Выйти из строя!

Иосиф Циммерманн

Выйти из строя!

Глава

Выпускник факультета журналистики Львовского высшего военно-политического училища.

Публиковаться начал еще в годы учебы. Работал корреспондентом газеты советских немцев «Neues Leben», возглавлял пресс-центр Всесоюзного общества советских немцев «Wiedergeburt» («Возрождение»).

После распада Советского Союза эмигрировал в Германию. Автор книг «Чужбина», «Амалин век», «Прошлого груз», «Жаворонок Ёся», «Ёськин самовар», «Бравый солдат Йозеф», двухтомника «Илек помнит все» и других произведений.

Сегодня живет на испанском острове Гран-Канария.

Домой

Над расположением дивизиона висело низкое, свинцовое небо. С самого утра моросил мелкий, почти невидимый дождь — тот самый, что не льет, а медленно въедается в шинели, в сапоги, в настроение. По кромке стройплаца — места, где проходила едва ли не половина солдатской жизни, — тянулась пожухлая осенняя трава, прибитая сыростью к земле. А за ней — сплошное месиво чернозема, вопреки запретам и постоянным окрикам командования изрезанное сотнями следов солдатских кирзачей.

«Придурки», — невольно мелькнула мысль у старшины батареи. «Нет бы, как нормальные люди, по асфальту ходить… И не лень же им потом сапоги от грязи отмывать».

Перед строем, возле длинного казарменного корпуса с темными окнами, стоял подполковник Цуроев — широкоплечий кавказец с волевым, будто высеченным из камня лицом. Низко надвинутая фуражка скрывала глаза, и от этого комбат казался суровее. На ладонях офицер держал раскрытый полевой кожаный планшет, зачитывая по лежавшим там записям план занятий и работ на день. Время от времени налетавший ветер трепал полы его шинели и уносил часть слов, оставляя строю лишь невнятные обрывки фраз…

— Сержант Циммерман, — неожиданно оторвав взгляд от бумаг в планшете, резко потребовал командир дивизиона. — Выйти из строя!

Иосиф удивился, что комдив, вопреки уставу, не уточнил, на сколько именно шагов. Не дождавшись пояснения, срочник сделал два шага вперед, как счел нужным, остановился и резко повернулся лицом к строю. Под металлическими набойками каблуков гулко хрустнул мокрый осенний асфальт стройплаца.

— Приказом от 21 октября 1985 года, за успехи в боевой и политической подготовке, вам присваивается звание старшего сержанта.

— Служу Советскому Союзу! — заученно отозвался двадцатилетний военный и тут же едва заметно поморщился: «Только этого мне не хватало. Теперь придется менять лычки на уже готовой дембельской парадке».

Офицер закрыл потертый полевой планшет, подошел к Иосифу и по-отцовски похлопал его по плечу.

— Ну что, товарищ старший сержант… — в его голосе впервые за все построение послышались мягкие тона. — Осталось тебе, Яшка, совсем немного. В последней декаде ноября — домой. В запас.

Циммерман невольно усмехнулся. Кличка его питомца — дивизионного любимца, круторогова козла Яшки, — прилипла и к нему самому. Большинство стоявших сейчас в строю солдат уже, наверное, и не догадывались, что старшину зовут вовсе не Яшка, а Иосиф.

На «дембеля», командира операторов наведения ракет, в эту минуту смотрели сотни пар завистливых глаз. Вот только сам Иосиф почему-то не чувствовал радости. Циммерман уже давно заметил за собой одну странность — он не любил перемен. А порой даже боялся их. Почему? Наверное, потому, что любые изменения, даже ожидаемые и вроде бы добрые, всегда таили в себе неизвестность. У молодого человека накопилось за плечами достаточно горького опыта, чтобы понимать: покидая то, к чему привык, что устоялось и проверено жизнью, человек невольно ступает на зыбкую дорогу, где все может пойти совсем не так — не по плану и не по правилам…

Домой?.. А где он, этот дом, у сироты? Иосиф родился в небольшом поселке Аккемир, затерянном среди степей северо-западного Казахстана. В четыре года у него умер отец, а в девять не стало и мамы. После десятилетки выпускник уехал жить и работать в Россию — на тульский самоварный завод. Туда теперь и собирался вернуться.

