Невыносимые. За порогом и дальше

– Я так гляжу, у многих она даже не одна.

– У каждого из вас – тоже есть, – не поддался на подстрекательство дед. – И хоть рано, хоть поздно…

– Нет у нас никаких половинок, – перебила внучка и развернулась к двери. – Мы все уже полностью целые. Я пойду, меня Тахар ждет.

– А ты понимаешь, что ежели хоть один из вас вдруг решит иначе – эта вольница закончится для всех троих? – бросил Орим ей в спину, и спина одеревенела. – Вот если к одному из вас вдруг возьмет да нагрянет… та самая, от которой дети! Прежде, когда вы были вчетвером, можно было отнять одного и оставить троих – как и случилось, когда вы остались без Раня – и так же без Тахара ничего б у вас не рассыпалось, и без Элая, и даже без тебя. Но теперь, ежели из троих одного забрать – не останется два, останется ничего. Понимаешь это?

Алера, не оборачиваясь, кивнула и толкнула дверь.

– И еще я вижу, как ты на Элая смотришь, – добил дед.

– Тут я тоже все понимаю, – тихо ответила Алера и вышла наконец из комнаты.

Глава 4

Анаэн вышивала цветы на тонком кожаном лоскуте, натянутом на деревянное пяло.

Орим нечасто заставал жену за рукоделием: слишком мало времени у нее было на баловство, как она сама его называла. На самом деле, последние семнадцать лет времени было мало на всё.

Сначала двое непоседливых мальчишек требовали постоянного присмотра. Потом эти двое мальчишек вроде как выросли, но хлопот стало, если подумать, даже больше. Затем Анаэн переехала в дом Орима, и, хотя возмужавший «мальчишка» с ней перебрался лишь один, появился сам Орим и его внучка, которая, хотя и прикрывалась помощью Шисенны, а забот тоже требовала преизрядно.

Словом, предаться любимому досугу Анаэн могла лишь изредка, зато вышивки у нее получались изумительные. Словно из ниоткуда, безо всякой подсказки появлялись на полотнах пышные растения, диковинные звери, дивные домики из огромных пней. Все это получалось таким красивым, таким живым, что даже чуравшаяся «рюшечек» Алера обожала подушки, скатерки, салфетки, которые вышивала Анаэн.

Орим постоял тихонько в дверях, не решаясь заговорить и нарушить ту одухотворенность, с которой Анаэн колдовала над кожаным лоскутом. Как будто зашел в каморку к внучке и замер в боязни нарушить ее единение с Кристаллами, подумалось Ориму. Он нахмурился, но тут же улыбнулся благодушно, глядя на Анаэн – и заметил ответную улыбку на склоненном к пялу лице.

– Ты встревожен, – мягко отметила эльфийка.

Она хорошо различала настроения Орима. Когда он переступал с ноги на ногу и сопел, то всегда хотел поговорить о чем-то таком, о чем мужчине тревожиться вроде как не пристало.

– Как вы отпускаете своих детей? – тихо спросил он, медленно подошел и опустился на лавку подле Анаэн. Присел с самого краешка, словно в любой вздох готовый вскочить.

Эльфийка усмехнулась, не поднимая головы.

– Элай забегал попрощаться. Я знаю, что они ушли. Неведомо куда и, быть может, надолго. Что именно тебя тревожит?

Орим глубоко вдохнул, вскинул ладони, засопел, прочистил горло. Выдохнул, не найдя слов. Анаэн покачала головой, склоняясь еще ближе к пялу.

– Ты хочешь знать, как мы их отпускаем? Как должное. Чтобы ребенок понял мир и научился уживаться с ним, пятнадцати лет более чем достаточно, так считают в крае исконцев. После начинается собственная дорога взрослого человека, потому что самым главным вещам нельзя научить, им можно только научиться. Этот путь нелегок, но по нему нужно идти, нет другого способа понять важность любых решений и бремя ответственности, чем принимая их самостоятельно. Нельзя узнать цену и важность ошибок иначе, чем совершая их, потому исконцы считают, что выросшим детям нужно позволять ошибаться и падать. Больно падать, до крови, до крика, чтобы находить в себе силы вставать, раз за разом вставать, идти дальше. Без этого не бывает взросления. Я, конечно, в отношении своих детей не столь смела, сколь исконцы, но… я стараюсь.

– Как же дать ребенку упасть? – тихо спросил Орим. – Как не протянуть рук, чтоб уберечь его, когда он падает? Как позволить ему ошибаться?

