Невыносимые. За порогом и дальше

«Ну надо же, как тебя зацепило, – с удовольствием отметила Алера. – Так тебе и надо, тварюшка гнусная, будешь знать, как затевать грабежи на больших дорогах, ну или на малых, будешь знать, что на силу отыщется другая сила. Твоя вина, бестолочь, как ни крути, твоя. Злишься на меня, что получил отлуп, что попался? Ну злись, злись, смешной дуралей».

От взгляда Веррена делалось не смешно, а зябко, под лопатками щекотали мурашки. Веррен не забыл, он не успокоился, а, кажется, еще больше разозлился за минувшие месяцы. Значит, он не упустит случая поквитаться. Значит, нужно быть настороже и не ходить по поселку без оружия, нравится это там кому-нибудь или нет. А еще лучше – не ходить одной. Прав был тогда Элай, да она сразу поняла, что он прав, но история с Верреном и его дружками основательно подзабылась после путешествия по Ортаю.

Глупо было думать, что Веррен тоже забыл.

Почему-то после поездки в Тамбо Алере странно было сознавать, что она перерезала кому-то горло. Пусть и за порталом, где нельзя умереть. Может быть потому, что теперь она знала, что это такое: когда клинок у твоего горла и чувство беспомощности перед тем, кто его держит.

Отгоняя это мурашечное воспоминание и отвечая на полный ненависти взгляд Веррена, Алера хмыкнула и согнула руку в понятном жесте. Тахар ткнул подругу в спину: имей совесть, над гробом стоишь! Веррен прищурился, глаз не опустил, продолжал буравить девушку взглядом, который ясно говорил: мое время придет, и я тебе все припомню, не сомневайся!

Шисенна, словно с пергамента читая, без запинки договорила ритуальные фразы, и крепкие молодые парни, оттеснив ворчух, подняли гроб на плечи. Процессия под предводительством Хобура медленно потекла за ворота.

***

– Я ведь теперь… Да я горы свернуть могу! – Шисенна, прижимая пальцы к щекам, покачивалась на лавке, все еще не верящая, что стала хозяйкой собственного дома. – Чем хочу землю засажу! Какую угодно животину заведу!

– Грифона купи, – пропыхтела Алера. Она лежала животом на столе и дергала окошко в попытках распахнуть створки. Те на все усилия плевать хотели, считая, что раз их не открывали последний десяток лет, то и нужды подобной быть не может.

– На кой хвост мне грифон? – вытаращилась Шисенна. – Корову куплю! Подзаработаю вот денег только… И куплю!

– И саженцев, – буркнула Алера и оставила наконец окно в покое. – И заплатить кому, чтоб землю распахали по весне. Да и зиму прожить еще надо, а потом следующую, а потом опять. По-моему, тебе еще долго не до коровы будет.

– Скоплю, – беспечно махнула рукой эльфийка. – Пусть и не сразу, пусть через три года, пять. Заведу курей вначале, конечно, вот сразу по весне. И уток еще, они пуховые и возиться почти не надо. И собаку, чтоб дом охраняла, и кошку, чтоб мурлычила мне и мышей гоняла. А потом корову. Ну или козу, тоже хорошо.

Алера потерла переносицу, не ответила. Шисенна плескалась в своем новом независимом качестве, словно дите в летней запруде. Да и пускай. Ответы ей все равно без надобности, просто слушатель нужен: с ним слова будто становятся уже наполовину свершениями.

Эльфийке предстояло провести первую ночь в теперь уже окончательно своем доме. Шисенна все никак не могла этого осознать, а сна у нее не было ни в одном глазу, несмотря на позднее время и проведенный в суматохе день.

– Я ведь даже замуж теперь могу выйти! – ошеломлённо выдохнула эльфийка.

– Я думала, ты только что оттуда пришла.

– Ах, это. – Шисенна вздернула нос. – Про это я уже забыла.

Алера улыбнулась.