Но можно ли назвать Тулу его домом? Во всяком случае, именно там сейчас ждали его самые близкие сердцу люди: вахтерша заводского общежития тетя Мотя и воспитательница Людмила Владимировна. Уже одно это придавало полумиллионному городу-герою ощущение дома.

Примерно месяц назад увольняемый в запас сержант сумел нелегально побывать в Туле и, не без приключений, сдать вступительные экзамены в политехнический институт. В часть уже пришло официальное подтверждение о его зачислении на первый семестр. Но чем ближе был день возвращения в город его трудовой юности, тем настойчивее овладевала Иосифом мысль: а стоит ли вообще идти учиться? Может, лучше снова вернуться на самоварный завод?

Главная причина была простой и понятной — деньги. Прожить студенту на одну только стипендию практически невозможно. Ежемесячные выплаты в те годы составляли сорок рублей. Да, общежитие стоило копейки, а многим студентам продуктами помогали родители и родственники. Но Иосифу рассчитывать было не на кого. Но дело было не столько в хлебе насущном. Молодежь тех лет судила друг друга прежде всего по одежке. А значит, нужны были вещи — хорошие, модные, желательно фирменные или хотя бы привезенные из-за границы: джинсы, футболки с иностранными надписями, спортивные костюмы, кроссовки. Без этого вчерашний солдат рисковал выглядеть среди городской молодежи провинциальным и бедным чужаком.

У Иосифа сбережений не было. А это значило — придется подрабатывать. Обычно студенты ночами разгружали вагоны, а потом, сонные и измученные, отсыпались прямо на лекциях. Но разве это учеба? Какими знаниями можно овладеть таким образом?

Он невольно вспоминал своего заводского наставника — Степаныча. Тот, как оказалось, тоже когда-то окончил этот самый политех и даже успел поработать начальником цеха. Но потом добровольно вернулся в простые рабочие. Почему? Да потому что токарь высокого разряда на оборонном заводе зарабатывал вдвое больше инженера. Рабочий день — нормированный. Ответственность — только за себя и свой станок. Никаких бесконечных планерок, отчетов, разносов и нервотрепки.

— Жалко четыре года учебы и угробленные нервы, — часто повторял Степаныч. — Инженер у нас — это не голова, а крайний, козел отпущения.

Иосиф хорошо помнил эти слова. Слишком хорошо, чтобы теперь вот так легко выбросить их из головы…

Номенклатурный войсковой фургон на базе ГАЗ-51, окрашенный в матовый темно-хвойный цвет с легким зеленоватым оттенком, медленно проехал по почти безлюдным улицам воронежской Новой Усмани. За рулем сидел молодой водитель, рядовой Зиновьев. В дорогу он вглядывался сосредоточенно, будто боялся проморгать каждую кочку. Этим он разительно отличался от прежнего шофера дивизиона — лихого и бесшабашного Телятина, ушедшего в запас полгода назад.

Впервые Иосиф ехал не в кузове, а в кабине. Как-никак, самого дембеля собственной персоной везли в полк! Он бросил взгляд в зеркало и чуть не стукнул себя по лбу: на его парадной форме все еще красовались три лычки сержанта.

— Хоть бы никто не заметил, не придрался… — мысленно взмолился Циммерман.

Зря переживал. На пороге строевой части ему пришлось прождать час-другой, пока наконец на крыльце не появился начальник штаба. Он выкрикнул его фамилию, пожал руку, вручил военный билет и проездные документы на поезд с пересадкой в Орле.

Иосиф раскрыл военный билет и задержал взгляд на записи об увольнении в запас. В графе званий он заметил нестыковку: последнее повышение не было записано.

— И слава богу, — вслух выдохнул Циммерман.

Офицер штаба не придрался к его «неправильным» лычкам — потому что по документу все совпадало. Дембель еще подумал, что эти звания и нашивки ему уже больше никогда не пригодятся. Ведь теперь он считался студентом политеха, а значит — вместе с дипломом ему автоматически светили погоны лейтенанта запаса…

Передумал

Ноябрьское утро медленно просачивалось в тесную комнатушку коммунальной квартиры сквозь тонкую кружевную занавеску на окне. За стеклом стоял серый тульский рассвет — сырой, холодный, с низким небом и редкими каплями дождя, лениво стекающими по подоконнику. В комнате пахло старым ковром, валерьянкой и чем-то еще неуловимо домашним, присущим только одиноким старушечьим жилищам. На стенах — выцветшие обои в мелкий цветочек. В углу — высокая железная кровать с горой подушек. На столе, покрытым черно-белой клеенкой, теснились чашки, пузырьки с лекарствами, хлебница и старенький телефонный справочник с загнутыми краями страниц. На батареи сушились носки.

