Эхо прошедшего лета

Ирина Забаровская

Эхо прошедшего лета

Глава 1.

В поезде пахло перегретым дерматином, остывающим чаем из казенного титана и чужими жизнями. Кондиционер в вагоне то ли не справлялся, то ли отключился еще на прошлой узловой станции: в узком купе воздух замер плотной, липкой массой, не приносящей облегчения даже при случайных дуновениях сквозняка, когда мимо по коридору пробегали дети, которым было неимоверно скучно сидеть на своих местах.

Кристина прижала лоб к стеклу. Металлическая рама мелко, монотонно вибрировала в такт стуку колес, отзываясь тупой тяжестью в висках. За окном мелькали бесконечные полосы выгоревшей травы, ржавые скелеты старых комбайнов на опушках, редкие березовые колки и бетонные столбы с провисшими проводами. Довольно безрадостная картина, вкупе с духотой, портила настроение еще больше.

Август. Злой, сухой, бесконечный полдень. Выжженные поля, которые некому было засеивать. Все, как и много лет назад.

Она не была в родных краях целую вечность, двадцать лет, если быть точной, с тех пор, как уехала в гимназию-интернат после девятого класса. Если не считать тех двух суток пять лет назад на бабушкиных похоронах. Но они стерлись из памяти почти полностью, превратившись в серое, смазанное пятно: запах ладана, черный синтетический шарф на голове, чужие неловкие соболезнования, комья глинистой земли, глухо ударявшиеся о крышку гроба, и скорый поезд обратно. Кристина тогда выпила две таблетки снотворного еще на перроне и отключилась до самого утра, вычеркнув город из памяти в ту же секунду, как закрылись двери вагона.

Все эти годы она жила в абсолютной уверенности, что возвращаться туда нет ни малейшей причины.

Мама с отцом сами навещали ее: дважды в год привозили тяжелые сумки с солеными огурцами и вареньем, с любопытством осматривали ее съемную, а позже и собственную квартиру, вздыхали, советовали больше спать и не пропадать на работе до полуночи, и, конечно же, пытались откормить. «А то на своих городских харчах совсем отощала», —каждый раз переживала мама. На все их приглашения (хотя весьма ненавязчивые) приехать хотя бы на недельку летом Кристина привычно отмахивалась: горящие проекты, сдача квартальных отчетов, командировки, ремонт. Всегда находилась уважительная причина остаться. Город детства казался далекой, заросшей бурьяном обочиной, не имевшей к ее взрослой, выстроенной по линейке жизни никакого отношения.

А потом что-то щелкнуло.

Всего неделю назад, в обычный душный вторник, перебирая папку с документами, она наткнулась на свидетельство о праве на наследство. Пять лет двухкомнатная квартира на третьем этаже стояла запертой, накапливая квитанции за коммуналку, которые отец исправно оплачивал с пенсии, отказываясь от ее денег. «Чего ей стоять тут, Кристиночка? Реши уже что-нибудь, пока наш городок совсем не вымер», — как-то осторожно обронила мать по телефону.

Кристина могла бы оформить генеральную доверенность у нотариуса за двадцать минут. Отправить родителям или местному риелтору — пусть сами показывают, выносят рухлядь, подписывают акты. Это было бы логично, быстро и безопасно.

Вместо этого она в тот же вечер взяла отпуск за свой счет, купила билет на любимую когда-то верхнюю полку в купе и собрала небольшой чемодан.

Она не смогла бы объяснить даже себе, зачем тащится сюда по сорокаградусному пеклу. Ей казалось, что это просто практичность: нужно лично разобрать бабушкины книги, решить судьбу старинного буфета и закрыть уже этот вопрос с квартирой. Но где-то в душе, в самых дальних уголках памяти, зудело странное, немое предчувствие, будто ее вели за руку. Будто какая-то старая ржавая пружина из прошлого наконец лопнула и потянула ее назад — туда, где время остановилось в такой же душный, пахнущий полынью август.

В проходе зашуршали пакеты. Проводница — грузная женщина с растрепанной челкой, изнывающая от жары в своей униформе — прошла по дорожке, постукивая ключами о поручни:

— Через сорок минут станция Степногорск. Стоянка десять минут. Сдаем белье, граждане.

Кристина оторвалась от горячего стекла. Сердце почему-то заколотилось быстро и глухо, подступая к самому горлу.