– Когда ребенку один год и он учится ходить – ты подставляешь руки. И он упадет на них десять, двадцать, сотню раз, не узнав, что падать – больно. Только если он начнет падать не в твои руки, а на твердый пол, ощутит боль – только тогда ребенок поймет, что ему вовсе не хочется падений, что нужно глядеть под ноги, а еще он научится подниматься сам. А ты научишься не подставлять руки.

Орим молчал. Анаэн вздохнула.

– Нелегко признать самостоятельным человека, которому семнадцать лет назад менял пеленки. Но это нужно сделать, если ты желаешь ему добра. Ты не можешь ошибаться вместо Алеры, не можешь уберечь её от всех бед, от всех печалей, всех решений. Она понимает все это, пожалуй, получше тебя, и благодари Божиню, Орим, что она сама отталкивала твои руки, когда у тебя не доставало решимости их убрать! Во всяком случае, она не выросла избалованной, поверхностной, не умеющей понимать цену… всего.

– Цена всегда должна быть?

– Цена всегда есть. В особенности она есть у тех вещей, стоимость которых не измеряется монетами. Какова цена крыши над головой? Руки, что протянута тебе в трудный вздох? Твоих сил, что дают возможность идти ко всему этому?

– Это не ответ, – Орим стиснул ладони. – Нельзя просто отпустить дитя туда, где не будет ему счастья! Куда рваться смысла-то нет!

– Почем ты знаешь, что есть счастье для другого человека? – лоб Анаэн вспороли две суровые морщины. – С чего ты взял, что твой опыт поможет в жизни другого? Ты знаешь, куда дорога привела тебя, но это была твоя дорога, у тебя был свой груз, свои радости и желания! Другой человек по той же тропе, возможно, пройдёт дальше или вовсе найдёт развилку. А быть может, это и вовсе иная дорога, в которой ты ничего не смыслишь. Почем тебе знать?

– А детям почем знать? Твои исконцы верят, будто дети способны выбирать дороги?

– Дети способны понимать, что это дороги, и дети умеют ходить. А всё остальное придёт к ним с опытом. Если их воспитали должным образом, то дети точно знают хотя бы то, куда они не хотят прийти.

Анаэн воткнула иглу в кожаный лоскут, обернулась. Сердитые морщинки на лбу пропали, лицо эльфийки было обычным: добрым и спокойным. Она положила ладонь на плечо Ориму, который сидел, свесив руки на колени и хмуро глядя перед собой.

– Ты ругаешь Алеру, что она не хочет взрослеть, но в то же время сам не желаешь признавать, что она выросла. Она выросла, хочешь ты того или нет, уже несколько лет она не нуждается в опеке. Позволь ей жить своим умом, не навязывай собственный.

– Наживет она, как же, – проворчал Орим.

Анаэн покачала головой.

– Я же говорю, она взрослее, чем ты хочешь видеть. И мудрее, чем сама понимает. Даже когда не сознает, чего хочет… или не хочет.

– Может, оно и так. Только наши дети всегда для нас слишком малы, чтобы мы могли отпустить их… ходить без подставленных рук.

– Ты спросил меня, как исконцы отпускают детей. Значит, ты понимаешь, что пришла тебе пора руки убрать.

– Нет, Анаэн. Не понимаю. Просто вижу, что ей… подставленные руки мешают. И еще понимаю, что Ташую бы мог сохранить, если бы… если бы не так хотел сохранить. Не хочу так же потерять Алеру. Сам уже не знаю, что пытаюсь сказать.

Анаэн улыбнулась, погладила мужа по плечу и снова склонилась над пялом.

– Все дело в том, что мы пытаемся дать своим детям, Орим. Люди желают примерять на них свой опыт, как ношеную рубашку, в которой вырастят потомство лучше, мудрее, добрее, удачливей самих себя… но это не так.

– Разве наш опыт бесполезен?

– Опыт бесценен. Для нас. Но делиться им с другими – это как сеять зерно: оно должно упасть в подготовленную почву; ты можешь горстями бросать зерна в голые камни и не понимать, отчего они не прорастают, – и ты можешь навязывать свои знания человеку, который не хочет, не готов принять их, не дорос до понимания их ценности или живет слишком отлично от тебя, и твой опыт бесполезен для него. – Эльфийка усмехнулась, провела пальцем по только что сделанным стежкам. – Словом, исконцы предпочитают учить детей самостоятельности и терпению, а не смиренному ношению чужих рубашек.

– Отважные они, эти твои исконцы.