– Ты не понимаешь, Алечка, да? Я когда замуж шла, у меня глаза не горели! Мне безразлично было, за него выходить или за другого, лишь бы был надежный, серьезный, да человек хороший!

– Так вроде правильно все.

– А вот нет! Неправильно! Прошел десяток лет, пролетел: вроде бы все было, а все же – нет, чего-то не было! Да и с хорошей надежностью оказалось так себе, видишь – выставил меня, просто выставил, у-у, скотина безрогая, даже жаль, что безрогая!

– Я что-то не видела таких людей, которые через десять лет смотрят друг на друга горящими глазами. Так какая разница, горели они в самом начале или нет?

Эльфийка хлопнула ладонью по столу.

– Ну вот я и не смотрела. Что хорошего получилось? Ничегошеньки! Детей не родила, ха! Я-то не родила, так ведь и он не родил! Что же сам себя из дому не выгнал?

Алера только рукой махнула.

– А вот теперь! – воодушевленно продолжала Шисенна. – Теперь-то я смогу выбирать по сердцу. Или не выбирать вовсе, просто жить своим домом. Сама себе хозяйка. Ох, Алечка, ты б знала, как я счастлива теперь! Никогда, никогда у меня не было своего дома… И вот он… И хозяйство, и подворье, и никто мне не указ, сама буду всему хозяйка! Из какого колодца воду носить, в какой бок полы мести, чем огород засадить… Ох, да что там, все сама решать буду!

– А на плетне будут в три ряда висеть ворчухи и решать, правильно ли ты метешь, сажаешь и воду носишь.

– Да им быстро надоест, точно тебе говорю, – без всякой, впрочем, уверенности, пробормотала Шисенна.

– Напомню тебе про эти слова ближе к лету, вместе посмеемся, – Алера зевнула и поднялась. – Пойду я домой. Вымоталась – сил нет, ног не чую. Ждать тебя завтра?

– Непременно, – рассеянно кивнула эльфийка. – Анаэн соления закончить собиралась, займемся с утра.

Алера уже была у двери, когда Шисенна ее окликнула:

– Как думаешь, есть вообще в мире такой способ, чтоб отвадить сплетниц от двора?

– Один точно есть! Когда будешь заводить собаку – выбирай какую покрупнее и не сажай ее на привязь, чтоб до забора допрыгивала. Авось и сожрет ворчуху-другую.

***

По ночной улице Алера шла медленно, невидящим взглядом уставившись себе под ноги. В голове продолжали вертеться десятки мыслей, и было непонятно, что с ними делать. Прохладная, зябкая ночь пахла сыростью и противной осенней безнадежностью.

Вот только что собиралась не ходить в одиночестве и безоружной, а теперь что делает?

Но улица была тихой, пустой, сонной. Совершенно безопасной.

С тех пор, как друзья стали ездить вдвоем в Эллор, Алера все пыталась понять, отчего ей так неуютно в их отсутствие, если, права же Анаэн, ничего дурного не происходит. Ну, уехали на несколько дней, что тут страшного? Что такое несколько дней, если знаешь человека почти полжизни? Ведь раньше, еще при Ране, эльфы ездили в Эллор хоть не так часто, но на более долгий срок. Тогда Алера, конечно, тоже скучала, но с ней оставался Тахар – самый близкий из всех троих.

То-то и оно, что всегда с ней рядом обязательно был кто-нибудь из друзей, если не все разом. А теперь, когда Рань ушёл жить свою жизнь, а Тахар уезжает вместе с Элаем, с Алерой не остается никого.

В отсутствие друзей казалось, что теперь их не будет рядом никогда.

«Кажется, я просто не умею жить без них. И это очень даже плохо, потому как они-то могут жить без меня. В Эллоре, к примеру».

Алера пнула подвернувшийся ком земли. При мысли об Эллоре ей хотелось ругаться, топать ногами и крушить что-нибудь такое, что ломается красиво и громко.