Она достала из сумки влажную салфетку, вытерла вспотевшую шею и взглянула на свое отражение в тусклом зеркале на двери купе. Взрослая, серьезная тридцатипятилетняя женщина с аккуратным каре и собранным взглядом. Ничего общего с той нескладной девочкой-подростком, которой она когда-то уехала отсюда.

Поезд сбавил ход, протяжно и тоскливо взвыв на стрелке. За окном потянулись серые бетонные заборы с колючей проволокой, гаражные кооперативы и первые приземистые пятиэтажки из силикатного кирпича.

Город ждал свою заблудшую жительницу.

Наконец, вагоны со скрежетом встали, вздрогнув металлическим телом. Двери с шипением разъехались, и в тамбур ворвался раскаленный воздух — густой, пахнущий креозотом, раскаленным щебнем и горьковатой, сожженной солнцем полынью. Этот запах не изменился ни на йоту; он будто законсервировался во времени и теперь мгновенно осел на языке знакомой сухой пылью.

Кристина спустилась по узким железным ступеням, щурясь от безжалостного солнечного света.

Отец стоял чуть в стороне от редкой толпы встречающих — под выцветшим жестяным козырьком вокзала. В неизменной выстиранной рубашке с коротким рукавом, в серых брюках, подогнутых снизу, с кепкой в жилистых, загрубевших руках. Он заметно сдал за те полгода, что они не виделись: плечи сильнее подались вперед, а седина на висках окончательно вытеснила прежнюю темную густоту волос. Заметив Кристину, он неловко и радостно заулыбался, торопливо сунул кепку под мышку и зашагал навстречу.

— Доехала, дочка, — выдохнул он, неуклюже прижимая ее к себе. От него пахло бензином, табаком и хозяйственным мылом — до боли родным, детским запахом защищенности. — А мать там места себе не находит, пирогов напекла, окрошку с утра уже в холодильник поставила, чтобы холодная была. Как ты? Не укачало в такой духоте?

— Все хорошо, пап. Просто жарко, — улыбнулась она, отдавая ему чемодан, за который он тут же ухватился с ревностным упрямством пожилого человека, не желающего казаться слабым.

Они пошли к старой вишневой «девятке», дремавшей в скудной тени чахлого вяза у привокзальной площади.

Родители были невероятно счастливы, когда она позвонила и сказала, что берет билет. Пять лет они деликатно обходили тему бабушкиного жилья стороной. В этом городке сдать двухкомнатную «хрущевку» с окнами на глухой двор было попросту некому: молодежь после школы стремилась сбежать на учебу в областной центр или в столицу, предприятия закрывались одно за другим, а редкие командировочные предпочитали ведомственную гостиницу у трассы. Пускать же случайных чужаков или местных выпивох мать наотрез отказывалась — слишком свежа была память о бабушке, слишком бережно хранились вышитые ею салфетки и стопки выглаженного белья.

Так квартира и стояла мертвым грузом. Отец исправно ходил раз в месяц снимать показания счетчиков, поливал герань, пока та окончательно не засохла на подоконнике, и смазывал скрипучие петли. Продать ее Кристина особо не надеялась — рынок жилья здесь стоял без движения, квартиры висели на сайтах объявлений годами за сущие копейки. Но оставлять все как есть дальше казалось почему-то неправильным, словно незаживающую рану, которой наконец надо было дать затянуться.

Старая машина тронулась, дребезжа приборной панелью. Город поплыл за пыльным стеклом: низкие заборы, заросшие лебедой обочины, знакомый гастроном с новой аляповатой вывеской и абсолютная, сонная тишина провинциального полудня.

— К нам сначала едем, перекусишь, отдохнешь— не то предложил, не то утвердил отец, осторожно объезжая знакомую с детства выбоину на повороте. — Мать ждет. А квартиру уже позже посмотрим — вечером дойдем, когда не так печет.

Кристина кивнула, глядя на промелькнувшую мимо автобусную остановку. Бетонная коробка была густо исписана выцветшими граффити. Именно здесь двадцать лет назад они с девчонками покупали самое дешевое мороженое в вафельных стаканчиках, которое мгновенно таяло и липло к пальцам.

В виске неприятно кольнуло. Образ стаканчика с талым белым пломбиром возник перед глазами пугающе четко, а следом за ним — пустота, темный провал, в котором не было ни лиц, ни смеха, ни имени той, с кем она делила это мороженое на двоих.