Иосиф уже мог сидеть самостоятельно. Бледный, осунувшийся, он опирался спиной о подушку и молча смотрел в окно. Рядом на кровать тяжело присела хозяйка комнаты — тетя Мотя. Ее теплая ладонь тут же привычно легла парню на плечо.

— Ну ты меня вчера и напугал, — взволнованно и почти шепотом сказала она, поглаживая дембеля по спине. — Уже второй раз. Помнишь, еще до армии ты неделями голодал — не на что было купить поесть. Пришел после смены в общежитие и свалился у входа. Я тогда тебя едва до больницы на своем горбу дотащила.

— Я ж не хотел, — виновато оправдывался все еще бледный лицом Иосиф. — Не знаю, что случилось. У меня такое впервые.

— Я сама не понимаю, — размышляла вслух пожилая женщина. — И выпили-то немного. Я за свой самогон ручаюсь. Может, не надо было после этого в горячую ванну лезть. Так я ж, дура старая, сама тебя надоумила после дороги помыться.

Иосиф невольно вздрогнул, вспоминая, как, раскрасневшись от горячей воды, поднялся из ванны — и тут же рухнул. В голове завертелась страшная карусель. Грудь сдавило такой болью, что невозможно было ни вдохнуть, ни выдохнуть. При падении тело выплеснуло почти всю воду на пол ванной комнаты. Он лежал на дне — голый, беспомощный, — словно выброшенная на берег рыба, широко раскрытым ртом пытаясь ухватить воздух.

— Благо, что авантюристка из соседнего подъезда умудрилась телефон у себя поставить, — продолжила рассуждать тетя Мотя, непрерывно качая головой. — Вот зря я ее потаскухой да подстилкой обзывала. Она ж тебе скорую вызвала. И в больнице, видать, знают про ее связи с начальством — мигом приехали.

— А врач весельчак оказался, — слабо улыбнулся Иосиф. — Гляди, говорит, у тебя в груди светомузыка.

— Ага, — подхватила тетя Мотя. — У него фонендоскоп какой-то был, с лампочкой. Впервые такой видела. Лампочка от каждого удара твоего сердца загоралась. Прям без остановки мигала — так часто оно у тебя билось.

— Наверное, давление, — предположил Иосиф. Он в этом ничего не понимал и просто повторил то, на что постоянно жаловались старушки у подъезда.

— Давление?! — усмехнулась тетя Мотя. — Вулканическое! Благо, что ты молодой. Доктор сказал — это от резкой смены образа жизни. Вы там в армии все время под муштрой, спорт, беготня. А на гражданке ты, Осип, враз расслабился. Вот сердечко и не поняло, что происходит. Дало сбой.

Она потянулась к столу и взяла граненый стакан с уже размешанным в воде лекарством. На дне еще плавали не до конца растворившиеся белые крупинки.

— Давай, пей, — велела тетя Мотя, протягивая стакан. — Доктор назначил каждые четыре часа принимать.

Иосиф поморщился, но послушно выпил. Микстура оказалась теплой, сладковато-горькой и противно пахла валерьянкой.

— Терпи, — вздохнула хозяйка комнаты. — После армии вам всем кажется, что вы железные. А организм-то не казенный…

Она поправила сползший на плечи платок и внимательно посмотрела на дембеля поверх очков.

— Ты смотри, Осип… В институте не бросай спорт. Хоть зарядку по утрам делай, бегай понемногу. Вам армия режим вбила: вовремя есть, вовремя спать, двигаться постоянно. А на гражданке молодежь ночами шляется, жрет что попало, курит без меры. Вот сердце и шалит потом.

Иосиф помолчал, задумчиво покручивая в руках пустой граненый стакан.

— А я, теть Моть… кажется, передумал в институт идти.

Пожилая женщина даже замерла.