Она остановилась, обнаружив себя перед домом Тахара. Окошки были темными, но друг, наверное, закрыл на ночь ставни, он ложится очень поздно. Зайти или не зайти?

Она ведь уже очень давно не разговаривала с Тахаром – так, как привыкла за все эти годы. Уже и не помнила, когда в последний раз приходила к нему посидеть на шкуре у камина и поговорить – просто так, ни о чем и обо всем. То есть, конечно, и приходила, и сидела, и говорила, но всегда они собирались втроем, всегда рядом был Элай, а одно лишь его присутствие напрочь убивало вероятность задушевной беседы. И Алера, оказывается, смертельно соскучилась по этим неспешным беседам с другом, по возможности обсудить происходящее, поспорить над чем-нибудь, взять любую мелочь да повертеть ее так и эдак, строя догадки и предположения, развивая дурацкие идеи, уносясь в рассуждениях неведомо куда.

Она просунула руку между досок забора, нашарила крюк и открыла калитку. Прошла по двору, уже протянула руку, чтобы поколотить в двери, но та сама метнулась навстречу, открываясь, и едва не ударила её по пальцам.

В проеме показались Тахар и Уния, дочь местного гончара.

Она была хорошенькая, светловолосая, обычно улыбчивая и приветливая, но при виде Алеры с её круглого личика смело всякое подобие приязни. Веснушчатое лицо, вообще-то, довольно милое, приобрело такой вид, словно его обладательницу долго и против воли кормили чем-то кислым.

Алера ошарашенно хлопала ресницами: вот чего она не ожидала никак – так это увидеть, как из дома друга в ночь-полночь выходит девица в легкомысленном воздушном платьице! Это же почти ночная рубашка! Разве в таком виде ходят по ночам в дом к Тахару, сердито подумала Алера и тут же ответила себе: я – не хожу!

Уния, явно делая над собой усилие, пискнула что-то среднее между «Доброй ночи» и «На кой хвост ты здесь взялась» и растворилась в темноте, одарив Алеру взъерошенным взглядом.

Тахар невозмутимо чмокнул подругу в щеку и посторонился, приглашая в дом.

Алера никак не могла собрать в кучу слова, чтобы задать вопрос: успела подняться наверх, привычно усесться на волчью шкуру, рассеянно подергать из нее немного шерсти, ощущая незнакомое и неприятное колотье в груди: это что, и Уния тут сидеть могла? И дергать шерсть из шкуры и говорить о чем-то? А кочергой в глаз?

Тахар устроился в плетеном кресле у стола. Там горели тряпицы в плошках с салом, лежали потрепанные книжицы и манускрипты, валялись Карты, чистый пергамент, уголек. Всё как всегда. Алера передернула плечами и спросила насколько умела вежливо:

– Что у тебя с этой девицей?

Тахар смотрел на неё непривычным, раздумчиво-оценивающим взглядом, и от него становилось неловко, словно она сидела тут без одежды или словно правда истыкала Унию кочергой.

– Ничего, – ответил наконец Тахар. – У меня с ней полное ничего, Аль.

Алера фыркнула. Конечно, когда у тебя с девушкой происходит ничего – почему бы ей не вываливаться среди ночи из твоего дома полуодетой? Нет, Алера знала, что Тахар, как и она, как и Элай, не пожертвует возможностью ходить по Мирам, ни в коем случае не пожертвует, не теперь, ни в будущем, во всяком случае, не в том будущем, которое можно разглядеть отсюда. Но все-таки…

– Обожаемой бабушке Унии стало плохо, – пояснил маг, – и Уния прибежала ко мне за каплями от сердечной одышки. Они живут через два дома, ты помнишь?

Алера смутилась, кивнула. В самом деле, напридумала ерунды… Не лучше, чем какая-нибудь ворчуха, которая увидела одно, решила другое, а рассказала всему поселку совсем третье. Но почему тогда Уния смотрела так злобно, словно само появление Алеры сделало «полное ничего» еще ничегошнее и полнее, а?