Кристина дернула головой, отгоняя неприятное предчувствие, но где-то в глубине уже зрели призраки воспоминаний.

Глава 2.

Родной подъезд пах жареным луком, старой побелкой и кошачьей шерстью — густым, въевшимся в бетонные стены запахом, который не выветривался десятилетиями. На третьем, последнем, этаже отец даже не успел прикоснуться к дверной ручке: обитая вытертым коричневым дерматином дверь распахнулась сама.

— Приехала! Господи, исхудала-то как, одни глаза остались, — всплеснула руками мать, прижимая Кристину к себе. От мамы пахло кухней, выпечкой, ванилином и детством.

В родительской квартире время будто увязло в густом янтаре. Тот же полированный сервант с парадным чешским хрусталем, за которым стояли выцветшие фотокарточки и старые открытки от родственников. Те же вылинявшие бумажные обои в мелкий бежевый колокольчик, которые отец подклеивал на углах мучным клейстером еще в девяностые. Кристина не раз предлагала нанять бригаду, сделать свежий светлый ремонт, поменять скрипучий паркет и выкинуть тяжелые бархатные шторы, глушившие солнечный свет. Но родители вставали насмерть: «Зачем пыль разводить? Нам удобно, чисто, добротно. Доживать и в этом хорошо». Им было физически тепло внутри этой законсервированной декорации прошлого, где ничего не грозило переменами.

На кухне на круглом столе, накрытом клеенкой с разводами под мрамор, уже стояла запотевшая глиняная миска с ледяной окрошкой, тарелка с теплыми пирожками с луком и яйцом и запотевшая банка кваса.

— Ешь, дочка, пока не нагрелось. Отец сам за квасом на рынок бегал, свежий привезли, — суетилась мать, подкладывая ей сметану большой деревянной ложкой.

Она села напротив, подперев щеку сухой ладонью с темными возрастными веснушками, и принялась жадно, с тайной тоской разглядывать лицо дочери.

— На работе-то все ладится? Начальник не лютует? — начала мать издалека, но Кристина по звуку ее голоса, по тому, как дрогнули морщинки у переносицы, уже знала, какой будет следующий вопрос.

— Все нормально, мам. Проекты закрываем, премию обещали, — спокойно ответила Кристина, отправляя в рот ложку окрошки. Горчица мягко обожгла язык.

— Это хорошо, конечно... Работа — дело нужное, — вздохнула мать, опустив глаза на скатерть. Пальцы ее теребили уголок салфетки. — Только ведь не работой единой. Тебе тридцать пять уже, Кристиночка. Подруги твои вон все... с семьями. На прошлой неделе Ленку из пятой квартиры видела — у нее старший уже в седьмой класс пошел, младшую в коляске катает. А я вот смотрю во двор на ребятишек и думаю: неужто так и не дождусь внуков? Хоть бы одного... Хоть для себя бы родила, если замуж не хочешь. Мы бы с отцом помогли, на ноги подняли.

Отец за столом неловко кашлянул, спрятав взгляд в кружку с квасом, но встревать не стал.

— Мам, ну какие внуки, мне собаку завести некогда, с утра до ночи в офисе, — привычно, натренированно улыбнулась Кристина, переводя все в шутку. — Вот разбогатею, куплю дом за городом, тогда и подумаем.

Слова дались легко, заученно, от зубов отскочили, но внутри, под ложечкой, противно заныло.

За этой броней из шуток пряталась глухая, острая боль. После тяжелого, унизительного разрыва три года назад — с долгими слезами в пустой съемной квартире, выключенным телефоном и ощущением, что тебя выпотрошили и выбросили за ненадобностью, — она сама захлопнула эту дверь. Наглухо. Поставила жирный крест на свиданиях, неловких знакомствах и надеждах на семью. Проще было убедить себя, что ей никто не нужен, чем еще раз подпустить кого-то так близко, чтобы содрали кожу и вырвали сердце, разломав его на тысячи осколков.

Мать тяжело вздохнула, собираясь продолжить свой привычный круг увещеваний, но вдруг замолчала. За окном на детской площадке с металлическим визгом скрипнули ржавые качели. Звук был протяжным, сухим, разрезающим полуденный зной.