— Это еще почему?

— Да потому что овчинка выделки не стоит, — устало произнес он. — Четыре года без денег мыкаться, вагоны по ночам разгружать… Ради чего? Чтобы потом инженером за сто двадцать рублей нервы тебе мотали? Степаныч вон поработал начальником цеха и обратно к станку ушел. Говорит, токарем спокойнее и заработок почти вдвое выше.

Тетя Мотя тяжело вздохнула и покачала головой.

— У станка тебе не место, Осип!.. — неожиданно твердо сказала старушка. — Ты ж у нас с головой. Не зря тебя в институт приняли.

Она придвинулась ближе и понизила голос, будто открывала ему какую-то важную житейскую тайну.

— Сам подумай: с дипломом, с должностью начальника тебе и квартиру быстрее дадут, и уважение другое будет. А у станка всю жизнь простоишь — так и останешься в общежитии мыкаться.

Пожилая женщина осторожно погладила его по руке.

— Ты гляди не на один день вперед… На целую жизнь смотри.

Иосиф отвел взгляд. Слова тети Моти звучали вроде бы правильно и разумно, но внутри у него уже созрело собственное решение.

— Пока снова пойду работать на завод. Только уже не токарем… Однажды у меня прямо во время обработки снаряда резец на станке сломался. Толстая раскаленная стружка как выстрелила — и вокруг шеи обвилась, будто огненная змея. Чудом сонную артерию не распорола.

Он невольно потер шею.

— Мне этот ужас потом в армии постоянно снился…

Странное дело — рядом с этой простой, умеющей говорить по делу и бесконечно заботливой женщиной Иосифу всегда становилось спокойнее на душе. Иногда он и сам удивлялся: как вообще получилось, что совершенно чужой человек стал ему почти родным? Память невольно вернула его на три года назад — в утреннюю электричку Москва—Тула. Именно там судьба впервые свела его с тетей Мотей. Тогда, летом восемьдесят второго, худенький загорелый парень из Казахстана ехал поступать в Тульское артиллерийское училище. В Москве у него была пересадка. На Казанском вокзале Иосифу даже пришлось обратиться за помощью в медпункт — в дороге некстати воспалился фурункул.

— До Тулы лучше садись не с Курского вокзала, а раньше — с Каланчевки, — посоветовала ему привокзальный фельдшер, Матрена Федоровна, пряча в карман своего белого халата фонендоскоп. — Там у тебя еще есть шанс сидячее место занять.

Зайдя в почти пустой вагон, Иосиф долго не мог решить, где сесть. Сначала устроился у окна, потом пересел, потом снова поднялся. Когда электричка тронулась, он неожиданно понял причину своего беспокойства: вагон вез его задом вперед. Подхватив чемодан, парень пересел еще раз — теперь лицом по ходу движения. Только тогда успокоился.

На Курском вокзале в вагон действительно лавиной хлынула толпа. Через несколько минут пассажиры сидели и стояли как сельди в бочке. Именно тогда Иосиф и заметил невысокую пожилую женщину, беспомощно озиравшуюся в поисках свободного места. Не раздумывая, он поднялся и уступил ей свое.

— Боженька тебе за добро воздаст, — тихо сказала она и, внимательно оглядев худенького парня, добавила: — А ты легкий. Садись прямо в проходе на свой чемоданчик.

Женщину тоже звали Матрена. Разговорились. А позже, уже на перроне Тульского вокзала, она неожиданно сказала:

— Меня легко найти. Я на вахте мужского общежития самоварного завода сижу. Если что — заходи.

Кто бы тогда мог подумать, что случайная попутчица станет для сироты одним из самых близких людей в его жизни…

Родом тетя Мотя была из Белоруссии. Во время коллективизации ее отца признали кулаком — у него была своя мельница.

— Я ведь тут тоже вроде как бывший враг народа, — невесело вспоминала она. — Раскулачили нас после революции. Всех подчистую. И мельницу отняли, и дом. Меня тогда вместе с родней на Колыму сослали. Брат мой, Ванька, там считай что сразу от голодухи помер…

Она тяжело вздохнула и надолго замолчала.