– Впрочем, – добавил Тахар, – обожаемой бабушке Унии с невероятным упорством плохеет по ночам, так что Уния прибегает ко мне уже пятый раз за месяц. Если обожаемая бабушка не прекратит столь неистово хлебать эти капли – её хватит удар.

– Так предупредить ее, бабульку-то! – воскликнула Алера. – Ты чего такой спокойный? Там, может, человек при последнем вздохе, а ты тут над Картами просиживаешь! А если она помрет, так кто виноват будет?

– Да бабулька все знает, Аль. – Тахар махнул рукой. – Она этой хворью мается сколько я помню себя, капли пьет с утра, по пять штук на ложку воды, как положено. Пузырька ей на месяц хватает.

Алера, покусывая губу, смотрела на Тахара. Тот отвернулся и принялся бездумно перекладывать свитки на столе.

– Я сказал: нет у меня с Унией ничего. И ничего не будет. Могло бы, только… ну, пустое все это, ты ж сама понимаешь, Аль, особенно теперь ты прекрасно меня понимаешь, когда у тебя Элай под боком и… Не надо на меня смотреть такими яростными глазами, на меня это не действует, уж прости. Ничего такого в наших жизнях не будет, мы это знаем, а вместо него будет другое – то, что нам важнее и нужнее. Не о чем тут говорить.

Алера кивнула. Еще бы тут не понять, очень даже хорошо она все понимала, и даже не потому что Элай, а потому что… Все вокруг, вот что. Орим чаще и чаще намекал, что пора брать ответственность в своей жизни не только за себя. Бабки-ворчухи стесывали зубы до самых корешков, осуждая этих ужасных беспутных друзей, которые все никак не вынырнут из своего детства, когда нормальные-то люди в такие годы уже, бывает, свадебки играют или хотя бы сговариваются на будущее – через год, через два. А трое друзей среди этих ворчаний и шепотков только больше упорствовали в своем нежелании что-то менять или пускать в свою жизнь других людей, сторонних, на самом-то деле, совсем там ненужных.

– Кажется, пора в самом деле в один дом съезжаться, – в сердцах решила Алера. – И вывеску над воротами повесим: обитель разумом прискорбных. Чтоб каждый сразу понимал: да, тут живут больные люди, с ними не стоит спорить, и лекарь бессилен, оставьте их уже в покое, Божини ради…

– Что, Орим ворчит? – понимающе улыбнулся Тахар.

– Ворчи-ит! Не напрямую, а так, недомолвками. Зато беспрерывно. Даже Истри – и тот подбубукивает, ты понимаешь, даже он теперь мне как будто не очень родной стал, а какой-то, ну, осуждатор. Каждый лучше меня знает, как мне жить. Каждый хочет вытаскивать на свет Божинин других людей и оценивать их по своим меркам, укладывать на свои весы причины, по которым другие что-то делают или нет. Надоело мне это очень сильно. Хочется уши заткнуть и спрятаться в норку.

– Мой дом – ваша норка, – ответил Тахар с такой серьезностью, что оба расхохотались.

Отсмеявшись, Алера потянулась и поднялась, помотала головой, разминая уставшую шею, закинула волосы за спину.

– Пойду я, пожалуй. Пойду домой и просплю целый день, вот как. А про норки я потом подумаю, и всякие сложности пусть кубарем катятся к хвостатой матери, подпрыгивая по дороге. Знать не хочу ничего, думать ни про что не желаю, да и вообще… Как-нибудь да будет.

– Пройдусь с тобой, – решил Тахар и поднялся из-за стола. – Не понравилось мне, как Веррен на тебя глядел, словно вот-вот сиганет и в глотку вцепится. Не ходи одна, понятно?.. Впрочем, если все получится как надо, здесь ходить нам теперь долго не придется… Потом, потом, все завтра расскажу, не то ты тоже всю ночь спать не сможешь! А тебе нужно поспать, потому как ты на мертвягу похожа, хоть тащи тебя в некромантскую лабораторию: ваше, дескать, от стада отбилось? Загоняла тебя Шисенна, честное слово!