Кристина замерла с ложкой в руке. Звук этот ворвался в разговор, словно поставив его на паузу.

Мать первой отвела взгляд от окна, словно этот металлический скрежет спугнул неловкую паузу, и снова принялась суетливо пододвигать к Кристине тарелки.

— Ты ешь, дочка, остынет же все. Пирожок еще возьми, пока теплый.

Разговор плавно свернул на привычную провинциальную колею. Мать с удовольствием принялась перечислять знакомые фамилии — кто из одноклассников спился, кто уехал на вахту на север, кто открыл магазинчик на выезде из города. Жизнь их крошечного городка текла предсказуемо и неторопливо, будто застывающая смола на сосновом штакетнике.

— Пашка Кольцов, помнишь его? — оживилась мать, подкладывая отцу добавку. — Тот, что в седьмом классе тебе портфель в сугроб закинул. Женился на фармацевте из аптеки, дом поднял за железнодорожным переездом, двоих мальчишек растят. А Катька рыжая из соседнего подъезда в райцентр перебралась, в налоговой сидит. В общем, хорошо все устроились, живут помаленьку. Никто и не вспоминает уже ту историю с...

Она оборвала фразу так резко, будто прикусила язык. Чайная ложечка с сухим, нервным звоном ударилась о блюдце.

На кухне мгновенно повисла тяжелая, густая духота. Отец за столом даже не шелохнулся, но плечи его окаменели, а взгляд уперся в трещинку на клеенке. Мать торопливо поправила кружевную салфетку под сахарницей, с преувеличенным вниманием сметая невидимые крошки ладонью в фартук.

— ...с заводом нашим, говорю, — быстро, слишком поспешно договорила она, не поднимая глаз. — Закрыли его тогда окончательно, вот все и думали, что городок наш загнется. А ничего, выкарабкались.

Ложь была шита белыми нитками, грубая и неловкая. Завод тут явно был совершенно ни при чем. Но у Кристины гудели ноги и спина после двух суток в поезде, голова раскалывалась от жары, а внутри разлилась невероятная дорожная усталость. Сил цепляться за эту внезапную запинку, выпытывать или додумывать что-то просто не нашлось. Мозг сам услужливо выстроил глухую стену: не сейчас. Завтра.

Они просидели за столом до глубокого вечера. Пили крепкий чай с черносмородиновым вареньем, перебирали старые семейные альбомы, вспоминали бабушкины смешные поговорки. Жару сменили сизые душные сумерки, за окном завели свою монотонную песню сверчки, и идти в пустую бабушкину квартиру на ночь глядя показалось глупой затеей.

— Завтра с утра уже схожу, пап, — сказала Кристина, зевая и неохотно вставая с дивана. — По светлому все разберу, окна открою, проветрю.

Ее уложили в бывшей детской комнате — узком пенале с окном на вишневые деревья. Все здесь было крошечным, игрушечным: узкий шкаф, продавленный диван-книжка с жестким деревянным валиком, выцветший шерстяной плед в крупную зеленую клетку.

Кристина стянула джинсы, легла на чистое, вкусно пахнущее белье и уставилась в побеленный потолок. По нему медленно ползали тени от листьев за окном, подсвеченные редкими фарами проезжавших по улице машин.

Скрипнула пружина под боком — в точности как двадцать, двадцать пять лет назад.

Детство казалось ей сейчас не цельной картиной, а выцветшим диафильмом, где половина кадров засвечена наглухо. Она помнила, как они строили шалаши из старых досок за гаражами, помнила вкус зеленой кислой алычи, липкие смоляные почки на тополях и содранные в кровь коленки. Но стоило попытаться вспомнить лица тех, кто бегал рядом с ней по пыльным тропинкам, в голове поднимался плотный серый туман.

Память упорно подсовывала пустоту вместо конкретного лета. Того самого, когда ей было пятнадцать.

Сквозь приоткрытую форточку тянуло полынью, речной тиной и ночной прохладой, но прохлада эта не приносила облегчения. Где-то вдалеке, за железнодорожной веткой, тоскливо протянул маневровый тепловоз.

Кристина закрыла глаза, проваливаясь в тяжелый, душный сон, отложив все заботы и мысли до утра.

Глава 3.

