где родился, там и пригодился, как говорится. Своя автомойка на три бокса на выезде к трассе, шиномонтаж, сейчас второй сервис под выкуп оформляю. Кручусь, верчусь. Зато сам себе хозяин. С главой района вот на прошлой неделе баню топили, вопросики решали. Не последний человек в городе, в общем. Если с бабушкиной квартирой помочь надо — ты только скажи, у меня и риелтор знакомый есть, быстро скинет, за копейку комиссионных.

— Спасибо, я пока сама разбираюсь.

— Слушай, ты чего по такой духовке пешком таскаешься? Вон, марево над асфальтом стоит, мозги спекутся, — Олег кивнул в сторону обочины, где под чахлой березой стояла не очень новая, но ухоженная, белая «Ауди». — Прыгай, доброшу до родителей. У меня кондей молотит на полную, хоть остынешь.

Кристина заколебалась. Первым порывом было отказаться, соврать, что хочет прогуляться по тенечку или зайти в аптеку. Но ноги после прогулки на жаре гудели, виски ломило от духоты, а мысль о ледяном воздухе кондиционера показалась слишком соблазнительной.

— Давай. Буду благодарна.

В салоне пахло дорогим синтетическим ароматизатором с нотами кофе и новой кожи. Кондиционер действительно работал на совесть, обдав Кристину морозным сквозняком, от которого по влажной спине побежали мурашки. Она захлопнула дверь, машина мягко тронулась, переваливаясь через ямы на выезде из переулка.

Олег рулил одной рукой, небрежно положив вторую на подлокотник.

— Ну и на сколько ты к нам? Чисто жилье спихнуть и обратно в цивилизацию? — спросил он, бросив на нее короткий, внимательный взгляд через зеркало заднего вида.

— Не знаю пока. Отпуск взяла, плюс еще отгулы накопились. Недельку, может, две. Как пойдет, — Кристина намеренно смотрела прямо перед собой на узкую ленту улицы, чувствуя, как беседа неумолимо начинает сползать с гладких рельсов вежливости.

— Две недели? — переспросил Олег, и в его голосе прорезалась едва заметная напряженность. — Делать тут две недели нечего, Крис. Дыра дырой. Скука смертная. Продала, подписала бумаги — и дуй обратно. Тебе здесь не место. Да и вообще... ворошить старое — только пыль глотать.

Машина притормозила на перекрестке у старого Дома культуры с потрескавшимися гипсовыми колоннами. Олег повернулся к ней всем корпусом, и его улыбка окончательно погасла.

Слова Олега резко прозвучали в ледяном воздухе салона, как брошенный на стекло тяжелый камень. Кристина почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой узел. «Ворошить старое»? О чем он?

Ее мозг лихорадочно искал зацепку, но выдавал лишь белый шум. Главное сейчас было — не выдать свою слепоту. Ни жестом, ни взглядом.

— Олег, господи, какое прошлое? — Кристина выдавила сухой, чуть усталый смешок и нарочито небрежно поправила ремень безопасности. — Сколько лет прошло. Все там и осталось. В детстве.

Олег не отвел взгляда. Его пальцы на руле сжались сильнее, кожа на костяшках натянулась и побелела.

— Ну, надеюсь, — медленно протянул он, трогая машину с перекрестка. Мотор глухо заурчал, разгоняя седан по разбитой улице. — А то ты тогда, перед самым отъездом, как заполошная носилась. Глазищи дикие, руки трясутся. «Заговор вокруг, вы все врете, скажите правду, я докопаюсь»... Помнишь, как орала? Чуть участковому под колеса не бросилась.

Он криво усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — только глухое, въевшееся под кожу раздражение.

— А где она, эта правда? Что за правда? Утонула девка, несчастный случай, река коварная, воронки на глубине. Полиция закрыла дело, улик никаких, похоронили, отгоревали. А ты всё искала врагов. Хорошо хоть родители твои вовремя спохватились, в областную больницу тебя увезли, а потом и вовсе в гимназию на учебу спровадили. А то наломала бы дров... и себе, и другим.

В затылке у Кристины вспыхнула резкая, пульсирующая боль.

Перед глазами, сквозь лобовое стекло и рябь раскаленного асфальта, на мгновение проступил другой образ: ночь, запах какого-то лекарства, она кричит, вырывается, а ее держат чьи-то руки.

Боль схлынула так же внезапно, оставив во рту горький привкус желчи.