— Меня мамкина сестра спасла. Из Гомеля. Еле выпросила, к себе забрала. А то и мне бы там хана пришла. Родители… долго не протянули. Так и закопали их где-то без креста, без могилы…

Во время войны Мотю, как и тысячи других женщин, мобилизовали на рытье окопов. Сначала работали под Гомелем, потом бригаду стали перебрасывать все восточнее и восточнее — туда, куда отступала Красная армия, бросая уже выкопанные рубежи и спешно готовя новые.

Последний свой окоп она выкопала уже на подступах к осажденной Туле. В этом городе и осталась дальше жить. Устроилась на завод «Штамп», в гальванический цех. Познакомилась с таким же приезжим работягой Василием. Вышла замуж.

— Жили скромно, но дружно, — тяжело вздыхала тетя Мотя, медленно раскачивая головой. — Пока не дернул меня черт согласиться съездить в отпуск на родину…

Женщина замолчала, словно и спустя десятилетия не могла спокойно вспоминать ту поездку.

— Там Василию длинноязыкие бабы про мое прошлое наболтали. Про раскулачивание, про Колыму… Мужика будто подменили. Вроде и коммунистом никогда не был, а кулаков на дух не переносил.

Тетя Мотя невольно дотронулась пальцами до виска, словно все еще помнила ту давнюю боль.

— В тот же вечер избил меня. Я сначала думала — по пьяни. Протрезвеет, повинится, дальше жить будем… А не тут-то было.

Она горько усмехнулась:

— Через пять месяцев сама на развод подала. Так и прожила всю жизнь одна — в комнатушке тесной коммунальной квартиры, бок о бок с двумя соседскими семьями…

В отделе кадров с ним спорить не стали. Наоборот — были рады, что дембель снова вернулся на завод. Правда, кадровичка все же напомнила, что хорошие токари заводу сейчас нужны просто позарез. Но Иосиф настоял на своем и получил направление в цех № 30, где в три смены шла сборка снарядов. Сотрудница отдела кадров детально пояснила, что зарплата сборщиков заметно ниже той, что он когда-то получал токарем. Да и работа предстояла тяжелая — в три смены.

— Ну да ладно… — мысленно смирился Иосиф, машинально поглаживая шею в том месте, где когда-то едва не оставила свой смертельный след раскаленная стружка токарного станка.

На проходной пожилой вахтер долго разглядывал его временный пропуск, потом поднял глаза на шинель с сержантскими лычками и недовольно хмыкнул:

— Ты это… долго тут в форме не ходи. Завод у нас, сам понимаешь, полуоборонный. Секретность соблюдать надо.

Иосиф понимающе кивнул и шагнул за проходную, в знакомый гул промышленного гиганта «Штамп». Над заводской дорогой медленно полз подвесной конвейер, перекинутый между цехами. На нем плыли полированные корпуса тульских самоваров — круглые, пузатые, сияющие на солнце теплым золотистым блеском.

Под сапогами поскрипывал свежий снег. Белые сугробы лежали вдоль заводских дорог, на перилах, крышах цехов и рельсах узкоколейки. Иосиф шел мимо знакомых корпусов и невольно замедлял шаг.

— Недолго вам белеть осталось… — подумал Иосиф, хорошо зная, что уже через час-другой снег покроется темной угольной копотью, заводской гарью и выхлопной сажей бесконечно снующих по территории грузовиков.

В цехе № 30 его встретили буднично и без лишних эмоций — так, словно дембеля в шинелях приходили сюда устраиваться каждую неделю. В тесной конторке с мутным стеклом и запахом машинного масла пожилой мастер мельком просмотрел направление из отдела кадров и что-то размашисто черкнул в журнале.

— Завтра в ночь выходишь. К десяти вечера чтоб был здесь, — бросил он, уже теряя к новому рабочему всякий интерес.

Все происходило быстро, рутинно, почти равнодушно. Огромный завод жил своей привычной жизнью, и судьба очередного рабочего никого особенно не интересовала.

Когда Иосиф вышел из цеха обратно на морозный воздух, внутри почему-то осталось тяжелое чувство неудовлетворенности. Будто он делал что-то не совсем правильное. Словно сворачивал куда-то не туда. Через заводскую дорогу, за клубами пара и сизого дыма, темнел знакомый корпус цеха № 22. Именно там семнадцатилетний сельский парень когда-то начинал свою заводскую жизнь. Там до сих пор работал Степаныч. Там его принимали кандидатом в члены КПСС…

Иосиф остановился и несколько секунд молча смотрел на старый корпус.