– Исконцы отважны лишь оттого, что всегда помнит: они растят детей не для себя, они растят детей для жизни. А в ней ведь не бывает ничего окончательного: за самым полным счастьем, как и за самым чёрным горем придёт другой день, а потом – еще множество дней. Будут другие печали и радости, быть может, сильнее пережитых. Поэтому значение имеет только мужество – чтобы идти дальше. И мудрость – чтобы понимать всё это и не злобиться.

Анаэн сделала еще пару стежков и тихо закончила:

– А значит, именно мужество мы в первую очередь обязаны воспитывать в своих детях. А мудрость приходит со временем – когда они учатся подниматься на ноги после любого падения.

***

Вблизи горы выглядели бесконечно высокими и очень неприветливыми. Зелье на вкус напоминало обыкновеннейший травяной отвар, который пьют при сильном кашле, и в волшебную силу такого питья не верилось совсем.

– Мы должны ощутить какой-нибудь прилив сил? – взволнованно спросила Алера.

Склонив голову, она прислушиваясь к ощущениям, но те ощущались совершенно обычно.

– Я не знаю, – стараясь выглядеть спокойным, Тахар прицепил к поясу флягу с зельем.

– Тогда как мы определим, что оно действует?

– Я думаю, так, – Тахар улыбнулся дрожащими губами и прыгнул.

– Божинин хвост! – воскликнула Алера.

– Да ладно! – с восторгом заорал Элай.

– А-а-а! – махало руками пятно в вышине.

Алера вцепилась в рубашку Элая. Эльф быстренько прикрыл рот, подергал на плечах ремешки котомки, проверяя, хорошо ли она держится.

– Ну что, Аль, готова?

– Нет!

– Всё равно догоняй!

Рубашечная ткань вырвалась из пальцев, полетел вверх вопль восторга и ужаса.

– Я боюсь высоты, – жалобно поделилась с горной грядой Алера. Ей казалось, что гряда слушает сочувственно и даже пытается вздохнуть. – Но это ж не важно, да?

Алера с десяток вздохов ходила у подножья туда-сюда. Грудь сдавливало от ужаса, уши немного закладывало.

– Не важно. Не важно. – Она с силой потёрла уши. – Потому как или я иду… лечу следом, или я иду домой.

Алера зажмурилась, тоже подергала лямки котомки.

– Это значит… У-уф-а-а-а, ну за что-о-о!

Перед глазами мелькало, сердце рухнуло в правую пятку, не поспевая подниматься за телом, в ушах свистело, было трудно вдохнуть. Потом мелькать стало медленней, но от этого сделалось только страшнее, потому как теперь стало ясно: это мельтешение – рисунок скалы, огромной, почти отвесной, совсем не такой, какой должны быть нормальные горы. А под ногами – полное ничего и, если подъем замедлится еще больше… Уши и пальцы сделались ледяными, поток воздуха трепал волосы, они лезли в нос и рот, Алера беспомощно дрыгнула ногами в тщетном поиске опоры и пробовала смотреть вверх, чтобы случайно не глянуть вниз, но солнце и небо оказались очень яркими, и из глаз брызнули слезы. Скальный рисунок стал сменяться еще медленней, в нем можно стало рассмотреть отдельные трещины, изломы, зализанные ветром сколы, и Алера поняла, что вот-вот перестанет подниматься и начнет падать. Падать наверняка придется долго, ведь этот полёт длится уже целую вечность, но невозможно проверить, где теперь земля: если Алера посмотрит вниз, то умрет от разрыва сердца прямо в воздухе. Она снова дрыгнула ногами, сильнее, и рывком приблизилась в горе. Махнула руками, как птица, нет, как лягушка в толще воды, и сообразила: направлять себя в этом, прости Божиня, полете, так же легко, как плавая в спокойной реке.

Стараясь не думать, где на самом деле находится, уверяя себя, будто продрогший воздух держит ее ничуть не хуже теплой воды, Алера стала приближаться к горе: нужно как-то уцепиться за неё, потому что когда-то же она закончится и… ох, уже почти вершина! Алера прыгнула в воздухе, завизжала от страха, что сей вздох проскочит выше, где схватиться будет не за что, и тогда она уже не сможет остановиться, будет подниматься и подниматься, пока не достигнет самого порога Божини, а этого допустить нельзя: ведь как же Тахар и Элай без неё?

Она вцепилась в ледяную поверхность скалы чуть ниже вершины и оставшееся расстояние проползла, обливаясь потом, дрожа коленями, всхлипывая и ругая на чем свет стоит это бдыщевое зелье. Что бы ни таилось здесь, за этой горой, оно не стоит такого ужаса!