Она этого не помнила. Вообще. До этой секунды в ее биографии был чистый, аккуратный факт: закончила девять классов, родители решили перевести в хорошую гимназию в области ради перспектив, потом институт в столице. Никаких больниц. Никаких истерик.

Память была не просто стерта — ее аккуратно, хирургически вырезали и зашили белыми нитками. И, получается, сделать это могли ее собственные родители…

— Да уж, глупости детские, нервный срыв на фоне шока, — голос Кристины прозвучал на удивление ровно, с идеальной интонацией взрослого, слегка стыдящегося своих подростковых заскоков человека. — Сама не знаю, что на меня тогда нашло.

— Вот и я говорю — бред, — с явным облегчением выдохнул Олег, и плечи его заметно расслабились. Он свернул во двор и плавно затормозил прямо у подъезда родителей. — Забудь. Нечего тут ковырять. Продавай бабушкины квадраты и возвращайся к своим таблицам. Тут ловить нечего, поверь.

— Наверное, ты прав, — кивнула она, нащупывая ручку двери. — Спасибо, что подбросил.

— Обращайся. Если с риелтором надумаешь — звони, телефон у матери спросишь.

Кристина вышла из машины. Горячий воздух двора ударил в лицо удушливой волной, но ее пробил озноб.

Она стояла у подъезда и смотрела, как белый седан медленно выруливает со двора. Рука в кармане крепко сжимала сумку, в которой лежал платок с инициалами Ани и бурыми пятнами.

Никаких «двух-трех дней». Никакой спешной продажи. Она останется здесь столько, сколько потребуется. Ей нужно было вернуть свою украденную память — шаг за шагом, даже если правда, от которой ее так старательно берегли двадцать лет, окажется страшнее любого забытья. Ради себя. Ради этих инициалов на старом платке, ради А. С.

Глава 6.

На лестничной клетке пахло жареной рыбой и картошкой. Кристина поднималась на свой этаж медленно, цепляясь рукой за прохладные металлические перила, и на несколько секунд замерла перед входной дверью. Ей нужно было сбросить с лица оцепенение, вернуть привычное выражение взрослой дочери, забежавшей на обед. Она сделала глубокий вдох, нащупала в сумке застегнутую молнию бокового кармана и открыла дверь. По старой традиции родители почти никогда ее не закрывали на ключ, сколько бы Кристина их не ругала за это.

— Кристиночка, ты? — донесся с кухни голос матери. — А мы уж тебя потеряли! Отец говорит, солнце в зените, а девка там пыль глотает голодная.

Кристина разулась, машинально поправив коврик, и прошла в ванную. В зеркале над раковиной на нее смотрело раскрасневшееся от жары лицо с заострившимися скулами. Она тщательно вымыла руки с мылом, смывая въевшийся запах чужой машины и старого батиста, и вышла к столу.

На кухне царила спокойная, уютная атмосфера. Отец резал крупными неровными ломтями серый хлеб, мать накладывала в глубокие тарелки густой борщ с тушеной фасолью, от которого поднимался густой пар.

— Ну как там? — спросил отец, не поднимая головы от доски. — Совсем запустили? Потолки не потекли?

— Пыльно очень, — ровно отозвалась Кристина, садясь на свое привычное место у подоконника. — Окна распахнула, мусор кое-какой в мешки собрала. Старые газеты, квитанции, склянки из ванной. Бабушкины коробки в комоде нашла. С моими детскими вещами.

Рука матери, державшая половник, на долю секунды замерла над кастрюлей. Суповая капля сорвалась вниз, глухо шлепнувшись на раскаленную конфорку и мгновенно зашипев.

— И... что там? В коробках? — мать поставила тарелку перед Кристиной, стараясь, чтобы голос звучал повседневно, но глаза ее метнулись к лицу дочери, словно ощупывая каждую черточку.

— Да ерунда всякая. Банты капроновые, открытки мои дурацкие на восьмое марта, билетики в кино, — Кристина взяла ложку, зачерпнула бульон, чувствуя, как обжигает нёбо. — Не разобрала до конца, голова разболелась от духоты. Вышла на улицу, решила воздухом подышать. А возле ларька Олега Волкова встретила. Он меня до дома прямо подбросил.

Воздух на кухне словно внезапно выкачали насосом.