За то короткое время, что Алера просидела у Тахара, на улице похолодало. Теперь уж точно ясно: осень идет, и мертвые листья сухо шуршат у ее подола, нагоняя беспросветную грусть, и воздух становится мерзлым и мертвым, и последняя паутина летит по нему далеко-далеко, словно скорбный вестник, словно магический черный птах.

– Тахар, – Алера подергала его за рукав, – а может, мы просто так привыкли, ну, думать, что мы есть друг для друга самые главные, и что это навсегда, что никого роднее нам не надо? Вдруг все это рассыплется, разлетится, станет вдруг скучным и ненужным, просто закончится, как вода в кадушке? Ведь зачем-то же прочие люди начинают быть с кем-то другим, когда вырастают, не живут всю жизнь среди друзей, так же? Заводят семьи, ведут хозяйство, растят детей, их же не принуждают, ну, руки-то всяко не выкручивают, так вот и у тебя с Унией могли бы получится такие миленькие светловолосые детки, то есть не могли бы, конечно, потому что я бы ей раньше голову открутила, но все-таки… Вот откуда мы знаем, что нам никто другой не стал бы ближе, чем мы есть друг для друга?

Тахар долго молчал, словно вовсе не услышал Алеру, шел, не сбавляя шага, по обыкновению сильно размахивая длинными руками. Потом все-таки ответил:

– Знаешь, я думаю, что растить детей, строить дома и всякое такое – это вещи, которые не обязательно делаются с душой, многие люди тащат их по привычке, по необходимости, как лошади везут телегу. Для этого не нужна особая близость между людьми, ну в самом-то деле, людям достаточно быть похожими и не сердить друг друга, знать свой долг, иметь силы следовать ему день за днем – вот и всё. Нет, Аль, это не то, что непременно нужно делать с огоньком, понимаешь? А вот когда люди год за годом, с удовольствием и без всякой на то нужды вместе творят безумную дичь – вот это она и есть, настоящая, до кишок, близость!

***

Элай поперхнулся, закашлялся, навалился грудью на стол. Тахар несколько раз мощно стукнул его по спине, и эльф еще больше зашелся кашлем, побагровел.

В таверне было пусто – время раннее. Трактирщик зевал со скуки за стойкой, с кухни доносился плеск воды и запах подходившего теста, и никто в пустом зале не мог бы услышать друзей.

В доме Орима с утра стоял дым коромыслом: Шисенна пришла помогать Анаэн, эльфийки спешно мудрили с заготовками, бегали туда-сюда, безостановочно дергали друзей вопросами, грохотали дверями, перекрикивались – словом, спокойно поговорить не было никакой надежды. Даже поддавшийся общей суетливости Истри принялся наводить порядок в каморке Алеры и поднял там пыль столбом.

Словом, друзья сбежали от обезумевших домочадцев в таверну: позавтракать и побеседовать.

– Пере… кхе… прыгнуть! – повторил Элай, отирая слезы. – Перепрыгнуть горы в высотой в… полперехода точно, никак не меньше! Кхе-кх… Тахар, положи руку на эль и скажи честно: ты навсегда рехнулся?

– Ничего иного предложить не могу, – пожал плечами маг и вгрызся в ржаную лепешку. – К тому ше мы нишего не потейяем, ешли шелье окашется недейштвенным.

– В особенности мы ничего не потеряем, если оно окажется недейственным где-нибудь на половине перепрыга, – пробормотала Алера в свою кружку, из которой не отпила и глотка.

С утра на улице было уже совсем по-осеннему зябко, и по дороге к трактиру она успела основательно подмерзнуть. Нужно было взять отвара горячего, а не эля за компанию с друзьями. Они дурно на неё влияют, вот что.