Потом она наконец влезла наверх, упала спиной в теплую желтоватую пыль на вершине и даже не удивилась этой пыли и этому теплу, хотя не могло быть такой вершины у скалистой отвесной горы высотой в тысячу переходов. А может, и могла, кто ее знает? Алера никогда не бывала в горах, хотя Лирма не так уж далеко от Эллорской цепи, за которой лежит Большая Пусть. И когда ездили в Эллор, путь пролегал совсем недалеко от гор, но никому в голову не пришло туда лезть. Что там делать-то, призорцев-скальников кормить?

Алера огляделась. Горы и горы, спуск тут не такой крутой, как подъем с той стороны, но все же недостаточно пологий, чтобы по нему сойти. Внизу видна серая слоистая дымка – туман? испарения? через которую угадывается… хм, долина. И холмы. А вот друзей не видно. Наверное, потому что… Потому что нужно спускаться, пока зелье еще действует!

Оказывается, решиться на подъем было куда легче: одно дело – подпрыгнуть, другое – сигануть с горы лицом вниз, не зная, действует еще зелье или нет. Но травяной вкус еще явственно ощущался под языком – наверное, это добрый знак, подумала Алера и, не давая себе времени на размышления, нырнула. Понимала, что еще вздох промедления – и она не отважится пошевелиться, останется на вершине навсегда.

– А-а-а-а!

Сам спуск получился, наверное, не таким жутким как подъём: очень воодушевляло, что на тебя несется земля, и мимо нее точно не промахнуться.

Когда уже можно было разглядеть отдельные кусты и даже ягоды на них, Алера распласталась в воздухе, вытянула ладони, отчего падение замедлилось, и приземлилась кувырком, как учил когда-то Орим. Божиня знает, почему именно в сей вздох Алере вспомнились те бесконечные кувырки друг через дружку на дедовой учебной площадке – как видно, тело что-то решило без участия головы, во всяком случае, приземление получилось мягким.

Алера вскочила на ноги, выхватила из ножен клинки и замерла, одними глазами проглядела местность: склон холма с неизвестными растениями: кусты – не кусты, деревья – не деревья. Листья у них полосатые и мясистые. Трава – густая, сочная. Никого живого не видать. Совсем никого.

– Ну и где они? – удивилась Алера, вернула клинки в ножны, еще раз огляделась и медленно пошла вверх по склону. В траве виднелась диковинная ползучая ромашка, из-под ног прыгали кузнечики, и вообще было жарко, словно лето только раззадорилось, а не давно уже должно было убраться восвояси. – Таха-ар? Эла-ай?!

Щебечущие вдалеке птицы умолкли.

– И зачем я ору? – спросила себя Алера. – Вот услышит меня магоново войско или ящериный дозор – мне оно понравится?

Однако никто не появлялся, ничего не происходило.

– Отлично, – слегка дрожащим голосом заявила Алера. – Я осталась совершенно одна в незнакомом месте, полном… Кем полном?

Радостно гудели пчелы. Припекало солнце.

– Не могли же они уйти без меня? – бормотала она, отирая рукавом лоб. – Приземлились дальше, в других местах? И как мне их теперь искать? Чего мне делать в этом непонятном мире? Вечно мы ничего не можем спланировать, чтоб хоть понимать, кого избить в случае чего!

На вершине холма рос лес, тоже странный: растения похожи на те, что в самом Мире, из которого друзья сюда попали, но какие-то более… старые?

Холм не выглядел очень уж большим, но шла Алера долго, и трава становилась все выше, идти по ней – труднее. У вершины стали попадаться одиночные, поросшие мхом деревья, неизвестные в Ортае, и особо крупные кусты, на некоторых листья – толщиной в три пальца и в руку длиной.

Да-а, едва ли с вершины холма что-то будет видно. Алера в раздумье остановилась под кустом, и тот величаво уронил ей за шиворот прозрачную липкую каплю. Алера взвизгнула и тут же прикусила язык.

– Вот и что я буду делать, если не найду их? – спросила она у куста, и тот качнул другим листом, брызнув жидкостью на рубашку. – Даже если Тахар вечером зажжет светляки – я их не замечу в этих зарослях!

– А-аль!

– Не говоря уже о том, что в темноте из чащи наверняка придет что-нибудь мерзкое. Да, оно явится, расхохочется и сожрет меня. Я буду сопротивляться яростно, но недолго.

– А-а-аль!