Отец застыл с ножом в руке, так и не дорезав горбушку. Мать медленно опустилась на табурет напротив, вытирая сухие ладони о край фартука. Их взгляды встретились — коротко, почти незаметно. Это длилось меньше секунды, но в этом мгновенном обмене не было родительской теплоты. Там был чистый, рефлекторный испуг.

— Олега? — переспросил отец, аккуратно кладя нож на клеенку. Голос его звучал глухо, будто он прочищал забитое горло. — Ишь ты... Волкова. Он сейчас важный стал, на иномарке катается. Сервис держит.

— Да, хвастался, — Кристина сделала вид, что полностью поглощена супом. — Сказал, мойку открыл, бани с главой района топит.

— Ну и... о чем говорили-то? — как бы между прочим вставила мать. Она потянулась к солонке, пальцы ее мелко подрагивали. — Столько лет не виделись, чай, чужие люди совсем. Спрашивал чего? Или так, о погоде потрепались?

— Да так, ни о чем, — спокойно пожала плечами Кристина, отправляя в рот ложку борща. — О погоде, о его сервисе. Вспомнили, как в школе шалили, как он у меня домашку списывал, как мальчишки за гаражами карбид взрывали. Посмеялись. Он предлагал помочь с риелтором для бабушкиной квартиры, у него знакомый есть. Но я отказалась, ни к чему это. Свои знакомые имеются.

Воздух на кухне едва заметно разрядился.

Отец наконец дорезал хлеб, шумно выдохнув через нос, а мать торопливо закивала, пряча дрожащие руки под стол:

— Ну и правильно, ни к чему его риелторы, сами справимся, нечего чужим людям комиссионные платить. Ты ешь, дочка, ешь, остынет.

Они быстро свернули тему, переключившись на сломанный забор на даче и подорожавший сахар. Разговор тек по привычной колее, но сегодня для Кристины эта иллюзия семейного покоя дала трещину.

Сидя за столом напротив постаревших родителей, она отчетливо видела то, чего не замечала все эти годы. Паузы перед ответами. Настороженность в глазах. Слишком быстрый, испуганный обмен взглядами при одном лишь имени Олега. В голове эхом отозвались вроде безобидные слова бабы Веры у подъезда: «Двадцать лет уж ждет тебя там всё...»

Похоже, родители не просто берегли её от плохих воспоминаний. Они тоже были частью этой стены из забвения. Спрашивать их в лоб о том, что произошло, сейчас было глупо — они тут же закроются от разговора, испугаются и сделают все, чтобы поскорее усадить ее на обратный поезд в ее городскую жизнь.

Кристине требовался четкий план. Нужно было восстановить хронику того лета двадцать лет назад, шаг за шагом, не привлекая внимания.

И начать следовало с самой Ани. Кристина вспомнила ее имя, помнила смутный образ, но больше ничего, пустота.

Где жила ее семья? Что стало с ее родителями, где они сейчас? Остался ли кто-то в городке, кто может рассказать ей что-либо, что прольет свет на произошедшее? В боковом кармане сумки, висевшей в прихожей, лежал платок с вышитым цветком — единственная материальная ниточка, связывающая Кристину и Аню. И Кристина собиралась выяснить, чья кровь оставила на нем эти бурые, несмываемые следы.

Глава 7.

Утро принесло очередной душный и жаркий день. Солнце едва поднялось над верхушками кленов, а воздух за окном уже плавился, заставляя всех прятаться по домам.

На кухне царил идеальный порядок. На столе стояла тарелка с нарезанным сыром, вареные яйца в синей фарфоровой подставке и теплый заварник под шерстяным колпаком. Мать суетилась у раковины, споласкивая чашки, и улыбалась — чуть шире, чем обычно, чуть быстрее поворачивая голову на каждый шаг Кристины.

— Выспалась, доченька? Чай свежий, с чабрецом, как ты любишь. Отец уже в гараж ушел, карбюратор перебирать.

Они вели себя безупречно. Будто не было вчерашнего неловкого затишья, будто не застывал нож в руке отца, будто имя Олега Волкова никогда не звучало под этой крышей. Но за этой преувеличенной, хлопотливой заботой Кристина теперь физически ощущала натянутую леску. Ее аккуратно оберегали от сквозняка, боясь, что он распахнет запертую двадцать лет назад дверь.

— Я снова на квартиру, мам, — сказала Кристина, сделав глоток крепкого чая. — Хочу до обеда книги перебрать и старую одежду по мешкам разложить.