— Зайди хоть поздоровайся, — приказал он самому себе. — Все равно рано или поздно встретитесь на проходной. Потом лишних вопросов не оберешься…

В цехе № 22 его встретили совсем иначе. Едва Иосиф переступил порог знакомого корпуса, как сразу с нескольких сторон ему начали махать руками те, кто узнал его даже в армейской форме. Кто-то окликнул по фамилии, кто-то просто радостно свистнул через весь цех. Несколько рабочих тут же подошли пожать руку, а самые близкие — по-свойски обнимали, хлопали по плечам, словно после долгой разлуки вернулся родной человек.

Заводской гул, лязг станков и визг резцов словно на мгновение отступили куда-то в сторону. Иосиф еще не успел направиться к лестнице, ведущей на второй этаж, как по ступенькам ему навстречу уже торопливо спускался начальник цеха Анатолий Ильич Хван. Следом, тяжело дыша и придерживая пуховый платок на плечах, торопилась председатель профсоюза — полная женщина с добродушным раскрасневшимся лицом. Иосиф невольно смутился: он прекрасно помнил ее в лицо, но имя и отчество профсоюзной начальницы напрочь вылетели из головы.

Невысокий и худощавый кореец в темном костюме буквально сиял от радости. Его узкие глаза превратились в две блестящие счастливые щелочки.

— Циммерман! Вернулся! — еще издалека заговорил он, широко разводя руки. — Ну наконец-то! А мы уж боялись, что тебя армия не отпустит!

Подойдя ближе, начальник цеха крепко обнял сержанта, по-отечески похлопал по спине и тут же немного отстранился, внимательно разглядывая погоны на шинели.

— Вон каким стал… Сержант, — с заметной гордостью произнес Хван. — Мы тебя сразу бригадиром поставим.

Иосиф смущенно улыбнулся, но тут же поспешил остудить радость начальника цеха.

— Анатолий Ильич… Я вообще-то уже в тридцатый устроился. Сборщиком. Меня там сегодня оформили.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Хвана. Узкие глаза удивленно распахнулись, а потом в них отчетливо мелькнули разочарование и обида.

— Как это — в тридцатый?! — даже повысил голос начальник цеха. — Мы тебя учили, продвигали… Посылки тебе в армию отправляли. Воспитательницы к тебе ездили, проведывали. А ты, значит, в другой цех ушел? Так порядочные люди не поступают.

Иосиф окончательно смутился и, быстро оглянувшись по сторонам, почти вплотную приблизился к Хвану.

— Анатолий Ильич… Я токарем больше не могу, — тихо признался он. — У меня после той стружки до сих пор внутри все переворачивается. Мне в армии этот кошмар постоянно снился.

Он машинально провел ладонью по горлу.

— Резец тогда откололся… А стружка раскаленная — прямо вокруг шеи. Чуть артерию не перерезало.

Хван несколько секунд молча смотрел на него, а потом неожиданно оживился и даже довольно потер руки.

— Так чего ж ты сразу не сказал?! — почти радостно воскликнул он. — Не надо токарем — пойдешь сборщиком. Но только в наш цех!

Начальник поднял вверх указательный палец, словно объявлял решение государственной важности.

— Мы как раз новую линию по сборке парашютов для снарядов осваиваем.

— А как же мое оформление в тридцатом? — растерялся Иосиф.

— Я сам разберусь. Покажу им там сейчас кузькину мать! — вспыхнул Хван. — Нашлись умники — молодых специалистов переманивать! У нас только одна, утренняя смена, понял? И зарплата — ого-го! В два, а то и в три раза больше, чем они там своим сборщикам платят!..

Попрощавшись с начальником цеха и председателем профкома, Иосиф уже направился было к выходу, как вдруг заметил в стороне Степаныча. Тот стоял чуть поодаль от общей суеты — сутуловатый, в темной рабочей спецовке, с привычно спокойным и немного усталым лицом. Казалось, он специально не лез вперед, давая другим возможность первыми встретить дембеля. Иосиф тут же поспешил к наставнику. Мужчины крепко пожали друг другу руки.