Алера поежилась, стиснула кружку в ладонях, словно хотела погреть их. Элай взял с блюда колбаску и разом откусил половину.

– Разумеется, ты блажишь, мой безумный друг. Ничего дурнее и опасней ты б не выдумал, даже если б очень сильно постарался. Это никак нельзя одобрить. Когда начнем и что нам нужно взять с собой?

– Я думаю, то же самое, что вы взяли бы в любое другое путешествие. Кто может сказать точнее, что…

– Эй! – вскинулась Алера. – Элай! Ты сказал, что тебе не нравится затея с зельем!

– Не нравится, – подтвердил эльф. – Она ужасна. Но других у нас нет.

– Но она очень сильно ужасна!

– Ну и ладно, что мы теряем, если попробуем? Не выйдет – овощ с ним, просто все останется так, как есть теперь, не страшнее.

– Какой еще овощ?

– Хрен, конечно же. – Элай дожевал колбаску, оглядел жирные пальцы и потянулся за следующей. – Вопрос в том, как долго мы собираемся пробыть… Там. Если вдруг все получится, во что я вообще совсем не верю.

– Это будет зависеть от того, что мы там найдем, – Тахар тоже взял колбаску с блюда. – Или чего не найдем. Быть может, спуск с горы охраняется магоновым войском либо особо огромным ящерами, и нам придется спешно драпать обратно, пока нам ноги не отъели. Потому как на перемещение к порталу при помощи амулетов за горами я б не полагался.

Алера потерла щеки, отодвинула кружку. Что тут скажешь, глас разума снова остался в меньшинстве. Вечно так: она говорит очень дельные, умные вещи, а друзья, как маленькие дети, кидаются в какие-то безумия! Но, конечно, она просто обязана кинуться в безумие вместе с ними, потому как иначе они, пожалуй, уйдут без неё, как уходят в Эллор, и еще будут говорить всякую чушь, будто это она сама не захотела отправиться с ними.

Нет уж, пусть даже не мечтают!

– А выдвигаться предлагаю завтра утром, – закончил Тахар, облизывая пальцы.

– Прямо завтра?! – воскликнула Алера, словно не она так часто донимала друга вопросами: когда же да когда.

Но теперь, перед невидимой, открытой нараспашку дверью, стало жутковато. Сразу вспомнились десятки ужасно важных дел, которые никак нельзя бросить тут в одиночестве.

– А чего тянуть? – удивился маг. – Пойдем да посмотрим, что там да как. Быть может, ничего у нас не выйдет. Мало ли что: зелье не подействует, горы слишком высоки, спуститься по ту сторону нельзя... Быть может, там океан, за горами! Или что-то хищное с вот такенными зубами! Мы что, полезем в океан или в зубы? Вовсе нет, мы вернемся назад и к обеду уже дома будем. Или ты хотела чего-то подождать, а?

– Сначала хотела, – буркнула Алера, скукоживаясь на лавке. – Я хотела подождать, когда к вам вернется рассудок, но потом передумала: я же представления не имею, что буду делать с вами нормальными.

***

– … и тогда мы сможем пройти через мирские горы и узнать, есть за ними нормальные магоны, не свихнутые, или нет. Словом, не волнуйся, если нас не будет долго, хорошо?

– Смастерили себе новую игрушку? – вместо ответа спросил Орим.

Алера, вскинув брови, глядела на деда. Лицо у того было совершенно непроницаемым, будто из полена вырезанное.

– Почему игрушку-то?

– А что ж это? – Орим усмехнулся, но во взгляде его плескалась тоска. – Что ни день – то удумаете какое-нибудь… бдыщева матерь разберет что. Все бегаете, все скачете где-то. Все мыслите, какие б еще затеять себе развлечения. Куда только ни лезете. Лишь бы только не…

Алера смотрела исподлобья, молчала. Орим смешался под ее взглядом, двинул челюстью взад-вперед, и гладко выбритый подбородок его сделался очень упрямым.