Утро еще не успело раскалиться, но воздух за окном уже застыл в неподвижном ожидании духоты. Стрелки настенных часов-ходиков в коридоре показывали едва начало восьмого, а на кухне уже вовсю шкворчало масло.

Мать, в домашнем ситцевом халате, стояла у плиты, ловко переворачивая тонкие кружевные блинчики на чугунной сковороде. На столе уже белела глубокая плошка со сметаной.

— Куда ты в такую рань, Кристин? — всполошилась она, вытирая руки о полотенце. — Сядь по-человечески, чаю налью. Отец вон только в гараж ушел, сейчас вернется, вместе и позавтракаете.

— Некогда рассиживаться, мам, пока солнце не печет дойду, — Кристина свернула горячий блин в тугую трубочку, обжигая пальцы, макнула в сметану и съела прямо на ходу. Следом умяла второй. — Мне там еще дышать нечем будет, пока окна не распахну.

В прихожую как раз вошел отец, потирая темные от мазута пальцы тряпкой. Услышав сборы, он тут же нахмурился:

— Давай я с тобой. Там стремянку надо достать, антресоли открыть, пылищу эту вековую ворочать. Одной тяжело будет.

— Пап, не надо, правда, — мягко, но твердо остановила его Кристина, натягивая кроссовки. — Я пока просто посмотрю. Оценю фронт работ, форточки открою, книги переберу. Если что-то тяжелое двигать придется — я позвоню, честно.

Ей физически необходимо было пойти одной. Присутствие родителей неизбежно превратило бы визит в бесконечный поток бытовых советов, вздохов и сожалений о том, что мебель хорошая и выкидывать жалко. А Кристине нужно было войти туда в полной тишине. Один на один с тем, что осталось от бабушки, и с тем, что за эти годы наслоилось внутри нее самой.

Она спустилась по лестнице и толкнула тяжелую входную дверь.

Утренний двор встречал косыми золотыми лучами, пробивавшимися сквозь густые кроны кленов. Роса на траве у забора уже почти сошла, но асфальт еще отдавал приятной свежестью.

— Батюшки, Кристинка! Глазам своим не верю!

Голос долетел от лавочки у соседнего подъезда. Баба Вера — местный бессменный наблюдательный пункт и главная дворовая радиостанция — уже восседала на вытертых досках, положив узловатые руки на колени в неизменной выцветшей юбке до пят. Время ее совершенно не брало: те же острые птичьи глаза из-под платка, тот же цепкий, сканирующий взгляд, от которого в детстве невозможно было спрятать ни содранную коленку, ни тайком пронесенную сигарету.

— Здравствуйте, баб Вер, — с вежливой улыбкой притормозила Кристина, чувствуя, как внутри натягивается струна раздражения.

— А я смотрю — идет, плечи расправила, городская вся из себя! — старуха привстала, подавшись вперед всем корпусом, и тут же затараторила, цепляясь взглядом за каждую деталь ее одежды. — Мать говорила, приедешь, да я уж думала — врет, некогда тебе до нас, столичной-то. А квартира-то бабушкина стоит, плесенью берется! Продавать, поди, надумала? А замуж-то вышла? А деток нажила? Что ж одна приехала, без мужика-то?

— Дела, баб Вер, все, бегу, — Кристина сделала шаг назад, прижимая сумку к боку и демонстративно глядя на часы. — Извините, очень тороплюсь, пока нотариус не ушел.

— Беги, беги, деловая! — крикнула ей вслед баба Вера. Голос ее вдруг потерял дребезжащую веселость, став странно тягучим, почти каркающим: — Ну, молодец, что решилась наконец приехать! Давно пора было. Двадцать лет уж ждет тебя там всё...

Кристина споткнулась на ровном месте. Носок кроссовка чиркнул по щербатому краю бордюра.

Она не обернулась. Сердце глухо и болезненно толкнулось о ребра, отдаваясь пульсацией в ушах. Бабушка умерла пять лет назад. При чем здесь двадцать?

Кристина ускорила шаг, почти сбегая со двора в тенистый переулок, ведущий к дому номер двенадцать, где на третьем этаже за запыленными стеклами ее ждала давняя, забытая жизнь.

Старый ключ вошел в замочную скважину со скрипом, провернулся туго, с сухим металлическим щелчком. Кристина толкнула тяжелую дверь и перешагнула порог.