– Да что ты орешь, Элай? – завопила Алера. – Я же… Ой… Иду-у!

Голос доносился, судя по всему, с другой стороны холма, и Алера ускорила шаг, почти побежала. Вскоре она выбралась на полянку, которую ни за что бы не заметила за густыми кустами, даже если бы прошла в десяти шагах от нее.

Оба друга ходили по этой поляне туда-сюда и орали. На поваленном бревне сидел незнакомый человек.

Алера остановилась и обалдело уставилась на незнакомца. Самый обычный мужчина, честное слово: лет тридцати, плечистый, голубоглазый и русоволосый, ну то есть совсем ничем не примечательный человек – если бы встретить его довелось в Ортае! Только одежда на нем была не ортайская, а на шее болтался большой деревянный медальон с фигуркой кошки.

За два месяца, что прошли с возвращения из Тамбо, друзья многажды фантазировали о том, что может быть за пределами знакомых путешественникам Миров. Тайные магоновы поселения? Невиданные никогда чудовища? Драконы? Или знакомые Миры, в которые и так можно попасть через другие ортайские порталы?

Реальность, принявшая облик этого мужчины, была поразительна и обидна: уж кого друзья не ожидали встретить за горами, так это людей. А где магоновы войска? Где драконы? Чудовища? Клады, тайны, изумления? Мы зачем сюда приперлись, спрашивается?

Мужчина, увидев Алеру, легко соскочил с бревна и заулыбался, словно встретил хорошего знакомого. От улыбки вокруг его глаз разбежались солнечные морщинки.

– Трое в сборе, как и было сказано! – удовлетворённо заявил незнакомец.

Алера посмотрела на друзей, а друзья посмотрели на нее и одинаково развели руками. Мужчина кивнул Алере и повторил то, что уже наверняка сказал раньше Элаю и Тахару:

– Рогуша знала, что вы будете здесь. Она сказала, мне нужно отправиться за вами, поскольку то, с чем вы пришли, назначено мне, а сами вы ничего не возьмете.

Упреждая вопросы, он поднял ладони:

– Я и сам ничего не понял, клянусь своей требухой, но если Рогуша велит куда-то прийти и что-то забрать, значит, нужно так и сделать, а понятно станет потом. Гм. Так вот, меня зовут Фрадген, и я глава Кашунака – это деревня переходах в пяти-шести отсюда. Ну и, я полагаю, пойдемте?

***

По мере удаления от горной гряды растительность принимала нормальный, привычный всякому ортайцу вид. Остались позади диковинные разлапистые деревья, сменились вначале холмами, поросшими короткой густой травой, затем – хвойным лесом. Животных на глаза так и не попадалось, зато птицы гомонили без умолку.

И было очень тепло, никакого следа осенней сырости и прохлады. Даже цветы на холмах цвели совсем по-летнему.

Кашунак расположился прямо среди леса: огромный корявый четырехугольник, старательно огороженный не слишком высокой изгородью. Внутри без всякого понятного порядка раскиданы огромные полукруглые палатки из кожи и тканей, а еще – деревянные навесы, многие – впритык к стволам огромных сосен.

И магоны, магоны вокруг. Странно было ощущать себя иным, не похожим на окружающих. Магоны были в точности такие, как в Мирах: ростом с человека или немного выше, но заметно шире и коренастей, с более короткими руками и ногами, толстой мертвенно-серой кожей, из-за которой лица казалось вытесанными из такого же камня, который складывал неприступные мирские горы. На круглых головах магонов выделялись уши, большие и длинные, не острые, как у эльфов, а именно большие, словно Божиня сначала хотела приставить их к головам покрупнее магоновых, но потом отчего-то передумала.

Раньше, в Мирах, друзья встречали только взрослых мужчин-магонов и теперь с любопытством рассматривали женщин – те тоже оказались коренастыми, с грубыми и суровыми лицами, и при таких лицах очень смешно выглядели их пухлые руки и большие животы. Мужчины-магоны, как и в Мирах, носили только короткие штаны, на женщинах же были полотняные платья или юбки да рубашки. Больше всего на людей походили дети – худые, тонкие и с более светлой и нежной кожей.

А больше всего удивляло, что никто из этих магонов не хватался за оружие при виде чужаков. Зато друзьям приходилось все время останавливать и мысленно успокаивать себя, чтобы привычно, мимовольно не тянуться к собственному оружию, не выставлять перед собой руки с подвешенными на них заклинаниями. От этого осознания собственной дурной агрессивности делалось еще больше неловко.