– Ты понимаешь, что вы не сможете вечно так вот носиться? Понимаешь, что жизнь не для того вам дана, чтоб друг на друга ее положить?

– А чтобы положить ее на что? На поле общинное? На дом и дюжину детей?

– А хоть бы на поле и дом!

– А если я не хочу? – голос Алеры зазвенел. – Я должна что-то делать просто потому, что так положено?

– А хоть и потому бы! – выплюнул дед. – Не нами заведено, не нам и менять! Что это будет твориться в Ортае, ежели каждый заладится пропадать где ни попадя, а? Ежели каждый будет творить все, чего душа изволит?

– Благодать в Ортае твориться будет! – заорала Алера и дернула завязки котомки, едва не оторвав. – Ты сам давно наемничал? Сам давно шатался по землям, ничем не беспокойный? Чего ты хочешь от меня, чтоб я всё близкое выбросила, все нужное, родное, понятное? Взяла то, что мне не надо, маялась, лишь бы все вокруг заткнулись, наконец? Ежа за шиворот всем вокруг, понятно?!

Орим молчал.

– Никому нет вреда от того, что я живу как есть, – поспокойней продолжала Алера, сама немного опешившая от своей вспышки: до сих пор ей не доводилось орать на деда. – А если б я начала делать то, чего мне не хочется – вот это был бы вред, для меня, для всех, кто рядом! Ты хочешь, чтобы мне было плохо, да? Пусть мне будет плохо, лишь бы тебе и всем другим стало хорошо и понятно?

Дед не отвечал.

– Не буду я ничего менять, – припечатала Алера. – Никто из нас не будет. Мы живем, как нам хочется, и общине приносим свою пользу, во всем приносим: на поле работаем, мирские диковины тащим, один лишь Суджам от них сколько денег посёлку привозит из городов! Мы ни на чьей шее не сидим, потому у нас есть право идти, куда хотим. Делать, что считаем правильным. Нам хорошо вместе, даже если всем остальным от этого плохо, мы не будем оглядываться на остальных, мы будем сами ковать свою судьбу, уж какую получится! Вот так вот!

– Кто б у вас молот отобрал, – тяжело уронил дед.

Алера закинула на плечо котомку и отрезала:

– Если думаешь, что на общинном поле или среди дюжины детей кто-то из нас был бы счастливее, то передумай.

– Вы ведете себя, словно дети, – проговорил Орим медленно, подбирая непривычные слова. – Наивные, глупые. Не желающие проститься со своим детством. Думаете, вы не такие, как все вокруг. Думаете, все остальные – не люди, а так, тени на стенах вокруг вас, звуки порожние. Лишь ваши чувства особые, лишь с вами делается что-то настоящее.

– А тебе, конечно, виднее, что у нас настоящее, а что нет, – проворчала внучка. – Быть может, мы не правы. Быть может, нет между нами ничего особого. Возможно, мы и впрямь просто три идиота, которые шатаются где ни попадя, никак не желая попрощаться с детством, и все прочее. Быть может, это – обман чувств, я не знаю, но просто, Божини ради, оставьте вы, наконец, в покое и нас, и наши обманные чувства!

– Надолго? – сухо спросил Орим. – Еще на месяц? На год? На всю жизнь? Так и будете болтаться, без обязательств, без будущего, без любви?

– Жизнь разная бывает, обязательства – тоже, и не от каждой любви рождаются дети. Любить друзей – ничем не хуже, чем любить… кого-нибудь, от кого могут быть дети.

– Откуда тебе знать? – едко отбрил дед.

Алера помолчала.

– Ниоткуда. Ну и пусть. Пусть это останется нашей любимой сказкой, которую мы будем рассказывать друг другу у костра до глубоких седин.

– Так не бывает, Алера. У каждого человека, ну и эльфа тоже, есть своя половинка.