Воздух в прихожей встретил ее глухой, застоявшейся духотой. Пахло старой бумагой, сушеной мятой, нафталином и нежилым помещением, которое давно остыло без человеческого тепла. Мебель стояла нетронутой: вытертый половичок под ногами, деревянная вешалка с рожками, на которой сиротливо висел старый бабушкин дождевик из плотной синей клеенки.

Кристина первым делом прошла по комнатам и рывком распахнула деревянные рамы окон. На улицу вырвался столб серой пыли, вспыхнувший в косых лучах утреннего солнца. В душные комнаты хлынул свежий воздух, шелест кленовой листвы и далекий лай собак. Квартира будто сделала первый глубокий вдох после пяти лет летаргического сна.

Она натянула резиновые перчатки, завязала волосы в тугой узел и принялась за работу. Нужно было методично разделить все вещи на категории: выбросить, раздать соседям, забрать с собой. В мусорные мешки полетели истлевшие газеты со шкафов, стопки старых квитанций, пустые пузырьки из-под валерьянки, рассохшиеся пластмассовые мыльницы.

Периодически Кристина замирала, разглядывая какую-нибудь старую фотографию или любимое бабушкино платье. Тогда теплые воспоминания о детстве заставляли глаза увлажняться, а в груди начинало что-то тянуть.

К полудню пыль скрипела на зубах, но квартира начала приобретать очертания обычного пустого жилья под продажу, теряя свой живой, бабушкин дух.

В комнате оставался только нижний ящик массивного полированного комода в спальне. Он выдвинулся со стоном, цепляясь рассохшимся дном за направляющие. В глубине, среди стопок льняных простыней, лежала жестяная коробка из-под столь желанного когда-то датского печенья с выцветшей картинкой парусника на крышке.

Кристина опустилась прямо на пыльный паркет, подогнув под себя ноги, и осторожно сняла крышку.

Внутри лежал ее детский мир, бережно законсервированный бабушкиной рукой.

Первым делом на глаза попалась корявая открытка из желтого картона: сиреневая аппликация из криво вырезанных цветов и прыгающие буквы шариковой ручкой — «Любимой бабуле на 8 Марта от Кристины, 1 «Б» класс». Под ней лежали широкие белые капроновые банты, свернутые тугими улитками, значок с олимпийским мишкой, пустая гильза от помады «Руби Роуз», стеклянный шарик с зеленой прожилкой внутри и билет в кинотеатр «Родина» на дневной сеанс за пять рублей.

Кристина перебирала эти мелочи, и на губах блуждала мягкая, щемящая улыбка. Простые артефакты взросления, сложенные в строгом хронологическом порядке.

На самом дне, под пачкой переводных картинок, лежал аккуратный сверток из плотной хлопковой ткани.

Кристина развернула его. Это был носовой платок.

Не бабушкин — те всегда были простыми, ситцевыми, с выцветшими ромашками по краю. Этот был совсем другим: белоснежный, из тонкого батиста, с нежным фабричным кружевом по периметру и маленькой, вышитой блекло-голубыми нитками незабудкой в правом нижнем углу. На ткани четко проступали застарелые следы — бурые пятна разного размера, въевшиеся в волокна намертво, словно запекшаяся кровь.

Он никогда не принадлежал Кристине. У нее не было таких вещей. Откуда тогда он в этой коробке?

Она поднесла платок ближе к лицу. Сквозь запах нафталина и старой жести пробился едва уловимый, призрачный аромат — дешевые земляничные духи и горький запах речной осоки.

В глазах на долю секунды потемнело. Перед внутренним взором с пугающей четкостью вспыхнула картинка: душная летняя ночь, гудящие слепни, дрожащие пальцы с облупленным розовым лаком, комкающие этот самый кружевной платок, и испуганный, захлебывающийся шепот:

«Кристин... спрячь. Только не говори никому, слышишь? Если они узнают — они меня убьют...»

Кристина отшатнулась назад, ударившись лопатками о край кровати. Воздух застрял в горле колючим комом. Руки крупно, безудержно задрожали, а платок выпал из онемевших пальцев на серый от пыли паркет.

Глава 4.

Воздух выбило из легких, словно от удара под дых. Кристина сидела на пыльном полу, упершись затылком в жесткий деревянный край кровати, и судорожно хватала ртом сухую, застоявшуюся духоту. В висках с бешеной силой молотил пульс, заглушая звуки со двора.