— Иди, иди, милая. Только на голову что-нибудь надень, пекло с утра страшное, — кивнула мать с той же заученной, немного деревянной улыбкой.

Кристина вышла из подъезда, пересекла двор, но свернула не в сторону бабушкиного дома, а на широкую тенистую улицу, ведущую к центру.

Городская библиотека располагалась в старом двухэтажном особняке из потемневшего от времени красного кирпича. Здание с полукруглыми окнами и массивной дубовой дверью казалось осколком другой эпохи, чудом уцелевшим среди силикатных пятиэтажек.

Внутри пахло типографской краской, старыми книгами, клеем ПВА и немного сыростью из старого подвала. Пол под ногами глухо поскрипывал. В читальном зале царила тяжелая, дремотная полутьма: тяжелые зеленые шторы были плотно задернуты от солнца. За высоким конторским столом сидела сухопарая женщина лет шестидесяти в вязаной кофте, несмотря на духоту, и с металлическими очками на цепочке. На груди темнел самодельный бейджик: «Тамара Ивановна».

— Здравствуйте, — тихо сказала Кристина, подходя ближе. Шаги гулко отдавались под высоким сводчатым потолком.

Библиотекарь подняла подслеповатые глаза, поверх очков смерила гостью долгим, оценивающим взглядом и чуть заметно поджала губы:

— Добрый день. Вы по какому вопросу? Абонемент закрыт на переучет до понедельника.

— Мне в читальный зал. Хотела посмотреть подшивки «Степногорского рабочего». Краеведческий интерес, собираю материал по истории города.

— Какой период интересует? — женщина с неохотой отложила ручку.

— Две тысячи пятый год. Лето. Июль, август, возможно, начало сентября.

Тамара Ивановна медленно сняла очки, отпустив их на цепочке на грудь. В зале было так тихо, что было слышно, как бьется о стекло крупная зеленая муха. Женщина помолчала пару секунд, затем встала и молча скрылась за высокой деревянной перегородкой, где начинались архивные стеллажи.

Ее не было минут десять. Кристина стояла у стола, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки.

Библиотекарь вернулась, неся перед собой тяжелую, обтянутую серым коленкором папку с завязками. С глухим стуком опустила ее на стол, подняв микроскопическое облачко архивной пыли.

— Вот. За пятый год. Садитесь за третий стол, там лампа лучше светит. Руками страницы сильно не дергать, бумага хрупкая.

Кристина перенесла папку к столу у окна, развязала ветхие тесемки и открыла подшивку.

Пожелтевшие шершавые полосы пахли мышами и сырым погребом. Заголовки пестрели привычной провинциальной постсоветщиной, перекочевавшей здесь и в новое тысячелетие: «Битва за урожай», «Ремонт теплотрассы к зиме», «Юные таланты районного Дома творчества». Кристина быстро листала номера: май, июнь, первые числа июля... Обычная хроника сонного городка: мелкие кражи со складов, отчеты о заседаниях, поздравления юбиляров, некрологи.

Она перевернула страницу, ожидая увидеть выпуск от первого августа.

Но следом за тридцатым июля внезапно шел номер от третьего сентября. Большой разворот, посвященный Дню знаний и началу учебного года.

Кристина замерла. Она медленно перелистала подшивку обратно. Между июлем и сентябрем в корешке торчали лишь неровные, словно второпях срезанные полоски бумаги. Целый месяц отсутствовал. Ни единого номера.

Она закрыла папку, взяла ее обеими руками и подошла обратно к конторке.

— Тамара Ивановна, извините. Кажется, здесь ошибка. В подшивке нет номеров за август. Совсем.

Женщина даже не подняла головы от своего журнала, продолжая что-то методично вписывать в графу фиолетовыми чернилами.

— Никакой ошибки нет, — сухо, без малейшей запинки произнесла она. — Пожар у нас был. Осенью того же года. Проводку в малом хранилище закоротило. Часть периодики сгорела.

— Только за один месяц? — голос Кристины прозвучал чуть громче, чем следовало. — Июль цел, сентябрь цел, все остальные годы на месте. А сгорел ровно один август?

Тамара Ивановна наконец отложила ручку. Ее костлявые пальцы легли поверх журнала, сложившись в замок. Взгляд за стеклами очков стал стеклянным, абсолютно непроницаемым — такой взгляд бывает у людей, которые годами повторяют одну и ту же выученную наизусть ложь.